home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



10. Хирургия без боли. Происхождение общего наркоза

На первый взгляд совершенно не кажется, что для открытия или, как некоторые предпочитают выражаться, изобретения общего наркоза понадобился какой-то особый интеллектуальный потенциал или серьезная научная подготовка. Нельзя также сказать, что Лонг, Уэллс или Мортон были одержимы этой идеей. Появление анестезии стало результатом многочисленных исследований, требующих скрупулезных наблюдений, смелости, настойчивости, находчивости и поиска средств усовершенствования своего ремесла, представляющего скорее практический, чем теоретический интерес, – всех качеств более или менее присущих американскому уму, и я думаю то, что искусство безболезненной хирургии родилось именно в нашей стране абсолютно не случайно. Доказательство этой точки зрения я нахожу в том, что не один, а несколько американцев работали над этой проблемой независимо друг от друга и что найденное решение является уникальным достижением наших соотечественников.

Уильям Генри Уэлш, Медицинская школа Джонса Хопкинса

Изобретение общего наркоза стало первым крупным открытием, подаренным миру американской медициной почти полтора столетия назад. По сей день оно остается нашим величайшим вкладом в искусство исцеления. Ни одно из блестящих достижений, совершенных в двадцатом веке, ни одна из наших многочисленных научных побед, удостоенных Нобелевской премии, не затмевает успеха небольшой группы американских ученых. «Группа» в данном случае не совсем подходящее слово, поскольку оно подразумевает определенную слаженность усилий, некое партнерство и консолидацию единомышленников. На самом деле не было не только никакого рода сотрудничества, но все происходило прямо противоположным образом. Единственное, чем были связаны между собой американцы, принимавшие участие в процессе зарождения методов обезболивания, это длительная ожесточенная битва за престиж и монеты, звон которых все еще эхом раздается в лабиринтах времени, несмотря на минувшие сто пятьдесят лет.

Изучение процесса решения этой проблемы, с учетом важности разработки ингаляционной общей анестезии, может вызвать смятение ума и чувств; при этом результатом, скорее всего, будет калейдоскоп имен, дат, претензий и официальных заявлений, а также еще один литературный памятник, подтверждающий предрасположенность человечества к соперничеству и злобе. Стремясь избежать этого, я выбрал путеводную звезду, которой буду придерживаться в своем рассказе: почти никто не станет отрицать, что решающее событие в истории анестезии произошло в центральной больнице Массачусетса 16 октября 1846 года, когда Уильям Томас Грин Мортон продемонстрировал эффективность действия эфира. Именно с этого момента общая анестезия начала свое существование; все, что происходило до этого дня, было лишь прологом, все, что имело отношение к этому открытию, было лишь интерлюдией, и все, что последовало за ним, дальнейшим логическим развитием. Цель этой главы – показать взаимосвязь между событиями тех дней: прологом, интерлюдией и заключительным моментом драмы, а также рассказать о последствиях, оказавших влияние на всех, кто работал над этой проблемой. С того момента началось реальное формирование хирургии как искусства, взял старт значительный прогресс в процессе физиологических наблюдений и открытий в области фармакологии, развитии технологий и последовательном создании инструментальной базы.

Концепция хирургии как специальности, по сути, являлась ключевым фактором, который стал основой для медицинских достижений второй половины девятнадцатого века. С развитием обезболивания, появлением микробной теории, признанием клеточного строения тканей и внедрением современной фармакологии древнее искусство целительства трансформировалось в нечто совершенно новое. Каждая из перечисленных отраслей медицины предъявляла настолько высокие требования к компетентности исследователей, что для большей эффективности потребовалось объединение их усилий. С годами все больше и больше выдающихся врачей того периода начали проводить свои изыскания в специализированных лабораториях и клиниках, фокусируясь на все более узких задачах. Самыми великими клиницистами становились те, кто лучше всех умел пользоваться инструментами, созданными учеными в лабораториях для разрешения проблем их пациентов, а самыми успешными исследователями – те, кто хорошо разбирался в болезнях, которые вызывали особые трудности у их коллег.

Открытие (точнее, изобретение) общего наркоза для использования его в хирургии было первым из четырех великих достижений в процессе трансформации. В отличие от остальных трех, для понимания ее сути не требовалось никакого нового видения, а для широкого ее использования не возникало необходимости в дополнительных помещениях и оборудовании. Человечество веками нуждалось в обезболивании, так что встретило решение этой проблемы с предсказуемым восторгом. Появление анестезии стало шагом вперед, который давно назрел. Фундамент был заложен несколькими десятилетиями ранее, и если открытие и вызвало какое-либо удивление, оно скорее было связано с рядом интуитивных прозрений, торговых сделок и хитросплетением интриг, чем с кропотливыми усилиями ученых.

Открытие наркоза было результатом аберрации в истории врачевания. В начале девятнадцатого века доктора были в отчаянии, не имея способов предотвратить смерть пациентов от болевого шока во время хирургического вмешательства, но они каким-то образом не замечали, точнее, не ощущали запаха погружающего в сон вещества, которое находилось под самым их носом. Вплоть до середины столетия ни один из прошедших достойную подготовку врачей не предпринял ни одного серьезного шага в направлении безболезненной хирургии. Самые квалифицированные специалисты не видели способов решения этой проблемы. В конечном счете, чтобы добыть сокровище, пролежавшее так долго под ногами медиков, потребовались скорее находчивость и интуиция, чем исследования и гипотезы. Обычная эволюционная машина открытий сломалась, и ее пришлось отремонтировать горстке профессиональных ремесленников, причем почти всех из них можно назвать предприимчивыми мастеровыми, но никак не учеными.

Еще вчера общего наркоза не существовало, и уже на следующее утро она обещала спасение всему цивилизованному миру. Ее появление было похоже на божий промысел, но его мессия Мортон не был святым. Как только новость о безболезненной операции распространилась среди нетерпеливых страждущих, он начал работать над закреплением своего приоритета и права считаться своего рода созидающим архангелом. Но стоило подняться шуму вокруг анестезии, появились, по крайней мере, еще четыре претендента на пальму первенства или, как минимум, на часть награды.

Отдельные историки расходятся в своих оценках заслуг различных участников этой саги. Но ни один из тех, кому вообще известен этот самый драматичный эпизод повести медицинского прогресса, не может осознать неоспоримую истину, которая обрела особую ясность в то октябрьское утро 1846 года. Ни одно научное событие не приводило к такому ускорению дальнейшего развития искусства врачевания. Открытие метода обезболивания не встретило никакого скептицизма, в отличие от работ Везалия, Гарвея или Лаэннека. Его сопровождало только счастливое облегчение, что муки прошлых лет остались навсегда позади.

Но задолго до Мортона и связанных с рождением анестезии событий, которые в конечном итоге окажутся весьма трагическими, были тайна, романтика и завораживающая прелесть литературы. С тех пор как осознание впервые вспыхнуло в медленно пробуждающемся разуме человека, он, похоже, всегда искал пути побега от него в состояние первобытной безболезненной бессознательности или в мир фантазии, более приветливой, чем зачастую мрачные реалии повседневной жизни. Шла ли речь о себе или о других, человечество всегда было очаровано ощущением забытья.

Чтобы рассказать о самых ранних из известных нам попыток погружения в сон, я опишу события, которые могут показаться замысловатой смесью фантастики и реальности, вымысла и фактов. Тем не менее основная нить истории и большинство деталей имеют прочную основу: существовали снадобья с особыми свойствами; и если даже они не вполне отвечали предъявляемым к ним требованиям, они и их апологеты оставили нам множество бесценных зарисовок заигрывания с бесчувственностью и миром видений, где историограф и поэт танцуют друг с другом под очаровывающие звуки волшебной музыки.

Начнем мы с поэта, на самом деле с Поэта с большой буквы:

Ни мак, ни мандрагора,

Ни все дремотные настои мира

Уж не вернут тебе тот сладкий сон,

Каким ты спал вчера.

Отелло, акт 3, сцена 3

Состояние полного отсутствия сознания, имевшее практическое значение во все времена, достигалось до относительно недавнего времени либо с помощью разнообразных зелий из растительного сырья, либо психологическими методами, а иногда их комбинацией. Врачи-ботаники семнадцатого и восемнадцатого веков были наследниками традиции древней, как само человечество, позволявшей им найти тот, так сказать, цветок, который может повлиять на состояние сознания. Хотя природу веществ, вызывающих желаемый эффект, стало возможным выяснить только с развитием лабораторной науки, некоторые из современных, наиболее часто используемых обезболивающих препаратов были хорошо известны еще греческим и римским целителям. Древние болеутоляющие средства в основном получали из мака, белены, мандрагоры и, разумеется, получая алкоголь путем брожения. (Слово narcotic само по себе происходит от narke, греческого слова, обозначающего «помрачение сознания», а слово anodyne (снотворное) образовано соединением a(n), что означает «без», и odyne, что переводится как «боль».)

Опиум, называемый слезами мака, производился из сока, полученного из надреза незрелого семенного стручка растения. Капли молочного сока собирали в какую-нибудь емкость и оставляли высыхать на солнце. Полученное вещество было хорошо известно в античные времена и веками использовалось многими выдающимися врачами вплоть до двадцатого столетия. Писатели древности, говоря о вызванном маком сне, обычно использовали популяризированное Вергилием слово «летеон». Два тысячелетия спустя оно снова возникло как название, которое эфиру дал Уильям Мортон, пытаясь сохранить в тайне его истинную химическую формулу.

Благодаря Авлу Корнелию Цельсу у нас есть четкое описание методов использования слез мака и одного способа их приготовления. Сочинение Цельса, которое датируется первым веком нашей эры, является самым древним из сохранившихся медицинских документов после корпуса Гиппократа; оно представляет собой сборник написанных для аристократии того времени трактатов по медицине и другим предметам. Из-за превосходного литературного стиля Цельса его восьмитомник «О медицине», написанный на латыни, стал одной из самых читаемых научных работ эпохи Возрождения, и он до сих пор остается прекрасным источником знаний о греческой медицине, поскольку содержит большое количество информации о целительстве времен Гиппократа и постгиппократовского периода. Цельс писал:


Таблетки, которые облегчают боль, вызывая сон, по-гречески называются anodynes. Не стоит их использовать без острой необходимости, поскольку они содержат мощные наркотики и вредны для желудка. Однако можно применять средство, которое содержит по одной части слез мака и гальбанума, по две части мирры, кастореума[16] и перца. Достаточно проглотить порцию смеси размером с боб.


Цельс также описал метод приготовления пилюль и несколько способов их применения:


Возьмите горсть мака, когда он достиг состояния зрелости, достаточной, чтобы собрать его слезы, положите в сосуд, добавьте столько воды, чтобы она покрывала его полностью и отварите. Выжмите хорошо проваренную массу в сосуд, отбросьте отжатую массу, а в полученную жидкость влейте равное количество виноградного вина. Варите смесь до загустения, затем охладите ее и приготовьте таблетки размером с домашнюю фасоль.

Их можно использовать во множестве случаев. При принятии отдельно или в растворенном в воде виде они вызывают сон. При добавлении в малых количествах к соку руты душистой или виноградному вину они облегчают ушную боль. Растворенные в вине, они останавливают колики. Смешанные с пчелиным воском и эфирным розовым маслом с добавлением небольшого количества шафрана они лечат воспаление вульвы; а растворенные в воде и нанесенные на лоб они останавливают слезоточивость глаз.

В случае, если болезненные ощущения в вульве мешают спать, взять две части шафрана, по одной аниса и миры, четыре части маковых слез, восемь семян болиголова и смешать их в пасту с добавлением старого вина. Дозу размером с лепесток люпина (волчий боб) растворить в трех стаканах воды. Но во время лихорадки применять с осторожностью.


Существует предположение, что «препарат, утоляющий боль, гнев и приносящий облегчение при любой болезни», приготовленный в Одиссее Еленой, дочерью Зевса, был ни чем иным, как опиумом. Независимо от того, шла ли речь об опиуме или о каком-то другом обезболивающем, вполне вероятно, что описанные Гомером «такие хитроумные средства… средства исцеления» не были просто выдумкой, и весьма вероятно, что даже в те далекие времена мак использовался как лекарство для облегчения физической и душевной боли.

Существуют письменные свидетельства использования мандрагоры (точнее, корня мандрагоры), появившиеся раньше сочинений Гомера. Лия, жена библейского патриарха Иакова, как говорит легенда, дала своей сестре Рахель мандрагору, найденную сыном Лии Рувимом, в обмен на ночь блаженства с их общим мужем, во время которой был зачат Иссахар. Поскольку растение с давних времен считалось афродизиаком, способствующим плодовитости, знатоки Ветхого Завета полагали, что Лия использовала его именно с этой целью. Возможно, истина открывается в совсем другом объяснении, основанном на реальных фармакологических качествах препарата, в отличие от ложно приписываемых ему свойств увеличивать мужскую силу. Нет ничего невозможного в том, чтобы услуги Иакова были оплачены наркотиками: подобная ситуация встречается в современной жизни каждый день. В 16-м стихе 30-й главы книги «Бытие» говорится, что Лия сказала своему мужу: «Ты должен войти ко мне; ибо я купила тебя за мандрагоры сына моего».

Корень мандрагоры, или мандрагора, является членом семейства обычного картофеля. У растения короткий стебель, часто разветвляющийся корень и ягоды, напоминающие плоды померанца, которые иногда называют яблоками. Наркотический эффект возникает из-за химического соединения, алкалоида белладонна, который содержится в корне и в меньшем количестве в яблоках и листьях. Вероятно, разветвленный корень при наличии некоторого воображения можно сравнить с соблазнительными округлостями нижней половины человеческого тела, и по этой причине растение считалось любовным зельем и стимулятором мужской силы. Джон Донн намекает на наркотические свойства препарата и якобы антропоморфную форму растения в горькой жалобе на тщетность поисков верной любви и невозможности исполнить другие свои желания:

Нельзя остановить звезду,

Сорвавшуюся с небосклона,

И мандрагора не родит

Тебе дитя из корня-лона.

Не сможет «дьявола нога»

Вернуть прошедшие года.

В переводе Филимона Холланда «Естественной истории» (Historia Naturalis), написанной Плинием Старшим примерно в 77 году, есть такая фраза: «Обычное дело – пить его [сок мандрагоры]… перед операцией по вырезанию, прижиганию, прокалыванию или выскабливанию любой части тела, для того чтобы притупить беспокойство и ощущения, сопровождающие такое экстремальное лечение. Некоторым пациентам достаточно запаха мандрагоры для погружения в сон, что сокращает время процедуры».

Еще в сочинениях Педания Диоскорида можно найти следующее описание применения мандрагоры:


У мужских белых цветов [мандрагоры], которые иногда называют норион, листья крупнее, они широкие, гладкие, как у свеклы, а яблоки в два раза больше, цветом ближе к шафрану, с крепким сладким запахом. Их обычно едят пастухи, чтобы уснуть… Используются в случаях бессонницы, сильных болей и при выполнении операций, включающих разрезы или прижигание, когда хотят, чтобы пациент не чувствовал боль… Для того чтобы они погрузились в глубокий сон и не ощущали боли, следует вдыхать запах яблок, есть их или выпить их сок, обладающий снотворными свойствами.


Диоскорид был греческим хирургом в армии Нерона. Его труды по медицинской ботанике являются авторитетным источником с первого века н. э. В действительности до медицинских достижений шестнадцатого и семнадцатого веков работы Диоскорида были фундаментом, на котором строились фармакология и медицинская фармация западных стран. Его книга «О лекарственных веществах» содержит почти все знания в области ботаники, собранные за полтора тысячелетия, и является одним из классических произведений медицинской литературы. Благодаря красоте изданий переводов рукописи на различные языки они также относятся к классике истории искусства. Хотя авторство слова «наркоз» традиционно приписывается Оливеру Уэнделлу Холмсу, первым его использовал Диоскорид. Снова ввел это слово в обращение Куисторп в 1719 году; практиками гипноза оно употреблялось в девятнадцатом веке, до того, как Холмс предложил его Уильяму Мортону в качестве подходящего термина для его нового изобретения. Белена черная (Hyoscyamus niger) – другое растение, обладающее успокоительным или анестезирующим действием, которое обусловлено наличием в его составе алкалоида белладонна. Из-за опасных свойств препарата его часто использовали, чтобы травить мышей. Диоскорид описал метод окуривания дерева жженой беленой: под действием наркотика птицы, еще живые, падали на землю, их легко ловили и приводили в чувство, поднося к их ноздрям дистиллированный уксус.

Диоскорид также писал об употреблении различных спиртосодержащих микстур для анестезии. Он рекомендовал, например, давать пациентам 60 мл крепкого вина перед операцией по удалению камней или прижиганию. В шестнадцатом и семнадцатом веках при выполнении получивших большее распространение ампутаций и других хирургических процедур для снижения чувствительности и осознанности больного часто полагались на опьянение. Среди других, реже применяемых средств были соки шелковицы и дикого салата, а также смолистые и ароматические компоненты хмеля, даже в неферментированном состоянии. Так в народном фольклоре хмель стал тесно ассоциироваться с сонливостью, и целители рекомендовали пациентам, страдающим бессонницей, спать на набитых этим растением подушках.

В Средние века самым популярным методом введения человека в состояние наркоза были так называемые снотворные губки Spongia somnifera. Историки обнаружили их описание в рукописях, датируемых девятым веком. В двенадцатом веке Николай Салернский описал ингредиенты, входящие в состав зелья: опиум, белена, сок шелковицы, семена салата, болиголов, мандрагора и плющ. Свежую морскую губку пропитывали этой смесью и оставляли «в жаркий день на солнце до полного испарения жидкости». Когда требовалось ее использовать, губку окунали в воду. В средневековых рукописях рекомендовалось подносить ее к ноздрям пациента, поэтому предполагалось, что речь шла о некой форме ингаляционного наркоза, но существуют также убедительные доказательства употребления во многих случаях зелья внутрь. Для вывода из такого наркоза использовали сок корня фенхеля или уксус.

В литературе того периода немало сюжетов со снотворными средствами. Например, в одной из историй, рассказанных в «Декамероне» Боккаччо, пораженную гангреной ногу оперируют, усыпив больного таким зельем. В «Трагической истории о Ромео и Джульетте», написанной в 1562 году Артуром Бруком, есть эпизод, где монах Лоуренс описывает Джульетте некую сильнодействующую жидкость:

Давным-давно известен мне рецепт:

Из смеси пряных трав и неких корешков

Заделать тесто и испечь, как хлеб,

И в мелкую муку лепешку измолов,

Смешать ее с водой или с вином,

Больному дать. И полчаса спустя

Забудется он непробудным сном,

Лишившись чувств и отдых обретя.

Безусловно, эта поэма послужила источником для создания Шекспиром трагедии «Ромео и Джульетта». В первой сцене четвертого акта поэт настолько точно описывает результат воздействия «этого дистиллированного напитка», что невольно приходит в голову, что он либо лично был свидетелем его употребления, либо узнал об этом, как говорится, из первых рук. Описание использования опиатов можно найти в произведениях Марлоу, Мидлтона, Донна и других английских писателей того времени.

Величайшие достижения в фармакологии анестезии были сделаны в темные века Средневековья, в период тотального застоя научной мысли. Вдобавок ко всем хорошо известным причинам интеллектуальной стагнации того периода еще два конкретных фактора препятствовали совершенствованию методов наркоза: богословское учение о том, что боль служит Божьим целям и поэтому ее нельзя облегчать, – эту концепцию особенно важно было опровергнуть во время кампании Джеймса Симпсона по организации акушерской анестезии несколько веков спустя; а также обычная неопределенность в дозировке, силе воздействия и даже свойствах активных ингредиентов в растительных компонентах, что не позволяло стандартизировать результат. К наркотическим средствам относились – и совершенно справедливо, – как к весьма опасным препаратам. После того как эпоха Ренессанса миновала, снотворные губки и подобные им опасные средства стали использоваться все реже и реже; к началу семнадцатого века они по большому счету остались в прошлом, хотя спиртосодержащие микстуры были по-прежнему популярны. Одно из последних упоминаний о наркотических смесях в английской литературе можно найти в IV акте трагедии Томаса Мидлтона «Женщины, остерегайтесь женщин» (1657):

И как не жаль стареющим хирургам

Лишать несчастного руки или ноги

Они проявят все свое искусство

Пока больной в глубоком забытьи.

Для дальнейшего развития методологии общего наркоза требовалось внедрение новых средств и подходов, основанных на реальных научных данных. Однако незадолго до того, как эти шаги были предприняты, на сцену вышел лжемессия, который предложил лечить болезни и усмирять жестокость нравов некой космической энергией, которую он называл животным магнетизмом.

Звали авантюриста Антон Месмер. Его прием, известный под названием месмеризм, представлял собой форму гипноза, посредством которого медицина обращалась к иррациональной части человеческого сознания. Его методы, паранаучные в лучшем случае и безумные – в худшем, похоже, заворожили не только множество доверчивых пациентов, но также некоторых здравомыслящих исследователей, работавших в больнице при колледже Лондонского университета. Под руководством Джона Эллиотсона, профессора практической медицины, была предпринята попытка подвести принципиальную основу для экспериментов, в которых с помощью гипноза индуцировалось обезболивание во время хирургической операции. С разной степенью успеха методика применялась практикующими врачами, но, в конце концов, была окончательно отвергнута по причине ее неэффективности, когда Уильям Мортон открыл снотворные свойства эфира. Интересно, что некоторые авторы, писавшие о медицинском гипнозе, использовали слово «анестезия» для обозначения его воздействия.

(Из вышесказанного не следует делать вывод, что я пренебрежительно отношусь к возможностям гипноза в медицине. Хотя в истоках гипноза можно обнаружить немало забавного, к этому явлению следует относиться очень серьезно: из безумных идей могут родиться ценные теории и полезные методики. Именно так случилось с гипнозом.)

Научные изыскания, которые приведут к рождению общего наркоза, включали два параллельных, иногда пересекающихся направления исследований, а именно: область химии и физики газов, с одной стороны, и физиологию дыхания – с другой. Список ученых, внесших значительный вклад в изучение необходимых дисциплин, включает имена, хорошо известные благодаря достижениям их обладателей в других областях науки, как правило, не имеющих отношения к клинической медицине; среди них Джон Дальтон, Джозеф Пристли, Антуан Лавуазье, Джеймс Уатт, Хамфри Дэви и Майкл Фарадей.

Изучением химических и физических свойств газов занимался Джозеф Пристли (1733–1804), министр-нонконформист с острыми политическими взглядами, чьи заслуги особенно примечательны тем фактом, что он не получил даже элементарного научного образования, хотя говорить о каком-то серьезном обучении фундаментальным дисциплинам в Англии восемнадцатого века вообще вряд ли приходится. Хотя самостоятельное изучение предметов вызывало впоследствии некоторые трудности с созданием теоретических концепций, это не помешало ему описать окись азота в 1772 году, выделить кислород в 1774-м и преподнести миру несравненный дар – рецепт изготовления содовой воды.

Когда стала широко известна работа Пристли о газах и Лавуазье сделал свое единственное открытие, изучив природу кислорода и его роль в процессе дыхания, воодушевленные открывшимися перспективами врачи начали искать способы применения новых знаний для лечения различных заболеваний, особенно туберкулеза легких. Они не догадывались, что недостаточное развитие науки того времени не позволит им воплотить в жизнь свои надежды. Важную роль в создании этого движения сыграл Томас Беддоус: результатом его интереса к терапевтическим ингаляциям стало основание Бристольского медицинского Пневматического института в Англии в 1798 году. Великий Джеймс Уатт разработал большую часть приборов для этого учреждения. Для него, безусловно, значительным стимулом была личная трагедия – его сын был на пороге смерти от туберкулеза. Первым руководителем экспериментальной части исследований был назначен двадцатилетний Хамфри Дэви. Говорят, что новый работодатель Беддоус выкупил Дэви, служившего по контракту у хирурга-аптекаря в Пензансе, что стало его величайшей заслугой перед наукой. В течение года после вступления в должность в институте Дэви описал опьяняющий эффект от вдыхания окиси азота. Экспериментировать с этим газом он начал самостоятельно еще в 1795 году, когда ему было всего семнадцать лет.

Не ограничившись изучением воздействия окиси азота на себе и на животных, Дэви расширил свои исследования на самую необычную из известных когда-либо группу подопытных, состоящую из лидеров интеллектуальной элиты Бристоля, куда вошли Сэмюэл Тейлор Кольридж, Роберт Саути и Питер Роджет. Проведя ряд четких экспериментов, а также использовав данные наблюдений над собой, Дэви написал книгу, которая стала классикой в истории науки, – «Исследования химические и философские; прежде всего, окиси азота, или связанного воздуха и его вдыхания». Автору было двадцать два года, и публикация этой работы в 1800 году ознаменовала его первый серьезный вклад в науку и положила начало необыкновенно плодотворной карьере. У Дэви был талант излагать свои мысли ясно и образно, что делало его популярным лектором и утонченным поэтом-любителем; Кольридж говорил, что если бы «он не был лучшим химиком, то стал бы первым поэтом своего века». Возможно, это был лишь великодушный комплимент хорошего друга, но описание его исследований не только проливает свет на предмет его наблюдений, но и обнаруживает его выдающийся литературной дар. Так он рассказывает об обезболивании, которое испытал на себе, вдыхая окись азота:


Однажды, когда у меня болела голова от расстройства желудка, я мгновенно избавился от нее с помощью внушительной дозы газа; хотя она вернулась позже, значительно слабее. В другом случае не такая сильная головная боль полностью прошла после употребления двойной дозы газа.

Сразу после вдыхания газа уходит сильная физическая боль, и у меня было немало возможностей удостовериться в этом.

После удаления больного зуба, который называется зубом мудрости, у меня началось обширное воспаление десны, сопровождающееся сильной болью, которая в равной степени мешала и отдыху, и работе.

В тот день, когда боль была особенно невыносимой, я вдохнул три большие дозы окиси азота. Боль всегда утихала после первых четырех или пяти вдохов; я, как обычно, с удовольствием и нетерпением предвкушал облегчение, которое не наступало несколько минут. После того как я очнулся, вернулись прежние ощущения, и мне показалось, что боль стала после эксперимента еще сильнее.


Бывший помощник хирурга не мог не оценить возможность использования такого обезболивающего эффекта в хирургии. В разделе книги под названием «Выводы» Дэви позволил себе следующее предположение:


Поскольку окись азота среди разнообразных свойств обладает способностью облегчать физическую боль, ее, вероятно, можно успешно использовать во время хирургических операций, не связанных с большим кровотечением.


Мысль, выраженная в заключительной части цитаты, демонстрирует, что Дэви считал, хотя и не получил подтверждения этому факту в своих экспериментах, что окись азота усиливает скорость циркуляции крови. Справедливость его интуитивной догадки была доказана практически сразу после того, как использование наркоза получило широкое распространение; и в наши дни, в тех редких случаях, когда применяется окись азота, хирурги сетуют на увеличение кровотечения в области оперируемого участка. Похоже, что газ вызывает этот эффект за счет повышения давления в периферических венах. Я знаю много опытных анестезиологов, которые пациентам с тонкими сосудами дают вдохнуть порцию окиси азота перед введением иглы в вену, вследствие чего она наполняется кровью и становится более выпуклой.

Хотя Дэви, бесспорно, был первым, кто указал на возможность применения окиси азота для ингаляционной анестезии, ни он, ни современное научное сообщество не осознали значения этой идеи. Сам он вскоре перестал заниматься пневматическими исследованиями, оставил в 1801 году свою должность в медицинском Пневматическом институте и стал директором химической лаборатории в недавно созданном Королевском институте в Лондоне. С этого момента он вел разработки только в далеких от медицины областях химии и физики. Если бы он не направил свою энергию в другое русло, возможно, он сделал бы следующий решающий шаг и стал первооткрывателем ингаляционной анестезии. Обычный эволюционный процесс развития медицинской науки пошел бы, таким образом, своим чередом и эта глава была бы намного короче, но гораздо менее интересной.

Что касается Беддоуса и его искренней попытки совершить революцию в терапевтических методах лечения, увы, из этого ничего не вышло. Несмотря на выдающиеся способности Уатта и Дэви, бристольская лаборатория не предложила ни одного нового терапевтического метода. В 1952 году в своей бэмптонской лекции в Колумбийском университете Джеймс Б. Конант привел историю короткого существования медицинского Пневматического института в качестве иллюстрации того, как личный опыт и здравый смысл благонамеренных наивных исследователей может завести их в тупик, если они оказываются не в состоянии облачить свои невнятные идеи в термины, которыми оперирует современная наука. По словам Конанта, «хорошо, что никто не пострадал; хотя, очевидно, никто и не вылечился. Но доктор Беддоус не был шарлатаном. Его даже можно назвать, с некоторой долей снисходительности, химиотерапевтом, опередившим свое время на сто пятьдесят лет и взявшим на вооружение неподходящее химическое вещество».

Тем не менее результаты экспериментов Дэви с окисью азота имели большое, хотя и косвенное, влияние на историю анестезии. Ибо именно благодаря разработкам Пневматического института слово «газ» вошло в научный сленг. Саути описал свои ощущения от применения окиси азота как «совершенно новые и восхитительные». Обладающий ярким воображением Кольридж, еще не испорченный опиумом, рассказывал, что, вдохнув газ, почувствовал «невероятно приятное тепло во всем теле» и желание «смеяться над теми, кто находился рядом». Другим посетителям института Беддоус и Дэви предлагали испробовать воздействие пара, чтобы получить новые данные. Вскоре об окиси азота, или веселящем газе, как его впоследствии назвали, сложилось мнение как об абсолютно безвредном и весьма забавном развлечении, и вечеринки с веселящим газом стали обычным явлением среди студентов вузов и некоторых «свободомыслящих» кругов общества.

В это же самое время были получены некоторые данные об эфире. Принято считать, что лабораторная химия получила развитие только в последние два столетия, и тот факт, что эфир был впервые синтезирован в 1540 году, может показаться неожиданностью. Открытие принадлежит двадцатипятилетнему прусскому ботанику Валериусу Кордусу (1515–1544), умершему через четыре года после своего изобретения. Посредством дистилляции из так называемого «купоросного масла» (серной кислоты) и «винного спирта» (этилового спирта) Кордус получил «сладкий купорос» (серный эфир, фактически диэтиловый эфир), изменивший историю медицины.


Врачи.

Реклама разъездной демонстрации воздействия веселящего газа: «Большая демонстрация эффекта воздействия, производимого вдыханием окиси азота или веселящего газа, состоится в субботу вечером 15 октября 1845 года. Подготовлено тридцать галлонов (около 136 литров) газа, и каждый, кто пожелает из зрителей, сможет испытать его на себе. И т. д.


В течение следующих трех столетий ряд других химиков синтезировали сладкий купорос, в их числе был Роберт Бойль в 1680 году и даже Исаак Ньютон в 1717 году. Немецкий химик Иоганн Август Зигмунд Фробен, который, судя по всему, работал в лаборатории Бойля, назвал жидкость серным эфиром, вероятно, из-за чрезвычайной неустойчивости, вследствие которой она испаряется в течение нескольких мгновений контакта с воздухом. Наконец, в 1819 году Джон Далтон опубликовал финальную работу с описанием физических и химических свойств вещества под названием «Мемуары о серном эфире».

По-видимому, наблюдатели и до начала девятнадцатого века замечали, что эфир вызывает вялость и сонливость. Уже в 1818 году в ежеквартальном журнале «Наука и искусство» появилось описание эффекта, которого можно добиться, вдыхая его пары; при этом особенно подчеркивалось, что «производимое им воздействие подобно влиянию на организм окиси азота». Хотя эта статья публиковалась анонимно, обычно ее авторство приписывается Майклу Фарадею, которому в то время было двадцать шесть лет. Последствия вдыхания эфира были также хорошо известны Томасу Беддоусу и Хамфри Дэви, испытавшим на себе эффект его воздействия.

Не только серьезные исследователи знали о характере влияния паров эфира, и подобно тому, как события развивались с окисью азота, вечеринки с веселящим газом вскоре стали весьма популярной формой социального эскапизма. Странствующие «профессора» в конных повозках доставляли радость газового опьянения в небольшие города Европы и Америки в виде передвижных демонстраций, на которых жаждущие местные жители платили деньги за различное количество вдохов веселящего вещества или эфира к удовольствию наблюдающих за ними друзей. Доллары, фунты и франки, потраченные на покупку нескольких бутылок окиси азота, приносили хорошую прибыль бродячим «химикам», которые представляли достижения «эфемерной» науки для просветления их восторженной аудитории.

В конце концов, кто-то из медиков должен был понять, какие бонусы можно извлечь из такого воздействия газа на организм человека. Трудно поверить, что очевидное снижение чувствительности, которое они имели возможность наблюдать на таких представлениях, не наводило на мысль, по крайней мере, хоть кого-то из сельских врачей, об использовании оксида азота в качестве наркоза при хирургическом вмешательстве. И все же нет никаких серьезных доказательств, что кто-нибудь еще, кроме одного хирурга, хотя бы попытался испытать один из двух газов в своей работе. Этот человек получил настолько фундаментальную медицинскую подготовку, что она позволяла ему встать на одну ступень с самыми квалифицированными специалистами-практиками в Соединенных Штатах, исключая тех, кто имел возможность учиться в Европе. Он увидел возможность попробовать что-то новое, и он сделал это.

Существует определенная целесообразность в том, что профессиональное обучение Кроуфорда Уильямсона Лонга (1815–1878) включало в себя весь спектр медицинских знаний, доступных в южных и западных штатах США в средней трети девятнадцатого века. Хотя каждый, кто называл себя врачом, должен был получать лицензию того штата, в котором он практиковал, от кандидата на приобретение разрешения не требовалось иметь степень доктора медицины. На самом деле, у большинства из них ее не было. Подавляющая часть претендующих на прохождение устных квалификационных экзаменов, организуемых уездными медицинскими обществами, обучались по так называемой системе наставничества, в основном предполагавшей четырехлетнюю стажировку в качестве помощника старшего врача. Если студент посещал лекции в одном из медицинских колледжей страны, ему разрешалось сократить стажировку на один год; и лишь те немногие, кто обладал официальной степенью американской или европейской медицинской школы, имели привилегию сразу приступать к практике.

Система наставничества опиралась на многовековые принципы, руководствуясь которыми ремесленники овладевали своими профессиями во всех западных странах. При стоимости обучения около ста долларов в год студент, как правило, жил вместе с семьей своего учителя, выполняя не только рутинные профессиональные обязанности ассистента врача, но и помогал по хозяйству. За оговоренный период преподаватель передавал ему все свои, как правило, не очень обширные знания, принимая во внимание тот факт, что типичный наставник и сам не имел нормального образования, к тому же в то время в Америке медицина в целом находилась на относительно примитивном уровне. По сути, называть тех лекарей громким словом «профессионал» вообще было большим преувеличением. По правде говоря, специальность лекаря была ненамного более уважаема обществом, чем, к примеру, занятие фермерством, не говоря уже об отсутствии возможности заметного улучшения финансовых перспектив. Лестер Кинг, историк Американской медицинской ассоциации (АМА), считал, что практическая медицина того времени представляла собой не более чем «превосходное ремесло». Именно для того, чтобы поднять этот промысел до статуса профессии, повысив уровень стандартов образования и этических принципов, в 1846 году был основана АМА.

В 1835 году Кроуфорд Лонг окончил колледж Франклина, получивший в Афинах разрешение на учреждение за пятьдесят лет до этого. В настоящее время это Университет Джорджии. В течение года он преподавал в школе своего родного города Даниэльсвилля, а затем несколько месяцев проходил обучение у доктора Джорджа Р. Гранта в Джефферсоне. Несмотря на то, что короткий период стажировки, возможно, имел свои преимущества, скорее всего, такая система подготовки соответствовала мнению, выраженному в 1832 году Даниэлем Дрейком, великим врачом и педагогом, трудившимся в долине Миссисипи: «Врачи Соединенных Штатов преступно невнимательны к обучению своих учеников, и… это одна из причин, замедляющих развитие профессии и ограничивающих повышение ее статуса. Исключения… встречаются довольно часто, особенно в крупных городах; но они по-прежнему остаются лишь исключениями».

Каким бы ни было качество кратковременного обучения у доктора Гранта, Лонг скоро осознал, что нуждается в более универсальном медицинском образовании, и, вскочив в седло, отправился туда, где мог его получить. Его путь пролегал через горы на западе Северной Каролины и Восточного Теннесси, сквозь лесные угодья, скрывающие не только уединенные общины в глухих поселениях, но и враждебные индейские племена, которые по-прежнему обитали в тех районах. Наконец через несколько недель он прибыл в Лексингтон в штате Кентукки, где поступил на медицинский факультет Университета Трансильвании, отметивший к тому моменту тридцать шестую годовщину своего основания и процветания, в списке которого тогда числилось двести шестьдесят два студента. Но даже эта самая передовая на юге страны медицинская школа не отвечала требованиям Лонга в отношении качества научной подготовки, и в 1838 году он отправился на север, чтобы поступить в Университет Пенсильвании, старейшую медицинскую школу Америки, где работали лучшие преподаватели страны.

Как говорится в биографии, написанной в 1928 году дочерью Лонга Френсис Лонг Тейлор, именно в студенческие годы в Филадельфии ее отец впервые побывал на вечерах с презентацией эфира и веселящего газа, узнав об одурманивающем влиянии этих веществ не от профессора в классе, а от странствующих шоуменов, дающих публичные лекции по химии. Однако, написав об этом, она недооценила глубину знаний своего отца в области современной науки. Под влиянием выдающегося специалиста и политического деятеля Бенджамина Раша, несколько членов медицинского факультета школы провели исследования в области пневматической медицины, прочитали ряд лекций и написали работы о свойствах окиси азота и эфира. Натаниэль Чапман, профессор, преподававший Лонгу теоретическую и практическую физику, в 1831 году опубликовал в своей книге «Элементы терапии и фармакологии», наверное, лучшее из дошедших до нас описаний клинического использования эфира, сделанных до открытия общего наркоза.

Получив медицинскую степень в 1839 году, молодой врач восемнадцать месяцев «слонялся по больничным палатам» в Нью-Йорке, как и многие из его северных коллег, продолжавших обучение в крупных больницах Франции и Англии. Было несколько врачей-южан, так же, как Кроуфорд Лонг, получивших подготовку для самой высокопрофессиональной клинической работы и страстно желавших вернуться в Филадельфию на практику. Но привязанность к отцу привела его назад в Джефферсон, в Джорджию, где он в 1841 году купил практику своего бывшего наставника Джорджа Гранта. На тот момент ему было двадцать пять лет.

Курс обучения медицине Кроуфорда Лонга описан здесь не только потому, что он характеризует типичный способ получения образования, которому следовали американские врачи того времени; важно также подчеркнуть, что подавляющее большинство практикующих врачей на своем профессиональном пути не ограничивались успешным прохождением общепринятой системы наставничества. В отношении образования Лонг получил лучшее, что могла предложить молодая страна. О нем часто говорят, как о заурядном сельском враче, которому однажды случайно посчастливилось применить в своей работе эфир. На самом деле он был высококвалифицированным специалистом с отличным знанием клинической медицины и экспериментальных научных методов, получившим прекрасное образование и склонным собственными практическими исследованиями проверять свои идеи и догадки. Как видно из цитаты, которая открывает эту главу, даже обладающий недюжинным интеллектом Уильям Генри Уэлч, похоже, не смог по достоинству оценить заслуги Лонга перед современной наукой.

Знающий свое дело и представительный молодой врач скоро стал популярным в окрестностях Джефферсона и приобрел много друзей, готовых к смелым интеллектуальным экспериментам и рискованному новаторству. Неудивительно, что они сначала заинтересовались веселящим газом, а затем и эфиром. Несколько раз Лонг и его друзья использовали эфир и имели возможность наблюдать тот же эффект, что Фарадей и Дэви, а именно: те, кто вдохнул достаточное количество паров, «не чувствовали боли» от удара или при падении. Не найти лучшего примера для применения максимы Пастера, в которой он утверждает, что «в области наблюдений случай благоволит только подготовленному уму», чем к случаю с высококвалифицированным образованным врачом и его экспериментальной работой.

Ранней весной 1842 года Лонг сделал одному из своих пациентов весьма привлекательное предложение. Молодой человек по имени Джеймс Венебл в течение некоторого времени пытался набраться смелости для удаления двух кист с задней части шеи, но продолжал медлить из-за страха перед болью. Зная, что Венебл имел опыт вдыхания эфира, его врач предложил ему с целью обезболивания дышать через смоченное летучей жидкостью полотенце во время операции. Пугливый пациент отнесся к затее скептически, но согласился пойти на этот эксперимент при условии, что будет удалена только одна киста. Не оставив ему времени на изменение решения, Лонг прооперировал больного в тот же вечер, 30 марта 1842 года. Венебл был настолько впечатлен легкостью, с которой все произошло, что через два месяца избавился и от второй кисты.

Воодушевленный этим успехом, в июле Лонг применил эфир при ампутации больного пальца ноги у парнишки, бывшем у него в услужении. Семь лет спустя он написал о том, что со времени первой процедуры он ежегодно оперировал одного-двух пациентов, используя обезболивание парами эфира. Лонг сообщал об этих случаях в качестве аргумента в споре, который к тому времени превратился в бурю оскорбительной полемики, связанной с вопросом, кто и когда изобрел анестезию. К сожалению, он решил претендовать на авторство спустя три года после триумфа Уильяма Мортона в Бостоне. Даже тогда он оставался слишком сдержанным в своей самопрезентации, написанной им только благодаря непрекращающимся увещеваниям друзей, которые не могли спокойно наблюдать, как он молчаливо страдает от того, что истинного первооткрывателя анестезии в хирургии несправедливо игнорируют. Он не поддавался на уговоры опубликовать свою работу до тех пор, пока впервые не отправился в медицинский колледж Джорджии в Огасте, чтобы выступить перед факультетом с рассказом о своем опыте работы с эфиром в течение семи лет. Кроуфорд Лонг не любил споры. В последующие годы непрекращающихся обвинений и оскорблений его образцовое поведение будет единственным примером благородства на грязном поле боя.


Далее роль Лонга в конфликте из-за авторства общего наркоза будет описана более подробно. На данный момент достаточно отметить, что несомненный факт его приоритета не означает, что ему принадлежит заслуга открытия безболезненной хирургии. Рассказ о нем уводит нас от основной линии повествования. Поскольку, несмотря на авторитет, которым обладал Мортон, никто никогда не осмеливался применить анестезию в процессе хирургического вмешательства, как это сделал Лонг; но медики не воспользовались его опытом, не веря в подобное чудо. Все изменил Уильям Томас Грин Мортон в одно знаменательное осеннее утро в Бостоне.

Получив прекрасное медицинское образование, обладавший изощренным умом и мощной интуицией, Лонг был идеальной кандидатурой, хоть и не в лучшем месте, для преодоления недальновидности своих собратьев и открытия новой эры безболезненной хирургии. К сожалению, он пропустил подачу. Если бы он продолжил использовать эфир в своей клинической работе и опубликовал свои данные раньше, рассказ о рождении общей анестезии достиг бы кульминационной точки в этом месте. Причины, по которым Лонг не проявил необходимой настойчивости, не ясны, но в чем бы ни было дело, возникла ситуация, подобная случаям ренегатства Дэви в отношении других проектов, когда благоприятная возможность была им упущена.

Лонг, без сомнения, был единственным из врачей, осознавшим обезболивающий эффект воздействия обоих газов, и одним из многих клиентов поставщиков веселящих паров. Среди наиболее успешных и предприимчивых торговых агентов был некто Гарднер Куинси Колтон, гастролирующий лектор, имевший какое-то медицинское образование и путешествовавший по Новой Англии, демонстрируя чудеса электричества и влияние газа окиси азота в тот момент, когда Лонг начал использовать эфир в хирургии. Он прибыл в Хартфорд, штат Коннектикут, 10 декабря 1844 года и тут же поместил рекламу в местной газете The Courant.

В тот же вечер преуспевающий молодой стоматолог Гораций Уэллс привел свою жену Элизабет на шоу с демонстрацией веселящего газа. Во время представления один из добровольцев ударился ногой о деревянный диван, находясь при этом под воздействием вещества. Хотя ранение было достаточно сильным и сопровождалось кровотечением, он не чувствовал никакой боли, пока воздействие окиси азота не прошло. Этот факт не ускользнул от внимания Уэллса, и сразу же после окончания спектакля он обратился к Колтону с просьбой принять участие в эксперименте, чтобы проверить, можно ли безболезненно удалить зуб, если субъект будет находиться под успокаивающим влиянием газа. Они отправились в кабинет стоматолога, где его коллега по имени Риггз избавил Уэллса от одного из моляров, предварительно погрузив его в сон с помощью нескольких вдохов паров газа. Очнувшись от безболезненного забытья, целеустремленный Уэллс не мог думать ни о чем, кроме преимуществ, которые получат его пациенты с воспаленными деснами, и ликующе воскликнул: «Да, это новая эра в удалении зубов!» Находился ли он по-прежнему под парами веселящего газа или просто был не способен видеть будущее дальше собственных челюстей, но он, похоже, не осознал значение произошедших в тот вечер событий.

Ограниченность такого восприятия продлилась недолго. Он узнал у Колтона, как готовить окись азота, после чего начал вместе с Риггзом применять его в своей работе. В течение месяца он успешно извлек без боли пятнадцать зубов и почувствовал, что готов представить свой метод «соответствующим лицам», которые знают, как надлежащим образом провести эксперимент и использовать новое открытие.

В феврале 1845 года Уэллс отправился в Бостон, который уже тогда был одним из центров передовой научной мысли в Америке. Чтобы получить возможность представить свое открытие ведущим хирургам этого города, он обратился за помощью к своему бывшему ученику Уильяму Томасу Грину Мортону, с которым они раньше вместе работали. Мортон познакомил Уэллса с докторами Джорджем Хейвордом и Джоном Коллинзом Уорреном. Последний, служивший главным хирургом в центральной больнице Массачусетса, пригласил Уэллса в Гарвардский студенческий медицинский класс на лекцию, посвященную возможностям окиси азота в хирургии, чтобы продемонстрировать его практическое применение на случае ампутации ноги. Но пациент отказался от такой операции, вероятно, предпочитая пережить несколько минут боли и не рискуя вручить свою жизнь в руки неизвестного дантиста с мешком загадочных газов. После нескольких дней ожидания было решено собрать учащихся-медиков и предложить удалить зуб кому-нибудь из студентов-добровольцев. О том, что произошло дальше, Уэллс писал почти два года спустя, 9 декабря 1846 года, в письме редактору журнала The Hartford Courant, которое стало его первым залпом в битве за приоритет:


Большое количество студентов и несколько врачей пришли, чтобы наблюдать за операцией – один из них был пациентом. К сожалению для эксперимента, газовый баллон по ошибке убрали слишком рано, и объект был лишь частично под влиянием газа при извлечении зуба. Он засвидетельствовал, что испытывал некоторую боль, но не такую сильную, как обычно при подобной операции. Поскольку другого пациента для повторения эксперимента не было, некоторые выразили мнение, что все это было надувательством (это была вся благодарность, которую я получил за безвозмездно оказанную услугу), и я соответственно уехал на следующее утро домой.


Фраза «Некоторые выразили мнение, что все это было надувательством» была явным преуменьшением. На самом деле, произошедшее было первым в череде бедствий, которые в конечном итоге привели Горация Уэллса к разорению. В тот самый момент, когда он вытащил зуб у своего добровольца, молодой человек отдернул голову назад и закричал от боли. Скорее всего, нетерпеливый дантист дал пациенту вдохнуть недостаточное количество газа, чувствуя слишком сильное нервное напряжение, находясь в центре незнакомого амфитеатра и выступая перед скептически настроенными зрителями, среди которых были самые выдающиеся врачи Бостона. И хотя после того, как действие газа полностью прошло, пациент говорил, что ощущал лишь небольшую боль, ущерб был нанесен. Бедный Уэллс вышел из зала под насмешливое уханье и свист собравшихся зевак. Среди эпитетов, раздававшихся в его ушах, слово «надувательство» было одним из наименее неделикатных. Он покинул Бостон, потерпев поражение, чувствуя себя униженным и опозоренным. Процитированное выше письмо было написано человеком, глубоко раненным психологически. Неудачное выступление в Массачусетской центральной больнице оказало негативное влияние на состояние духа Горация Уэллса. Сразу же по возвращении из Бостона он выставил свой дом на продажу, а через несколько месяцев уступил свою практику доктору Риггзу.

После испытанного унижения и разочарования Уэллс не мог дальше практиковать как стоматолог и направил всю свою энергию и нервное возбуждение на прибыльные проекты другого рода, хотя и со скромным успехом. Шли месяцы, но горечь из-за разрушенных перспектив не покидала его. Но, несмотря на это, в нем оставалась капля надежды на то, что его эксперименты с окисью азота еще могут привести к каким-то положительным результатам; например, какой-нибудь хирург из другого города может оценить по достоинству идею Горация Уэллса и осознать, что он заслуживает еще одного шанса. И вот поздним октябрьским утром 1846 года до него дошла сокрушительная новость о том, что его мечте не суждено сбыться. Сообщение пришло в форме письма от Уильяма Мортона:


Друг мой, Уэллс. Уважаемый сэр, я пишу, чтобы информировать вас о том, что обнаружил препарат, при вдыхании которого человек погружается в крепкий сон. При этом процесс засыпания занимает всего несколько мгновений, а продолжительность сна может регулироваться по желанию. Пока пациент находится в таком состоянии, можно выполнить сложнейшие хирургические или зубоврачебные манипуляции, и он не почувствует никакой боли. Я усовершенствовал методологию и теперь собираюсь разослать препарат и предоставить права на его использование другими врачами в их практике, в городе, округе или штате. Я пишу Вам с целью узнать, не хотите ли Вы посетить Нью-Йорк и другие города, чтобы принять участие в акции. Я использовал состав более чем в ста шестидесяти случаях удаления зубов, а также по приглашению ассистировал на операциях в Массачусетской центральной больнице, и всегда успешно.


Письмо было датировано 19 октября 1846 года. Тремя днями позже Мортон открыл эру общего наркоза, успешно применив эфир во время операции, которую делал Джон Коллинз Уоррен. В один момент у Уэллса украл награду и тут же предложил ему жалкую второстепенную роль в этой истории неблагодарный протеже, которому он сам изложил свою концепцию безболезненной хирургии. Его отчаяние усугублялось тем, что Мортон увел у него из-под носа не только славу, но и золото, поскольку, как следовало из письма, он уже начал активную маркетинговую кампанию по продаже прав на свое изобретение.

Уэллсу нечего было ответить на уничижительное письмо Мортона, о триумфе которого уже 18 ноября в Бостонском журнале о медицине и хирургии вышла статья одного из коллег Уоррена. Наконец, 7 декабря The Hartford Courant опубликовала новость о признании изобретения Мортона. Уэллс, возмущенный тем, что его бывший ассистент повторил публичную апробацию, 9 декабря начал отчаянную битву за признание своего авторства письмом в редакцию, которое заканчивалось его жалобным заявлением: «Я оставляю общественности решать, кому принадлежит честь этого открытия».

На этом пролог завершен. Все, что было описано до этого момента, служит лишь декорацией для финального драматического акта истории наркоза – успешно проведенной Джоном Коллинзом Уорреном операции с обезболиванием пациента эфиром, выполненным Уильямом Мортоном 16 октября 1846 года.

Трудно оценить всеобщее замешательство, последовавшее за этим событием. Из всех описаний, оставленных нам теми, кто знал Уильяма Мортона, возможно, лучшей его характеристикой является фраза, написанная в двадцатом веке: это был весьма ловкий молодой человек. Трудолюбивый, амбициозный, как в лучшем, так и в худшем смысле этого слова, он не упускал благоприятных возможностей и прекрасно понимал, какие финансовые выгоды может принести открытие. Какое бы благо он ни надеялся принести человечеству, похоже, что им двигали скорее корыстные мотивы, чем любовь к науке. На самом деле, он не был ученым в общепринятом смысле этого слова; он был обыкновенным охотником за сокровищами.

Мортон практиковал в качестве стоматолога в Бостоне, хотя обучение, начатого в 1840 году в балтиморском колледже на факультете стоматологической хирургии, так и не закончил. Но он имел огромное желание расширить свои знания в технических вопросах и прослушал два курса лекций в Массачусетском медицинском колледже, где завел полезные знакомства с несколькими сотрудниками центральной больницы Массачусетса. В частном порядке он брал уроки химии у Чарльза Т. Джексона, в доме которого недолго жил на полном обеспечении. Джексон, уважаемый геолог, был руководителем лаборатории по исследованиям в области аналитической химии.

Мы начинаем следить за событиями жизни Мортона в тот момент, когда он начал свою стоматологическую практику в Бостоне после неудачного сотрудничества с Горацием Уэллсом в Хартфорде в 1842–1843 годах. Именно Мортон помогал в организации провальной демонстрации свойств окиси азота, которую проводил Уэллс с Джоном Коллинзом Уорреном, и был свидетелем не только их неудачи, но и других экспериментов своего партнера. Проводил ли Уэллс, как он позже утверждал, эксперименты с эфиром в присутствии Мортона, точно не установлено.

До 1844 года Мортон активно искал метод облегчить боль при удалении зубов. Он разработал точно подгоняемую по десне пластину, на которой держался искусственный зуб. В долгосрочной перспективе такая конструкция несла в себе преимущества значительного уменьшения зазора между десной и зубным протезом, но для достижения плотной посадки требовалось удаление старых корней и обломков зубов. Этот процесс был настолько болезненным, что пациенты уходили от Мортона к другим стоматологам. Тогда привлеченный к делу об авторстве методики адвокат, решительный и к тому времени знаменитый Ричард Генри Дана – младший заявил несколько лет спустя: «Доктор Мортон по характеру своей ежедневной деятельности имел прямую финансовую заинтересованность в облегчении боли при выполнении операций». По-видимому, Мортон стремился получить права на открытие анестезии как можно скорее и стать единственным бенефициаром всех видов финансового вознаграждения, которые вслед за этим могли последовать. Химик Джексон рассказал Мортону об эфире два важных факта: во-первых, он описал влияние, которое его пары оказывали на веселящихся студентов, а во-вторых, он предположил, что если жидкость нанести непосредственно на десну пациента, то область вокруг зуба, который подлежит удалению, должна потерять чувствительность. Полагаясь на советы Джексона, молодой стоматолог впервые применил этот метод в июле 1844 года и начал обдумывать возможность использования смеси или ее паров для более общего снижения осознанности пациента. Из книги Джонатана Перейры «Элементы фармакологии», написанной в 1839 году, он знал, что вдыхание паров серного эфира вызывает снижение общей чувствительности к боли, похожее на то, что он наблюдал в опытах Уэллса с окисью азота, и он, не известив Джексона, начал выискивать безопасный метод его использования.

воздействие паров на двух своих помощниках, но результаты не показались ему ни предсказуемыми, ни удовлетворительными. Всю работу он вел в строжайшей секретности, опасаясь, что его идеей воспользуется кто-то другой. Но скрытность мешала его прогрессу, поскольку он не мог посоветоваться со специалистами. Несмотря на свою дерзость (или, как считали некоторые, безрассудство), сам он был не уверен в собственных научных познаниях и, в конце концов, решил посоветоваться со своим бывшим наставником в химии Джексоном.

Опытный ученый рекомендовал Мортону не использовать коммерческий продукт и ограничиться чистым серным эфиром, чтобы исключить погрешности в результатах. Вероятно, именно Джексон предложил ему попробовать технику ингаляции на пациенте по имени Эбен Фрост, обратившемся в офис Мортона вечером 30 сентября 1846 года. У спящего, не ощущающего боли Фроста успешно удалили зуб, и Мортон немедленно приступил к планированию публичной демонстрации. Поскольку он стремился, чтобы весь мир узнал, что именно ему принадлежит открытие способа обезболивания в хирургии, прагматичный Мортон сначала принял меры предосторожности, проконсультировавшись с руководителем патентного бюро.

Но прежде, чем обсуждать вопросы права, он подстраховался, связавшись с газетой. Хотя Мортон отрицал, что он сам был источником информации, но сложно поверить, что кому-то еще понадобилось публиковать уведомление, появившееся в Бостонском еженедельнике 1 октября 1846 года, на следующий день после операции, сделанной Фросту:


Вчера вечером, как нам сообщил один джентльмен, он был свидетелем операции по удалению больного зуба, при этом пациент не почувствовал ни малейшей боли. Вдохнув препарат, он погрузился в некий вид забытья приблизительно на три четверти минуты, которых оказалось достаточно, чтобы извлечь зуб.


После такой подготовки следующим шагом Мортона было посещение Джона Коллинза Уоррена. В свете неудачного опыта Уоррена с окисью азота дерзкий дантист этим поступком проявлял либо огромную самоуверенность, либо немалое безрассудство, а возможно, и то и другое. Такое поведение, конечно, было вызовом принципам научного подхода, учитывая то, что опыт двадцатисемилетнего стоматолога, удалявшего зубы с использованием эфира в качестве обезболивающего средства, был минимальным, его представления о факторах риска были нулевыми и ему даже не пришло в голову сконструировать аппарат, с помощью которого газ можно было бы подавать реальному пациенту (что касается Фроста, сорокапятисекундная процедура проводилась с помощью пропитанного эфиром носового платка). У Уоррена были все основания отказаться от предложения Мортона использовать эфир во время хирургической операции. Но здесь сыграл свою роль характер Джона Коллинза Уоррена. Педантичный, высококвалифицированный врач с большими амбициями, он научился оперативным техникам у сэра Эшли Купера и барона Гийома Дюпюитрена, величайших европейских хирургов тех дней. Несмотря на свою осторожность и благоразумие, он был также известен своей готовностью пробовать новые методы и первым стал проводить некоторые ортопедические процедуры, в том числе операции защемленной грыжи. Он был вторым профессором хирургии в Гарварде, сменив на этой должности своего отца в 1815 году. Как основатель центральной массачусетской больницы и Американской медицинской ассоциации он был одним из самых уважаемых главных врачей страны в тот момент, когда Мортон обратился к нему.


Врачи.

В течение нескольких месяцев после демонстрации анестезии Уильямом Мортоном хирурги из центральной больницы Массачусетса несколько раз позировали для фотографий, на которых они были запечатлены во время проведения хирургических процедур с использованием эфира для усыпления пациентов. Здесь представлен дагерротип[17], сделанный в декабре 1846 года, с изображением Джона Коллинза Уоррена (рука на ноге пациента), готовящегося к ампутации. (Любезно предоставлено Гарвардской медицинской школой и библиотекой Каунтвей, Бостон.)


В 1846 году Уоррену исполнилось шестьдесят восемь лет, и не прошло и года, как он отказался от должности профессора. Седой, с непроницаемым выражением лица, он был не похож на человека, который, несмотря на долгие годы работы хирургом, так и не привык к ужасам оперативного вмешательства, и даже его благочестивая христианская вера не примирила его с собственной совестью, терзавшей его за мучения, которым он подвергал тех, кого он пытался исцелять. Возможно, именно ему было уготовано стать тем, кто, выражаясь словами его друга Оливера Уэнделла Холмса, положит «конец страданиям, которые канут в водах забвения, и навсегда избавит от кошмара агонии». Он принял предложение Мортона. Дантист получил короткое письмо с приглашением приехать в больницу в течение сорока восьми часов, чтобы «дать пациенту, которому будет сделана операция, открытый вами препарат для уменьшения чувствительности к боли». Мортон был настолько скрытным, что даже проводивший операцию хирург не знал состава препарата.

Получив уведомление за два дня до демонстрации, Мортон вместе с изготовителем инструментов лихорадочно трудился над созданием функционального ингаляционного аппарата, который был завершен в самый последний момент, и явился в назначенное утро в операционный театр с опозданием на пятнадцать минут, когда Уоррен, отчаявшись его дождаться, был готов начать операцию без него. Все места в амфитеатре были заняты медиками и студентами, многие из которых готовились насладиться унижением еще одного стоматолога с его никчемным средством от боли во время хирургического вмешательства. Пациентом был худой туберкулезный молодой человек по имени Гилберт Эббот с ангиомой в верхней точке левой челюсти. Сказав ему несколько ободряющих слов, Мортон приложил маску к лицу больного и велел ему вдыхать.

В течение нескольких минут Гилберт Эббот погрузился в сон. Мортон взглянул на Уоррена и тихо сказал: «Сэр, ваш пациент готов». Операция началась. Следующие события лучше всего описал сам Уоррен в статье для Бостонского журнала по медицине и хирургии два месяца спустя:


Я сразу же сделал разрез длиной около трех дюймов (около восьми сантиметров) на поверхности шеи, и начал иссечение между крупными нервными и кровеносными сосудами, без признаков боли со стороны пациента. Вскоре после этого он начал бессвязно бормотать и оставался во взволнованном состоянии на протяжении всей оставшейся части операции. На вопрос о том, было ли ему больно, он ответил, что у него было ощущение, как будто его шею царапали.


Практически безболезненная операция продлилась двадцать пять минут. Когда она закончилась, Джон Коллинз Уоррен посмотрел вверх на буквально за мгновение до этого скептически настроенную и даже непристойно ведущую себя аудиторию, теперь испуганно застывшую в благоговейной тишине, которая, должно быть, осознала, что всем присутствующим довелось стать свидетелями одного из знаменательных моментов в истории медицины. Им не пригодились те насмешливые слова, которые многие из них собирались бросить самонадеянному дантисту, стоявшему теперь перед ними героем. Уоррен мгновение задумчиво смотрел на собрание, все еще потрясенное увиденным, и тихо объявил о рождении анестезии простым красноречивым заявлением: «Господа, это не шарлатанство».

Несколько лет спустя, когда было произведено еще много операций под наркозом, уже ушедший в отставку пожилой хирург собрался с мыслями и задумал осуществить мечту своей жизни – операцию без боли. Вновь собравшейся аудитории в освещенном амфитеатре, который стал называться эфирным куполом, он сказал:


Для оперативной хирургии началась новая эра. Хирургическое вмешательство на самых чувствительных участках тела теперь выполняется не только без привычных мучительных криков, но иногда в совершенного бесчувственном состоянии, а бывают случаи – и с выражением удовольствия со стороны пациента.

Кто мог бы вообразить, что нож, разрезающий нежную кожу лица, может вызвать ощущение неподдельного восторга? Что движение инструмента в наиболее деликатном месте организма – в мочевом пузыре – может сопровождаться приятным сном, а разгибание потерявших подвижность суставов – райскими видениями?

Если бы Амбруаз Паре, и Луи, и Дессо, и Чеселден, и Хантер, и Купер могли видеть то, чему мы ежедневно являемся свидетелями, они бы еще долго оставались среди нас и вновь совершали бы свои подвиги.

И с каким бы усердием современный хирург, готовый отказаться от своего скальпеля, снова вооружился бы им, чтобы еще раз пройти свой профессиональный путь под новым покровительством.

Как филантропы, мы можем радоваться тому, что у нас есть посредник, хотя и невесомый, который является столь драгоценным подарком для бедного страдающего человечества.

Неудержимый и свободный, как божественный солнечный свет, он явился, чтобы подбодрить и порадовать землю; ему будут благодарны и сегодняшнее, и все грядущие поколения. Во все времена студент из любой далекой страны, явившись сюда, будет с особым интересом разглядывать это место, вспоминая о том, что именно здесь была впервые открыта одна из самых блистательных истин науки.


В течение нескольких недель после успешно проведенной демонстрации Мортон продолжал скрывать природу своего изобретения. Исполнившись энтузиазма на волне признания со стороны корифеев больницы, он по-прежнему фокусировался на получении патентов, увеличении прибыли и выходе на мировой рынок. По оценкам его биографа Натана П. Райса, доля Мортона от продажи исключительных прав на использование газа только в Америке составила более трехсот пятидесяти тысяч долларов за четырнадцать лет действия патента. Письмо, написанное Уэллсом 19 октября, описывает его плановый подход (и является наглядным доказательством склонности молодого предпринимателя придумывать фиктивные факты и искажать события).

Но тут возникли две проблемы. Первая – вмешательство в спор Чарльза Т. Джексона, чей визит к Мортону 23 октября ознаменовал начало конфликта, который станет настолько ожесточенным и, в конце концов, таким грязным, что не закончится еще много лет после того, как оба конкурента будут уничтожены своей неослабевающей злобой. Суть дела состояла в том, что Джексон хотел получить свою часть успеха. Перед показательной операцией Гилберта Эббота Мортон обратился за консультацией к руководителю патентного бюро Р. Х. Эдди, который, как оказалось, был одним из самых преданных поклонников Джексона. Придя к выводу, что существует вероятность получить патент на эфир, Эдди начал убеждать Мортона выделить химику процент из будущей прибыли. Они пришли к соглашению, и 12 ноября патент за номером 4848 был выдан на двоих – Мортону и Джексону, при этом последний соглашался переуступить свои права в обмен на 10 процентов от прибыли, полученной в Америке; позже такой же патент они получили на продажи за рубежом.

Хотя Чарльз Томас Джексон к тому времени зарекомендовал себя как опытный и весьма уважаемый ученый, необходимо отметить и другую черту его характера, не зная о которой трудно понять вышеупомянутые и произошедшие в дальнейшем события. Джексон был эксцентричным чудаком, внутри которого зрело семя безумия, а к тому моменту оно начало расцветать пышным цветом. Окончив медицинский факультет Гарварда в 1829 году, он в течение двух лет стажировался в парижских больницах, одновременно занимаясь геологией и аналитической химией. На обратном пути из Франции он познакомился с Сэмюелем Ф. Б. Морсом и продемонстрировал ему электромагнит, который он вез с собой в Бостон. После внимательного изучения прибора Морсу пришла в голову идея, что посредством электричества можно передавать информацию на большие расстояния. Вернувшись домой, он начал серию экспериментов, кульминацией которых стало изобретение телеграфа. Чарльз Джексон не постеснялся присвоить часть славы себе.

И это не единственный пример его специфической склонности трансформировать простое предложение или случайное содействие в требование признать его автором какого-то научного достижения. Когда армейский хирург капитан Уильям Бомонт применил экспериментальный метод лечения огнестрельного ранения в живот минера-канадца французского происхождения, в результате которого у пациента образовался желудочный свищ, он посоветовал Джексону сделать химический анализ жидкости, вытекающей из пищеварительного тракта. Бомонт и его подопытный Алексис Св. Мартин находились в то время в Бостоне, и когда одаренный капитан должен был вместе с армией отправиться на запад, Джексон пытался предотвратить вынужденный отъезд Бомонта, чтобы у него была возможность провести собственные исследования. С целью придать своему обману флер научного проекта, он ловко заручился подписями двухсот конгрессменов под петицией, описывающей важность его экспериментов для Америки и человечества. Если бы военный секретарь не отклонил это ходатайство, Джексон мог бы претендовать на звание первого физиолога страны, которое сегодня принадлежит Уильяму Бомонту.

Совсем незадолго до этого, в том же самом 1846 году, Чарльз Джексон был участником конфликта с немецким химиком Кристианом Шенбейном по поводу изобретения пироксилина. Этот спор ему суждено было проиграть. Таким образом, Джексон выехал на арену сражения за авторство изобретения общего наркоза на видавшем виды боевом коне с уже испытанной в бою пикой наперевес. Тот факт, что его вышибли из седла во всех предыдущих турнирах, только увеличивал его страстную решимость победить на этот раз.

Вторая проблема Мортона была действительно серьезной: он не имел возможности сохранить в секрете состав своего газа. Добавление ароматических соединений к смеси не могло скрыть от врачей характерный запах, и хотя Мортон отрицал то, что активным ингредиентом был эфир, это задержало открытие истины лишь на короткое время. Кроме того, в приобретении патента Мортон рассчитывал на безоговорочную поддержку врачей центральной больницы Массачусетса и представителей стоматологического профессионального сообщества. Уоррен, по его словам, «узнав, что был выдан эксклюзивный патент, не мог обратиться с заявкой без разрешения собственника» и не имел права на дальнейшее использование агента до тех пор, пока патентные ограничения не будут сняты. После трехнедельного моратория Мортон неохотно согласился поделиться своим секретом с коллегами из больницы, при условии, что вся информация будет строго конфиденциальной. С первой ампутацией с использованием анестезии 7 ноября возобновилось применение эфира. Две недели спустя изобретатель встретился с двумя представителями больницы, Генри Джейкобом Бигелоу и Оливером Венделлом Холмсом, и присвоил серному эфиру название «Летеон», пытаясь сохранить некое подобие тайны. Слово было заимствовано по предложению Холмса из сочинения Вергилия, который, как отмечалось ранее, применил его в описании глубокого сна, вызванного слезами мака.

Таким образом, одобрение новой техники бостонскими культурными кругами было оглашено не кем иным, как самим Холмсом, который в тридцать семь лет был близок к получению звания профессора анатомии и физиологии в Гарвардской медицинской школе. Открытие нуждалось в названии, даже если его основной ингредиент должен был оставаться тайной. Холмс предложил термин «анестезия» и определение от него «анестезирующий». Он заметил в письме Мортону, особо подчеркнув эту фразу, что, независимо от того, какое название он бы не выбрал, его «будут повторять на языках всех цивилизованных рас человечества».

(Как отмечалось ранее, слова «наркоз» и «анестезия» первоначально использовал Диоскорид в первом столетии, а вслед за ним их стали применять некоторые адепты гипноза. Хотя его нет в словаре Сэмюеля Джонсона, оно определенно присутствовало в лексиконе в 1721 году и может быть обнаружено в медицинском словаре Пана 1819 года. Знающим сборник эссе Холмса «Самодержец за завтраком» покажется, что термин берет свое начало в сочинениях того времени; возможно, он нашел его в книге Джона Мейсона Гуда «Физиология системы нозологии», опубликованной в 1823 году. Хотя доктору Холмсу часто приписывают авторство этого слова, он был бы первым, кто подтвердил древность его родословной.) Несмотря на достигнутую договоренность о правах и конфиденциальности, гарвардские врачи готовились сообщить о новом открытии американскому научному сообществу. Краткий реферат событий был зачитан перед Американской академией искусств и науки 3 ноября, а уже 9 ноября Генри Джейкоб Бигелоу представил полный документ собранию Бостонского общества совершенствования медиков. Документ был опубликован 18 ноября в одном из номеров Бостонского журнала о медицине и хирургии – сегодня это дорогостоящий коллекционный экземпляр, поскольку он содержит первое официальное сообщение об открытии общего наркоза. К тому времени Бигелоу, который должен был вскоре прийти на смену Джону Коллинзу Уоррену в качестве ведущего хирурга Новой Англии, провел ряд экспериментов и применил обезболивание с помощью паров газа в нескольких клинических случаях.

Известие о великом открытии быстро распространилось по всей Европе точно так же, как подобные вещи происходят в наши дни. Джейкоб, гордый отец Генри Бигелоу, отправил в Лондон письмо своему другу Френсису Бутту, вложив в него газетную вырезку о своем сыне. Не теряя ни минуты после получения сообщения, Бутт пригласил дантиста по имени Робинсон удалить зуб некой мисс Лонсдейл в своем домашнем кабинете. В течение нескольких минут после того, как леди пришла в себя, Бутт отправил с посланником сообщение своему коллеге Роберту Листону, талантливому и решительному профессору хирургии, работавшему в колледже Лондонского университета. Начиная с субботы, Листон с нетерпением ждал, когда закончатся выходные и наступит понедельник 19 декабря, когда состоится первая в Европе хирургическая операция под общим наркозом. Известно, что перед тем, как начать процедуру ампутации, он сказал собравшимся студентам и помощникам: «Сейчас мы воспользуемся американской уловкой, джентльмены, чтобы погрузить пациента в состояние забытья». Завершив наложение бинтов, великий британский хирург, представитель того же медицинского факультета, который смеялся над Джоном Эллиотсоном и гипнотизерами всего восемь лет назад, громко провозгласил перед всеми, кто мог слышать его звучный голос: «Эта американская уловка, джентльмены, превосходит бестолковый гипноз». Среди притихших зрителей находился девятнадцатилетний студент, стремившийся получить степень бакалавра, Джозеф Листер, о котором еще будет сказано позже.


Врачи.

Карикатурист предлагает несколько инновационных способов применения эфирной анестезии. Из парижского журнала Le Charivari, 1846 г. (Любезно предоставлено Йельской библиотекой истории медицины.)


Чтобы окончательно убедиться в эффективности эфира, в следующий раз Листон применил его, когда удалял ноготь с большого пальца пациента, что, по его словам, является «одной из самых болезненных операций в хирургии». Затем он написал Бутту, поблагодарив его за предложение и описав «самые превосходные и убедительные результаты», полученные им в двух случаях. Бутт направил письмо и копию статьи о Бигелоу в «Ланцет», уже в те далекие времена один из самых авторитетных медицинских журналов, который опубликовал оба его послания 2 января 1847 года. В течение трех недель эфир был испытан в клинической больнице в Вене и в университетской хирургической больнице в немецком городе Эрлангене. 1 февраля выдающийся парижский хирург Альфред Вельпо, работавший в Шарите, доложил французской академии наук, что его экспериментальная работа с газом доказала несомненную продуктивность эфира. Летом 1847 года Питер Паркер, окончивший Йельский университет врач-миссионер, начал работать с эфиром на другом конце света, в Китае, в маленьком здании, которое он называл Кантонской больницей.

В то время когда весь мир превозносил Мортона и аплодировал его изобретению, ушлый Джексон не сидел сложа руки, довольствуясь лишь десятью процентами грядущей прибыли и совсем скромной известностью. Он сыграл роль, исполненную тринадцать лет назад Уильямом Бомонтом в истории с петицией Конгрессу по поводу Святого Мартина: он планировал представить Мортона, как простого исполнителя, отвечавшего за технические аспекты его великого изобретения. Так 13 ноября и еще раз 1 декабря 1846 года он написал высокопоставленному другу, живущему в Париже, что именно он является первооткрывателем общего наркоза, эффективность которого была исчерпывающе продемонстрирована в центральной массачусетской больнице после его обращения к «дантисту, работавшему в этом городе», который, таким образом, лишь выполнял его, Джексона, инструкции. Эти письма были зачитаны во Французской академии наук 18 января 1847 года, и этот факт вскоре стал известен Мортону. Встревоженный дантист, узнав о коварстве своего оппонента, тут же приступил к сбору показаний свидетелей.

Между тем Гораций Уэллс также решил искать сторонников в Париже и отправился туда, чтобы обратиться с ходатайством в Академию медицины и Академию наук. Неясно, насколько обстоятельно академии расследовали его претензии, но обе поместили выдержки из его петиций в своих исках. Злополучному Уэллсу так и не удалось добыть однозначные доказательства в виде свидетельских показаний, в результате чего в марте 1847 года он вернулся домой с весьма безрадостными перспективами в отношении признания своих заслуг. Как только его корабль прибыл в Бостон, он начал собирать необходимые ему подтверждения и через несколько дней вернулся в Хартфорд в надежде увеличить количество полученных заявлений.

Узнав о поездке Уэллса в Париж и, очевидно, об успешном приеме Джексона в Академии наук, Мортон почувствовал, что возникла серьезная угроза потери его кажущегося преимущества. Он не мог предвидеть, что опытный, как он предполагал, Джексон не будет отстаивать свою позицию, а себе в ущерб поддержит своего соперника.

Произошло это следующим образом. И Эдвард Эверетт, президент Гарвардского колледжа, и Джон Коллинз Уоррен хотели создать убедительное научное обоснование нового открытия и обеспечить его историческое развитие на фундаментальной основе. Они предложили своему коллеге с химической кафедры академии подготовить презентацию для Американской академии наук, в которой Эверетт тогда был вице-президентом. Джексон увидел в этой ситуации возможность узаконить свои претензии, поскольку уже тогда это учреждение считалось выдающимся научным учреждением Америки. Он написал свою презентацию таким образом, что в ней он не только объявлялся изобретателем анестезии, но подразумевалось, что это заявление делается при поддержке Эверетта и Уоррена с официального разрешения академии. Он отправил копии на континент в Париж, а также в широко известный Boston Daily Advertiser («Бостонский рекламный ежедневник»), который опубликовал текст его письма 1 марта. Хотя все происходящее заставило его сосредоточить свое внимание на развитии событий за рубежом, ситуация взорвалась именно у него дома. Оскорбившись тем, как используют их влияние, члены Академии наук приняли решение отмежеваться от этого дела и не оглашали его заявление на своих совещаниях. Неожиданно для себя Джексон вызвал недоверие у представителей того самого американского научного сообщества, на поддержку которого он больше всего рассчитывал. В частности, Эверетт был тем конгрессменом, который тринадцать лет назад позволил убедить себя представить военному секретарю петицию Джексона о Св. Мартине, что усиливало его настороженность.

Теперь пришла пора серьезных военных действий. Весь остаток жизни Мортона и большая часть дней Джексона были посвящены бесконечному ряду претензий и разбирательств в Конгрессе, которые, доведя их до высшего пика страданий, наконец, закончились смертью обоих при трагических обстоятельствах. Но в этот момент в эпицентре пустыни споров, где испарились последние капли здравомыслия, возник каким-то образом оазис благоразумия. Мортон, находившийся, возможно, в более безопасном положении благодаря просчетам своего соперника, написал краткую и внятную инструкцию по применению эфира, опубликованную в сентябре 1847 года. В дополнение к этому он подготовил мемуары и 2 ноября представил книгу Французской академии наук. Таким образом, в тот момент симпатии его соотечественников были в значительной степени на его стороне.

В то же время в волне удачи, подхватившей Уильяма Мортона, тонул Гораций Уэллс. Уже через неделю после возвращения из Франции он опубликовал свою единственную самостоятельную работу по анестезии под названием «История применения окиси азота, эфира и паров других газов», которая содержала собранные им свидетельства. Оригиналы подтверждающих писем он отправил в Париж на рассмотрение академии. Но ни письма, ни поездка в Париж, ни его сочинение не изменили ситуацию к лучшему. В январе 1848 года, оставив в Хартфорде свою жену и ребенка без средств к существованию, Уэллс, к тому моменту обезумевший от несправедливости, с которой обошлась с ним судьба, переехал в Нью-Йорк, решив продолжить свои эксперименты с окисью азота, эфиром и хлороформом. Анестетические свойства последнего открыл в ноябре 1847 года Джеймс Янг Симпсон. В издании New York Evening Post 17 января 1848 года появилось рекламное объявление, в котором говорилось, что «Г. Уэллс, хирург-стоматолог, первооткрыватель летеона, переехавший в Нью-Йорк, безвозмездно даст рекомендации по использованию хлороформа, окиси азота и летеона при удалении зубов в период с 10 часов утра до 3 часов дня в доме 120 на улице Чэмберс в западном Бродвее».

Не прошло и четырех дней, как человек, который изобрел анестезию окисью азота, в свой тридцать третий день рождения был брошен в городскую тюрьму Томбс за то, что облил серной кислотой нескольких дам легкого поведения, работавших на Бродвее. Похоже, он достиг крайней степени деградации.

Но был еще один последний трагический акт драмы; эпилог, ирония которого только подчеркивает всю гнусность этой истории. 22 января 1848 года Гораций Уэллс, который в результате экспериментов с хлороформом стал наркоманом, надышался этой смеси из полученной контрабандой бутылки почти до состояния бесчувствия и покончил с жизнью, перерезав бритвой большую артерию в левом паху. В камере он оставил письмо:


Я снова беру перо, чтобы выразить то, что я должен сказать. Великий Бог! Как такое могло случиться? Неужели все это не сон? Сегодня к 12 часам меня не станет. Да, даже если бы меня завтра освободили, я не смог бы жить, когда все считают меня злодеем. Видит Бог, это не так… О, дорогие мои жена и дитя, которых я оставляю в нужде без средств к существованию, – я бы жил и работал для вас, но это невозможно, потому что, если я не умру, я превращусь в маньяка. Я чувствую, что уже стал им.


И вот эпилог. Во время своего бесполезного визита в Париж Уэллс подружился с американским дантистом К. Старром Брюстером, который помог ему представить его дело двум академиям и Парижскому медицинскому обществу. Спустя двенадцать дней после самоубийства Уэллсу пришло от Брюстера письмо, которое прочла его безутешная вдова:


Мой дорогой Уэллс: только что я вернулся с заседания Парижского медицинского общества, где его члены проголосовали за то, что Горацию Уэллсу, проживающему в Хартфорде, Коннектикут, Соединенные Штаты Америки, принадлежит честь успешного открытия и первого благополучного применения паров или газов, посредством которых хирургические операции могут выполняться без боли…


Итак, великомученик за открытие анестезии Гораций Уэллс получил признание, которое пришло слишком поздно, чтобы спасти ему жизнь или пролить бальзам на его измученную душу.

Возможно, из-за смерти Уэллса руководство центральной массачусетской больницы приняло решение развеять мрачный туман вокруг этого дела, подготовив официальную историю полемики, в которой претензии всех участников были рассмотрены и проанализированы. Доклад написал Ричард Генри Дана – младший, сделав однозначное заключение: совет попечителей больницы считает, что первооткрывателем эфирной анестезии является Уильям Мортон. Статья и мемуары Мортона, написанные для Французской академии наук, были напечатаны в периодическом издании Litter’s Living Age 18 марта 1848 года.

Совет пошел еще дальше. Его участники выделили тысячу долларов в качестве гонорара молодому человеку, которого они признали одним из величайших благодетелей человечества. Приветственный адрес заканчивался следующими словами:


К этой записке мы также прилагаем подписную книжку в шкатулке. Среди подписей вы найдете немало имен самых известных своими достоинствами и талантами сотрудников; в ней также расписались на память все члены попечительского совета. Мы уверены, что вы высоко оцените эту первую награду, хотя и незначительную, в качестве благодарности от ваших сограждан. Ваши покорные слуги искренне желают вам впоследствии получить адекватное вознаграждение от соотечественников.


Это искреннее желание, естественно, разделял с ними и Уильям Мортон. Руководители больницы были убеждены в его авторстве, другие заинтересованные стороны по-прежнему сомневались. На кону стояло нечто большее, чем честь открытия, поскольку Конгресс прорабатывал решение о выплате награды в размере 100 000 долларов тому, кто будет признан первооткрывателем общего наркоза. Возможно, исполненные благих намерений учредители не стали бы торопиться с этим проектом, если бы могли предвидеть разногласия и претензии, которые затянут процесс принятия решения на годы.

В ответ на решение Конгресса на этот раз Кроуфорд Лонг опубликовал в декабре 1849 года свой доклад в «Южном журнале о медицине и хирургии». По настоянию друзей он также написал письма сенатору Уильяму Кросби Доусону и своему конгрессмену Юниусу Хилльеру с описанием выполненной им работы. Доусон решил расследовать претензию своего земляка из Джорджии, и, как это ни невероятно, выбрал в качестве консультанта известного бостонского химика Чарльза Т. Джексона.

8 марта 1854 года Джексон прибыл в Афины штата Джорджия. За три года до этого он написал книгу «Эфиризация животных и человека», в которой изложил собственную версию открытия общей анестезии. И все же, изучив документы Лонга, он убедился в том, что тот с успехом прооперировал Джеймса Венебла и ряд других пациентов. Он предложил Лонгу подготовить совместную претензию в Конгресс с требованием признать Джексона изобретателем анестезии, а Лонга – первым испытателем метода в клинических условиях, таким образом эффективно устранив наследников Горация Уэллса, а также bete noire (фр. предмет особой ненависти) Джексона – Уильяма Мортона. Лонг не видел причин делить свой успех с кем бы то ни было не потому, что был упрям или жаден, а потому, что он был уверен в своей правоте.

Можно по-разному относиться к Джексону, но он, без всякого сомнения, был слишком честным человеком, по крайней мере, в этом деле, чтобы фальсифицировать свой отчет Доусону. Естественно, нет необходимости подчеркивать, что его благородство вдохновлялось его ненавистью к Мортону. 5 апреля 1854 года, когда Сенат принял окончательное решение по законопроекту, сенатор Доусон объявил, что у него есть письмо от доктора Джексона, подтверждающего, что первым, кто использовал эфир, был, на самом деле, неизвестный доктор Кроуфорд Уильямсон Лонг. Призовой вексель должен был быть вручен либо Мортону, либо Джексону, либо кому-то из представителей Уэллса в зависимости от точки зрения секретаря казны; появление же нового имени Лонга спутало все парламентские карты, и с этих пор надежда на разрешение этого спора была бесповоротно потеряна. Окончательный вариант законопроекта, хотя и утвержденный Сенатом, был отправлен на рассмотрение в Палату представителей, где и нашел свой конец. Разбирательства в Конгрессе закончились, и о заслугах Кроуфорда Лонга было забыто.

Уильям Мортон, чья победа, казалось, в какой-то момент была уже в руках, теперь обратился в гражданский суд, чтобы доказать свое право на получение действующего патента. Но поскольку он по настоянию врачей больницы открыл им состав летеона, анестетик мог свободно использоваться в этом учреждении и другими благотворительными организациями, а правительство Соединенных Штатов само нарушило собственный патент, бесплатно применив эфир во время мексиканской войны (1846–1848), законные права Мортона стали неисполнимыми. Поскольку монополия была уничтожена, некоторые из лицензиатов, подписавших с ним эксклюзивные контракты на продажу, подали судебные иски. Все эти разбирательства не имели смысла по многим причинам, не последней из которых было то, что Мортон забросил свою стоматологическую практику, чтобы направить всю энергию, а также все деньги на тяжбы. В результате судебные издержки на рассмотрение взаимных претензий вскоре окончательно разорили его, и он обратился с ходатайством о возмещении ущерба в Конгресс. Разочарованный итогами своих обращений к правительству, он подал иск против благотворительной глазной больницы Нью-Йорка. Вынесенный в 1863 году вердикт, впоследствии поддержанный Верховным судом Соединенных Штатов, был не в его пользу. Самый тяжелый удар по его самолюбию был нанесен в следующем году, когда медицинская организация, которая первоначально оказывала ему поддержку, объявила, что не желает больше участвовать в его распрях, и 24 июня 1864 года Американская медицинская ассоциация, подстрекаемая персоналом глазной больницы, осудила его в оскорбительных язвительных выражениях:


Принимая во внимание, что упомянутый доктор Мортон, по искам, выдвинутым им против благотворительных медицинских учреждений за нарушение прав, определенных заявленным патентом на все анестетики, не имеет притязаний только на серный эфир, и то, что общая анестезия, как его изобретение, в результате этого акта вышла за пределы многоуважаемой профессии и ревностных трудов на благо науки и человечества.

Принято решение о том, что Американская медицинская ассоциация протестует против любых ассигнований доктору Мортону по причине его недостойного поведения…


Могучая волна, не так давно поднявшая его на гребень славы, превратилась в водоворот, угрожавший утащить Мортона на дно. В 1868 году в июньском номере журнала Atlantic Monthly появилась статья в поддержку Джексона, вызвавшая неописуемое негодование Мортона. В июле он предпринял еще одно бесплодное путешествие в Вашингтон, но разочарование от полученного результата оказалось для него невыносимым. Он вернулся во влажную духоту Нью-Йорка больным и подавленным. Поддавшись настроению, он отправился вместе с женой Элизабет покататься по Центральному парку на бричке. Их маленькая повозка быстро двигалась вдоль берега озера, когда Мортон неожиданно, без видимых причин мощным рывком остановил лошадь, бросился к прохладной воде и опустил в нее голову. Испуганная его взволнованным состоянием жена Элизабет с трудом убедила мужа вернуться в бричку. Они проехали совсем недалеко, когда он вновь стремительно выпрыгнул из повозки, перевалился через расположенный вдоль дороги забор и упал на землю без сознания. Несколькими часами позже измученный дантист, которого Уильям Генри Уэлч справедливо назвал «наименее мужественным среди великих первооткрывателей», умер от кровоизлияния в мозг.

Положение Чарльза Джексона было ничем не лучше. Один из самых стойких людей с годами утратил свою невозмутимость. Однажды в 1873 году, спустя пять лет после смерти Уильяма Мортона, на бостонском горном кладбище Оберн стареющий провокатор наткнулся на могилу своего покойного соперника с эпитафией:


Уильям Т. Г. Мортон.

Изобретатель ингаляционного общего наркоза.

Он уничтожил боль, сопровождавшую хирургию.

До него во время хирургического вмешательства всегда возникала агония.

Благодаря ему наука получила контроль над болью.


Прочитанные на камне слова окончательно надломили хрупкие остатки здравого смысла Джексона. Он был госпитализирован в приют McLean в Белмонте штата Массачусетс, где и провел последние семь лет своей жизни в полной невменяемости. Он умер 28 августа 1880 года в возрасте семидесяти пяти лет, одержав единственную победу над своими соперниками, дожив до преклонных лет.

У всех четырех претендентов на корону открытия жизнь после начала полемики была весьма нелегкой, но судьба Кроуфорда Лонга, хотя тягостная и горькая, по крайней мере, не закончилась трагедией. Он был особенным среди конкурентов не только потому, что спор из-за авторства общего наркоза не уничтожил его, но он также был единственным, кто вышел из этой ситуации с честью. О его заслугах, забытых в информационном шуме, созданном остальными участниками конфликта, вновь напомнил в 1877 году гинеколог Дж. Мэрион Симс из Южной Каролины, опубликовав подробный анализ его самобытных идей в медицинском ежемесячнике Вирджинии. Появление этой статьи оказало значительную эмоциональную поддержку стареющему Лонгу, к тому времени сильно утомленному заботами о толпе пациентов, обнищавших в результате Гражданской войны и долгой оккупации янки.

Даже смерть Кроуфорда Лонга стала свидетельством его самоотречения и также была тесно связана с анестезией. 16 июня 1878 года шестидесятидвухлетний практикующий врач, только что принявший ребенка у роженицы под действием наркоза, почувствовал приближение обморока. Прежде чем погрузиться во тьму, он успел передать младенца в руки ассистента с предупреждением: «Сначала позаботьтесь о матери и ребенке». Он рухнул поперек кровати своей пациентки и несколько часов спустя скончался от обширного инфаркта.

Через несколько десятилетий память о Лонге обрела форму памятников, мемориальных досок, портретов и восхваляющих речей. Самый узнаваемый и широко известный монумент находится в скульптурном зале Капитолия Соединенных Штатов. Лонг и его сокурсник из колледжа Франклина Александр Стивенс (который впоследствии стал одним из наиболее важных политических деятелей Юга), были выбраны легислатурой почетными сынами штата, чьи скульптуры должны представлять самые выдающиеся достижения обитателей Джорджии. Это был достойный выбор.

В ходе этого повествования было рассказано о людях, сделавших самый значительный вклад в развитие ингаляционной анестезии. Такого рода история – далеко не единственная в анналах научных открытий, подобное происходит чаще, чем может показаться на первый взгляд. Андреас Везалий стал профессором анатомии в Падуе на следующий день после окончания медицинской школы в 1537 году; в возрасте двадцати восьми лет он создал свою монументальную работу De Humani Corporis Fabrica («О строении человеческого тела») и навсегда изменил методы научной оценки признакпределиться с направлением своей будущей деятельности. В наши дни при сегодняшних технологиях для подготовки современного исследователя требуется настолько более долгий строк, что вряд ли люди в возрасте двадцати лет когда-нибудь снова станут ведущими деятелями науки. Время от времени то тут, то там великие открытия будут совершаться мужчинами или женщинами, чье обучение еще не завершено, но это будут особые случаи и необычные люди.

Однако, несмотря на длительный период подготовки, тот факт, что кипучие молодые умы подвержены жгучему любопытству и страстным устремлениям, неизменно приводит к тому, что научный прогресс в значительной степени неизбежно будет развиваться благодаря открытиям молодых сотрудников, сделанным в первом десятилетии после окончания их обучения. Нашим нынешним Мортонам и Дэви за тридцать, и их можно поставить в один ряд с двадцатилетними учеными девятнадцатого века. Хотя не вполне серьезное предложение Уильяма Ослера отправлять людей старше сорока на пенсию было скорректировано временем и здравым смыслом, мир открытий по-прежнему принадлежит молодым, и так будет всегда.

Тем не менее мы не должны недооценивать пользу размышлений, занимающих умы многих исследователей, когда они достигают самого плодотворного периода своей жизни. Опыт, мудрость и тщательно отшлифованная способность оценивать эволюцию идей позволяют обрести перспективу и философский взгляд на вещи, в результате чего иногда рождаются концепции, потрясающие храм науки. В том же году, когда Везалий изменил ход медицинского прогресса, семидесятилетний Николай Коперник опубликовал De Revolutionibus Orbium Coelestium («О вращении (или вращениях) небесных сфер»), и мир изменился навсегда. Когда мы интересуемся судьбой наших уважаемых профессоров или с сожалением оглядываемся на стремительно промчавшиеся, полные трудностей, но самые яркие годы нашей профессиональной деятельности, нам легко увидеть внутренним взором далекий образ престарелого Коперника, получившего на смертном одре первую печатную копию одной из самых знаковых книг, когда-либо созданных интеллектом человека. Наука вечна, а вечность принадлежит всем нам.


9.  Возникновение микробной теории до открытия самих микроорганизмов. Загадка Игнаца Земмельвейса | Врачи. | 11.  Основополагающая единица жизни. Болезни клетки, микроскопы и Рудольф Вирхов