home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



7. Почему цвет листьев меняется осенью. Хирургия, наука и Джон Хантер

Ни одно природное явление невозможно изучить адекватно само по себе. Для должного понимания его следует рассматривать в связи со всей природой.

Сэр Фрэнсис Бэкон

Фрэнсис Бэкон провозгласил основной постулат Евангелия от науки. Основополагающее единство всех природных явлений предполагает переплетение работы каждого ученого каждой дисциплины каждого периода истории с открытиями других мыслителей. Устанавливаются родственные связи между всеми, кто испытывает лишающее покоя любопытство к ускользающим от поверхностного взгляда тайнам природы, независимо от того, на что устремлены их глаза: на звезду или вглубь материи. Не существует мужчины или женщины, которые хоть однажды не поддались искушению заглянуть в сокровищницу матери-природы. Они наверняка оценили бы яркий образ, созданный современником Бэкона Уильямом Гарвеем: «допуск в ее хранилище секретов» вызывает не только чувство удовлетворения от сделанного открытия, но также ощущение единства со всеми неутомимыми искателями истины со времен предков Аристотеля и с самой природой.

В течение многих лет, пока Джованни Морганьи намеренно фокусировал свой взгляд на узком круге вопросов, чтобы заглянуть в тайник матери-природы, другие ее любознательные сыновья изучали ее подноготную, делая прямо противоположное. Джон Хантер выбрал в качестве области изучения все царство жизни. Он полагал, что сфера его компетенции включает все, что связано со строением живого организма и его функциями с момента зачатия до того мгновения, когда искра жизни затухает в нем навсегда. Он горел желанием узнать все: как работают структуры в здоровом состоянии, почему они ломаются и каким образом они противостоят силам, которые неизменно стремятся их уничтожить.

Невозможно описать неиссякающее любопытство Хантера, используя слова, применимые к другим людям. Только обратившись к концепции гениальности можно передать смысл его жизни и его достижений. В противном случае нам пришлось бы уверовать в такие неопределенные явления, как предвидение, везение и божественное озарение. Интеллектуальные и социальные барьеры, удерживающие нас в плену заурядности, не могут остановить таких людей. Теория о колоколообразной кривой, ограничивающей человеческие способности, не имеет к ним никакого отношения. Формальное школьное образование для Джона Хантера было совершенно излишним, и обычные методы приобретения знаний – лишь препятствие на пути развития его интеллекта. Нам не следует пытаться судить о других людях и разгадывать источники их вдохновения. Достаточно того, что мы можем извлечь пользу из их пребывания на этой Земле.

Джон Хантер был изобретательным художником медицинской науки, видным ученым с неортодоксальным подходом, создавшим собственные стандарты и нашедшим свой особый путь, указавшим новое направление развития когорте талантливых учеников, которые преобразовали не только искусство хирургии, но и образ врача в целом. Его интересовало все живое, и любопытство пробуждало в нем такое внимательное отношение к природе, что его проницательный взгляд видел то, чего никто другой не мог даже вообразить.

Так же как Везалий, Гарвей и Морганьи, Хантер игнорировал готовые решения предшествующих поколений и полагался исключительно на свои способности в определении важности проблем, их описании и сопоставлении данных больших групп тщательно выполненных исследований. Все эти ученые были наделены необычайной способностью отделять зерна от плевел. И хотя Хантер написал тысячи страниц, ему не удалось произвести на свет что-либо похожее на De Sedibus, De Motu Cordis и тем более на Fabrica. Он не создал ни одного выдающегося произведения, но посвятил всю жизнь непрерывному изучению базовых закономерностей здорового состояния и заболевания организма. Иногда он продвигался вперед небольшими шажками, а в отдельных случаях он достигал истины как скороход в волшебных туфлях и преодолевал огромные интеллектуальные расстояния в своем научном путешествии. Его величайшим шедевром была не книга, а он сам – человек, который горячо верил в то, что любознательность и упорный труд помогут ему найти ответы на любые вопросы.

Щедрые дивиденды нестандартного видения Хантера достались его коллегам-хирургам. Благодаря ему появилось новое понимание той роли, которую они могли бы сыграть в выяснении процессов болезни. Но значительно важнее то, что он представил своим коллегам-хирургам новую концепцию их профессии, предполагающую не только использование эмпирических методов, но и применение научного подхода. Если бы этот величайший натуралист-медик не оставил никакого другого наследия, кроме этого, он все равно заслуживал бы каждого выражения благодарности и восхищения, сказанного в его адрес поколениями его последователей. Как писал Филдинг Гаррисон: «Хантер считал, что хирургия – это механическое искусство, и относил ее к экспериментальным наукам».

Расширяя научные горизонты своих собратьев, Хантер вывел их на новую ступень общественного престижа, которой раньше достигали немногие из них. Один из его коллег заметил: «Только он смог сделать нас джентльменами». Восхождение по спирали профессионального статуса, первый виток которого неторопливо начался с Амбруаза Паре, теперь приобрело значительное ускорение: повышение престижа привлекло более образованных и более целеустремленных людей, чьи достижения также улучшили репутацию хирургии, и этот процесс повторялся снова и снова. Через столетие после смерти Хантера можно было с уверенностью сказать, что многие величайшие достижения в области медицины были сделаны хирургами, к тому времени самыми почитаемыми в народе целителями.

Хантер продемонстрировал, что хирургия – это профессия, достойная самых лучших умов. Нет сомнений в том, что благодаря его работе многие выбрали профессию хирурга: в противном случае они посвятили бы свою жизнь внутренней медицине или вообще поменяли бы род деятельности. В исследованиях эволюционного развития любой профессии существует два, в значительной мере недооцененных, важных стимула, которые неизменно оказывают мощное прогрессивное влияние: повышение интеллектуального уровня вступающих в группу новичков и развитие профессиональных обществ. Неординарная личность Джона Хантера подобно магниту притягивала самых ярких и инициативных представителей молодежи к хирургии и медицине в целом, все больше повышая престиж их организаций.

Студенты Хантера – а в некотором смысле каждый хирург, получивший образование на рубеже девятнадцатого века, был его студентом – были живым напоминанием об их великом профессоре. Благодаря ему было сделано множество открытий, подтверждающих истинность его методов и делавших блеск его имени еще ярче. Однажды он написал своему любимому ученику, ставшему самым известным среди его воспитанников: «Я думаю, что вы нашли правильное решение, но зачем раздумывать? Почему бы не провести эксперимент?» Этот совет молодому хирургу Эдварду Дженнеру привел последнего к использованию нового подхода к научным исследованиям, результатом которого спустя годы стало открытие вакцины против оспы.

Королевская коллегия хирургов учредила ежегодное представление выдающимся избираемым оратором панегирика в честь Хантера в день его рождения, 14 февраля, по примеру Королевской коллегии врачей, увековечившей таким же образом своего первого ученого – Уильяма Гарвея. В 1963 году на банкете, организованном для оглашения речи, спикер сэр Стэнфорд Кейд сел около двух иностранных дипломатов, которые попросили его что-нибудь рассказать о великом хирурге. «Хантер – наш Леонардо да Винчи, – сказал он итальянскому послу, а французу он пояснил: Он для нас значит то же, что Амбруаз Паре для Франции». Эти сравнения заслуживают внимания, поскольку они относятся не просто к людям, изменившим время, в котором им довелось жить, но к ученым, бывшим по большей части самоучками, образ мыслей которых был часто непонятен признанным мэтрам медицины. Столь же уместным был комментарий эдинбургского анатома Роберта Нокса, жившего в девятнадцатом веке: «Он не только не был творением своего века, а находился в прямом антагонизме с ним… Он преодолел все преграды и оставил в своем музее памятник, подобный “Тайной вечери“ Леонардо, чтобы объяснить потомкам, пятьсот лет спустя, что не время формирует великих людей, в котором они живут, а они время».

Самым ранним проявлением противостояния Хантера стандартам того времени было его отношение к школе: он никогда не позволял формальному образованию вмешиваться в его обучение. В то время как другие мальчишки попадали в ловушку тесных лабиринтов латыни, греческого языка и математики, Джон наслаждался свободой, ежедневно открывая для себя чудеса шотландской сельской природы Ланаркшира, где он родился в 1728 году. Его детское любопытство ни на йоту не пострадало от стремления педагогов втиснуть его уникальные интеллектуальные способности в общепринятые жесткие рамки. С раннего детства и до конца своих дней он был очарован красотой окружающего мира, разнообразием биологических форм и способами защиты, найденными для них природой. Похоже, что он никогда не рассчитывал найти в книгах ответы на свои многочисленные вопросы.

Многие неправильно оценивали период жизни Хантера до двадцати лет. Большинство писавших о нем считали потерянными зря годы его юности. Ежегодные панегирики и биографические статьи, посвященные Хантеру, усеяны заявлениями, подобными тому, что написал его первый и в других отношениях самый достойный ученик, его зять сэр Эверарасть времени в развлечениях на природе».

девятнадцатого века Стефен Педжет писал в 1897 году:


Нет никаких сведений о том, что в детстве он выделялся среди своих сверстников особой любовью к природе или необыкновенными умственными способностями… Кажется странным, что ум Джона Хантера, несомненно выдающийся, мощный и дерзкий, никоим образом не проявлял свою силу до тех пор, пока случайно не был направлен на научную работу. Его жизнь протекала не среди невежественных злобных людей, напротив, его отец был проницательным и здравомыслящим человеком, мать хорошо образованна и оба брата отличались высоким уровнем интеллекта. В такой семье у Хантера была масса возможностей развивать свой ум и культуру, но он не видел в этом смысла. Он жил среди тех же чудес органического мира, тех же природных реалий, которые в будущем сделали его неутомимым исследователем, не обращая на них, похоже, ни малейшего внимания. Он не стремился к знаниям, пока не ощутил на себе влияние людей, увлеченных наукой… Его ментальная сила не имела направления, пока он не нашел для нее подходящей работы, а определив свое призвание, он стал счастливым.


Хом, Педжет и другие глубоко заблуждались на его счет. Джон Хантер всю свою жизнь не изменял своему Богом данному увлечению природой; он был настолько поглощен ею, чтобы другим казалось, что он провел свои юношеские годы, беззаботно гоняясь за лунными лучами и радугой. Самообразование первого ученого-хирурга проходило в школе без стен, среди бессловесных учителей, не использовавших книги и не следующих никакой учебной программе. Его юность была одной долгой, можно даже сказать, бесконечной прогулкой.

Возможно, именно косность и ограниченность их образования помешали многим из тех, кто изучал жизнь Джона Хантера, постичь реальный смысл его кажущегося отсутствия стремления к знаниям. Если бы они правильно поняли значение его романа с природой длиною в жизнь, они бы не пропустили его слова, написанные много лет спустя: «Когда я был мальчишкой, мне хотелось узнать все об облаках и травах и почему цвет листьев меняется осенью; я наблюдал за муравьями, пчелами, птицами, головастиками и ручейниками, донимая людей вопросами, ответов на которые никто знал и знать не хотел». Его племянница Агнес Бейли говорила о его детстве: «Он делал только то, что ему нравилось, и не любил уроки чтения, письма и другие дисциплины, а предпочитал бродить среди лесов, деревьев и т. д., заглядывая в птичьи гнезда, сравнивая количество яиц, их размер, расцветку и другие особенности».

Он был не заурядным деревенским парнем, а юношей с ненасытной пытливостью ума и мудростью ученого, понимавшего, что тайны природы можно разгадать, только наблюдая и анализируя. Возможности исследователя совершенствуются благодаря постоянной практике, помогающей определять, что нужно искать, и указывающей путь к пониманию увиденного. Обучение классификации данных – это главный ключ к их анализу. Таким и было самообразование Джона Хантера: пристальное наблюдение и оценка того, что он видел, систематизация собранных данных, позволяющая провести их анализ, а затем поиск неких объединяющих принципов. Он самостоятельно постиг метод индуктивных рассуждений, целью которых, в конечном итоге, являлось использование установленных общих принципов для объяснения отдельных биологических фактов. Таким образом, его подход, по сути, заключался в дедуктивных рассуждениях, ведущих от формулировки основного принципа к описанию конкретного явления. Инстинктивно, сам того не сознавая, Джон Хантер еще в юности научился думать как ученый. При этом он преследовал единственную цель: удовлетворить свое любопытство.

Еще в четырнадцатом веке король Шотландии Роберт II, основатель династии Стюартов, и его сын Брюс даровали семье Хантеров поместье Ланаркшир. Даже в лучшие времена жизнь мелких землевладельцев в графствах, окружавших Глазго, была трудной, а два десятилетия, предшествовавшие рождению Джона Хантера, были особенно мрачными. В течение нескольких лет плохие погодные условия были причиной бедного урожая и подавленного настроения деревенских жителей. Поэтому даже «маленький шотландский лорд», отец Джона, испытывал трудности с обеспечением своей семьи, особенно если учесть, что у него было десять детей. К тому времени, когда родился последний из его детей, дела старшего Хантера немного поправились, но его здоровье оставляло желать лучшего. Когда он умер в 1741 году в возрасте семидесяти восьми лет, вся ответственность за благополучие семьи легла на плечи его двадцатитрехлетнего сына Уильяма, который после завершения медицинского образования практиковал тогда в Лондоне. Семь лет спустя, когда Джону исполнилось десять, Уильям занимал очень уверенное положение в имперской столице и был на пути к тому, чтобы стать главным преподавателем анатомии и ведущим практикующим акушером. Он был очень начитанным, утонченным человеком и заслуженно имел прекрасную репутацию и как лектор, и как профессионал-практик. Среди его пациентов были самые популярные и влиятельные представители светского общества, среди которых он чувствовал себя как рыба в воде.

В противоположность элегантному, благопристойному врачу Уильяму Хантеру его вечно небритый, небрежно одетый брат обладал взрывным темпераментом. Там, где Уильям был склонен проявлять учтивость, Джон был грубоват. Изысканность светского поведения, которому учатся на официальных приемах, бесполезна на скотных дворах и среди полей; некоторые друзья Уильяма, представители аристократического круга, считали, что манеры его брата больше подходят для конюшни, чем для салона, и были абсолютно правы. Отсутствие работы привело Джона к братскому порогу в 1748 году. Он прибыл в Лондон искренним, пылким молодым человеком, чьи благие намерения часто приводили к разочарованию из-за его невосприимчивости к чувствам обычных смертных, окружавших его. У него был тип личности, который обычно называют вздорным те, кто восхищается им настолько, чтобы потакать его резкости, и огорчает всех остальных. Требовалось немало терпения, чтобы пробиться через шотландские шипы к его теплой и доброй натуре.

Когда к такому характеру прибавляется всеобъемлющее чувство честности и откровенное презрение к глупости, обладатель такого созвездия качеств практически обречен тратить большую часть своей энергии на конфликты и выяснение отношений. Гневливость, конфликтность, неуживчивость и воинственность были присущи обоим Хантерам, но прагматичный Уильям, по крайней мере, научился контролировать себя; а Джон не собирался тратить время на такие пустяки. До конца его дней манеры Джона оставались далеко не безупречными.

Когда Джон впервые приехал в Лондон, надеясь найти свое призвание, Уильям, не зная, что делать с нахальным мальчишкой, пристроил его за символическую зарплату в кабинет аутопсии своей анатомической школы. Очень скоро Джон начал понимать, что там, среди препаратов брата, он нашел идеальное место для удовлетворения своего любопытства к окружающей природе. Но прежде чем полностью посвятить себя серьезной работе, ему пришлось избавиться от строптивости сельского парня в его характере. Приехав в большой город с карманами, полными дикого овса, он приступил к их посеву по всем злачным местам и публичным домам Лондона. Дрюри Оттли описал в биографии Хантера в 1885 году, как вначале «он много времени проводил в обществе молодых людей своего круга, предаваясь беззаботному распутству, к которому были весьма склонны люди его возраста, не обремененные сдержанностью. Он не всегда был разборчив в выборе компании и иногда искал грубых развлечений, которые можно найти среди низших слоев общества».

Разочарование Уильяма из-за склонности брата к разврату вскоре сменилось восхищением, когда молодой человек продемонстрировал свой талант в аутопсии. Ловкость его рук не была неожиданностью для доктора Хантера, но его способности к освоению новой дисциплины стали невероятным источником удовольствия. Дикий овес дал всходы гораздо быстрее, чем ожидалось: не прошло и года, как начинающий целитель стал изучать хирургию под началом знаменитого Уильяма Чеселдена в клинике Челси. Вскоре после этого брат назначил его на должность демонстранта в своей школе. После смерти Чеселдена в 1751 году Джон стал учеником в больнице Святого Варфоломея, где работал ведущий английский хирург Персиваль Потт.

Все свободное от своих клинических обязанностей по уходу за больными время Хантер посвящал аутопсии и обучению хирургии в школе своего брата. В конце концов, он решил получить квалификацию хирурга, для чего в больнице Св. Варфоломея требовалась подготовка в течение пяти лет при полном отказе от занятий аутопсией. Требования к обучающимся в больнице Св. Георгия были не такими жесткими, поэтому он поступил туда в 1754 году. Годом позже он решил все же попытаться получить формальное образование. В июле 1755 года он поступил, вероятно, по совету Уильяма, в Оксфорд. Не стало сюрпризом, что этот древний университет не сделал из него нормального студента, как и школа латыни в Килбрайде. По его словам: «Они хотели сделать из меня старую бабку, заставить зубрить латынь и греческий в университете; но я нарушил их план, как многие из той шпаны, которая училась до меня». Не закончив первый год обучения, он покинул Оксфорд.

Несмотря на то, что Уильяму не удалось осуществить план по преодолению неприязни своего вольнодумного брата к академическим правилам, он все больше гордился успехами Джона в качестве демонстратора и всеми доступными средствами старался посодействовать развитию его карьеры. Однако назначение Джона на должность преподавателя анатомии принесло Уильяму лишь разочарование. Неискушенный в тонкостях ораторского искусства и грамматики, не имевший достаточного опыта вербальной коммуникации и навыка формулирования своих мыслей, Джон Хантер чувствовал себя на кафедре неуютно. Недостаток красноречия всю жизнь будет досаждать профессору и его ученикам; позднее Хом писал, что он «никогда не начинал первую лекцию своего курса без тридцати капель лауданума, чтобы избавиться от чувства неловкости и беспокойства». Он редко поднимал глаза от записей лекции. Самым худшим из его грехов, по мнению студентов, была непоследовательность в изложении материала, поскольку иногда он противоречил собственным утверждениям, высказанным в предыдущей лекции. Подобные вещи происходили не из-за рассеянности Хантера, просто новые исследования порой заставляли его менять свою точку зрения. Представляя очередные теоретические концепции, он не умел сформулировать достаточно четких, легких для понимания объяснений, и студенты, ожидавшие получить знания на блюдечке, считали его лекции неудобоваримыми. Его занятия никогда не посещало более тридцати учеников одновременно, тогда как годы спустя превосходные ораторские способности его учеников Джона Абернети и Эстли Купера, преподававших в основном тот же материал, который они почерпнули у Хантера, привлекали сотни студентов.

Поэтому то, что Джон Хантер, в конце концов, стал одним из величайших учителей, произошло скорее вопреки, чем благодаря его методу обучения. Именно личность Хантера и его знания привлекли тех, кто позже образует когорту выдающихся представителей следующего поколения медиков Европы и Соединенных Штатов. Неиссякающий энтузиазм Хантера и его философия объективности вызывали воодушевление и восхищение у его студентов. Они стали посланниками, которые переводили то, что казалось неясным, на понятный язык и, таким образом, убедили многих хирургов в необходимости использовать научно-экспериментальный подход в лечении больных.

В 1756 году Хантер был назначен на должность домашнего хирурга в больницу Св. Георгия – что-то вроде современной стажировки, – где он и проработал в течение следующих пяти месяцев. Его обязанности предполагали ежедневный уход за пациентами старших хирургов, лечение большинства переломов и проведение некоторых незначительных процедур, требующих оперативного вмешательства. За исключением короткого периода, все время между 1756 и 1759 годами он занимался преподаванием и изучением анатомии, как человеческой, так и сравнительной. Именно тогда Хантер разработал собственную модель исследования, которой будет придерживаться следующие четыре десятилетия. Поскольку структура и функции многих частей человеческого организма слишком сложны, Хантер решил начать свои изыскания с проще устроенных животных и сделал первый шаг в создании своей коллекции низших форм. Он всеми возможными способами старался достать редких животных и в этом стремлении зашел так далеко, что договорился даже со смотрителем диких зверей лондонского Тауэра, что будет забирать трупы умерших животных. Он совершал подобные сделки с владельцами цирков и всеми, кто имел доступ к необычным созданиям.

Постоянное выделение миазмов в анатомическом кабинете негативно повлияло на самочувствие молодого анатома, и с целью поправки здоровья (хотя, возможно, ему просто хотелось отдохнуть от неотступной опеки старшего брата) осенью 1760 года он записался в армию в качестве хирурга. В то время Англия вела Семилетнюю войну, которую, по словам историка Самуэля Элиота Морисона, «на самом деле следовало назвать Первой мировой войной, поскольку боевые действия велись на такой же большой части земного шара, как в 1914–1918 годах». Как и во многих других конфликтах, в которых участвовало Соединенное Королевство, вначале англичане терпели одно поражение за другим, но в какой-то момент им удалось переломить ход событий и одержать победу, завоевав господство над Северной Америкой и Индией и еще раз подтвердив свое военное превосходство на море.

30 октября 1760 года, через два месяца после разгрома французов в Северной Америке, в конце кампании, известной как Франко-индейская война, Джон Хантер получил возможность проявить свои профессиональные качества. С этого момента до окончательного завершения конфликта после заключения Парижского договора в феврале 1763 года, все свое время он в основном посвящал заботам о солдатах, страдающих от лихорадки, малярии и дизентерии, свирепствовавших в армии с самого начала войны. Но от своей службы Хантер получил и неожиданные дивиденды, впервые имея возможность заниматься морской биологией. Раньше ему не доводилось изучать морских птиц и представителей прибрежной фауны, таких как морские ежи, анемоны, кальмары, крабы и угри. Созерцая их бесчисленные разновидности, он начал прорабатывать возможность классификации филогенетических видов животных. Утверждение, что исследования Хантера предвосхитили открытие Дарвина, не будет слишком большим преувеличением. Если бы он прожил дольше, возможно, он закончил бы систему классификации, которая неизбежно привела бы к созданию теории эволюции.

Хотя Хантер воспринимал своих армейских коллег по больнице как «чертово мерзкое сборище», тем не менее среди них у него появился один друг, хирург полка легкой кавалерии генерала Джона Бургойна, Роберт Хом. Его дочь Анна стала миссис Джон Хантер в 1771 году, а о ее брате Эверарде уже упоминалось несколько страниц назад.

Каким бы ни было качество разрозненных медицинских знаний Хантера, к моменту возвращения из армии он был хирургом. Пришло время заняться собственной практикой. В те времена эта профессия не обеспечивала своим адептам материального благополучия. Как сказал современник Хантера, она «не приносила хлеба своим труженикам, пока у них не выпали зубы». Хотя доход от новой хирургической практики был недостаточным, половина армейского содержания и небольшой доход от преподавания анатомии позволяли Хантеру выжить в тяжелые дни его молодости. В 1765 году он купил участок земли в графстве Эрл (который в те времена находился в двух милях от города), чтобы построить дом и организовать небольшой зверинец. Он был готов серьезно заняться сравнительной анатомией, которая в действительности представляет собой наилучший способ изучения человеческого организма.

В те годы, когда Джон Хантер начинал свою практику, все хирургическое лечение было основано на единичном опыте отдельных целителей. Ни в хирургии, ни в медицине в целом не было понимания общих принципов ни заболеваний, ни функционирования здорового тела. И практическое искусство хирургии, и общая медицина, опиравшаяся в основном на теорию, были источником множества ошибочных суждений. В первой использовались прагматические методы, разработанные ведущими специалистами, а другая по-прежнему зависела от остатков традиционной философии Галена. За исключением того, что новый трактат Морганьи De Sedibus продемонстрировал проявления болезни, которые могли наблюдать патологоанатомы, никто не имел ни малейшего представления о том, как противоестественные болезненные процессы возникают в здоровом организме, и почему и каким образом появляются те или иные синдромы. Менее всех прочих были изучены природные методы лечения.

Джон Хантер ясно понимал, чего не хватает. Он поставил себе задачу создать прочную основу для понимания физиологии человека, как здорового, так и больного. Он совершенно справедливо полагал, что для того, чтобы «узнать» человеческий организм, необходимо изучить все виды животных. Выполнению именно этой задачи он посвятил свою жизнь. Дрюри Оттли так описал генеральный план, который составил герой его сочинения в один из дней 1765 года, приступая к работе: «Это предприятие было не менее грандиозным, чем изучение феномена жизни в здоровье и в болезни, во всем диапазоне классифицированных по видам существ, которыми Хантер предполагал заняться; начинание, требовавшее его гениального ума, чтобы спланировать такую работу, перед трудностями выполнения которой спасовал бы любой менее энергичный, менее трудолюбивый и менее преданный науке ум».

Насколько известно, Хантер, как и прежде, продолжал разыскивать животных, и он их нашел. Сэр Джон Блэнд-Саттон в своей ежегодной речи в честь ученого в 1923 году описал зверинец в графстве Эрл следующим образом:


Леопарды и шакалы жили в специально построенных убежищах, буйволы, жеребцы, овцы, козы и бараны содержались в загонах. По листьям тутового дерева ползали шелкопряды, а пчелы собирали пыльцу со зверобоя. Для уток и гусей, которые откладывали яйца для стола и эмбриологических исследований, был устроен пруд. Он вел наблюдение за пчелами в ульях и обнаружил, что воск – это выделяемый ими секрет, а также оставил великолепные заметки о взаимосвязи овощей и животного жира.


Действительно, дикие животные жили в специальных постройках, леопарды, как правило, были связаны особым образом, и в целом ферма исследователя именно так и выглядела. Здесь ученый провел множество экспериментальных исследований. Тут же был построен дом, в который Хантер привел свою прекрасную юную невесту Анну в 1771 году. Трудно представить, что привлекало чувствительную, благородную, красивую дочь Роберта Хома в косноязычном, низкорослом (всего метр пятьдесят семь), круглолицем диссекторе животных, с которым она провела медовый месяц среди этого полчища крылатых, чешуйчатых и пушистых соседей в графстве Эрл. Но в браке они оба были счастливы. Казалось, они восхищались талантами и достоинствами друг друга. Резкий и вспыльчивый Джон с Анной был мягким и нежным; немногие в его окружении удостаивались такого отношения. Она была хорошо образованной девушкой, увлекающейся литературой и музыкой; у нее было много друзей, разделявших ее интересы; она обладала большим талантом к сочинительству поэм: одно из ее стихотворений было положено на музыку самим Джозефом Гайдном. Она относилась к тем дамам, которых называли «синими чулками» в те дни, когда образованные женщины начали заниматься литературой вместо бесконечных карточных игр, за которыми убивало время большинство людей их класса.

За три года до свадьбы Джон Хантер арендовал дом своего брата на улице Джермин. После проведенного за городом в графстве Эрл медового месяца пара поселилась в городском доме, который одновременно был местом частной практики Хантера. Позже, в 1783 году, с улицы Джермин они переехали на площадь Лестер, продолжая пользоваться поместьем в графстве Эрл.

У Хантеров было четверо детей, родившихся друг за другом в первые четыре года их совместной жизни, и в конечном итоге они создали семью, считавшуюся огромной даже по тем временам. Уильям Клифт, который был личным секретарем Джона в последние годы его жизни, составил список имен всех из почти пятидесяти членов клана Хантеров, включая тех, кто выполнял домашнюю работу, и тех, кто занимался животными и принимал участие в экспериментальных исследованиях. Издержки на домашнее хозяйство, расходы, связанные с лабораторией и научными изысканиями в графстве Эрл, а также склонность Джона Хантера тратить все имеющиеся средства на свои коллекции приводили к постоянному недостатку денег. Наличности всегда не хватало.

Большая часть его заработка уходила на покупку образцов для музея, который он организовал в доме на площади Лестер. К моменту смерти в 1793 году он стал ведущим авторитетом мирового уровня в области сравнительной анатомии и известным коллекционером, которому натуралисты несли все редкие образцы, попадавшие в их руки. Он проводил вскрытие животных и включал их в свое собрание. Количество экспонатов его коллекции приближалось к четырнадцати тысячам. Он составил десять рукописных томов с их описанием. В целом на свой музей он потратил около 70 000 фунтов стерлингов: по тем временам монументальная сумма, а в наши дни – просто неисчислимая. Хотя в лучшие годы хирургическая практика приносила ему годовой доход 6000 фунтов стерлингов, каждый лишний пенни уходил на его исследования и музей. Имущества, оставшегося после его смерти, едва хватило, чтобы выплатить все его долги.

Но в 1765 году все это только начиналось. Обширный ряд экспериментов был в стадии разработки, а один из них был произведен над самим исследователем. В феврале 1766 года Хантер повредил ахиллово сухожилие левой ноги. Предположительно, это случилось во время танца темпераментного хирурга, но так как происшествие, согласно его учетной записи, приключилось в четыре часа утра «во время прыжков на пальцах ног, без опоры пятками на пол», возможно, он просто прыгал на месте, чтобы размяться и разогнать кровь после долгого сидения за описанием эксперимента. В любом случае, эта история характеризует способность Хантера использовать каждую появившуюся возможность для научных наблюдений. В дополнение к записям о том, как заживало его разорванное сухожилие, он занялся изучением повреждений ахиллова сухожилия в целом, делая надрезы на лапах собак через крошечное отверстие размером с игольное ушко в коже. Затем он убивал их с разными интервалами, и таким образом Хантер впервые продемонстрировал, что сухожилия восстанавливаются так же, как и кости, посредством прочной рубцовой субстанции, которая образуется в организме для надежного соединения разрезанных концов.

В 1767 году Хантера избрали членом Королевского общества; по всей видимости, эту честь ему оказали скорее в качестве аванса за будущие успехи, чем за какое-то конкретное достижение, поскольку это произошло за пять лет до того, как он опубликовал законченную работу в журнале, публикующем труды ученых этой организации. Его брат Уильям, на десятилетие старше и на десять лет дольше живший в Лондоне, был избран лишь нескольких месяцев спустя.

По мере того как Джон Хантер становился все более известным, спрос на его услуги хирурга и консультанта быстро увеличивался. Его рабочий день становился все длиннее. Он начинал делать вскрытия до шести утра и заканчивал к завтраку в девять. До полудня он принимал пациентов в своем доме, после чего отправлялся на вызовы по домам и в больницу, где при необходимости проводил хирургические операции. Обедал он в четыре, после чего ложился вздремнуть в течение часа. Вечера он проводил, диктуя секретарю результаты своих исследований или за подготовкой и чтением лекций. В полночь, когда семья ложилась спать, дворецкий приносил свежую лампу, чтобы его хозяин мог продолжать работать еще несколько часов. Это описание вызывает в памяти слова английского эссеиста Уильяма Хэзлитта: «Гениальные люди не потому преуспевают в какой-либо профессии, что старательно трудятся на выбранном поприще, а они упорно работают, потому что преуспевают».

В том же году, когда Хантер был избран в Королевское общество, он провел на себе эксперимент, ставший одним из самых известных за всю историю науки: он привил себе две венерические болезни в попытке доказать, что сифилис и гонорея являются двумя отдельными проявлениями одного и того же «токсина» (некоторые ученые ставят под сомнение факт, что сам Хантер был тем анонимным субъектом, о котором он писал в своих работах, хотя считается, что это был именно автоэксперимент). Эту историю пересказывали и перевирали так много раз, что те, кто кроме этого мало что знает о Хантере, помнят его как бескорыстного человека, который заразил себя гонореей и сифилисом во имя науки, проведя следующие три года за анализом своих выделений и язв.

Последовательность событий описана в книге, опубликованной Хантером в 1786 году под названием «Трактат о венерических заболеваниях». В мае 1767 года он окунул ланцет в гонорейный гной и заразил себя, проколов крайнюю плоть и головку своего пениса. Симптомы гонореи развились быстро, а затем появились проявления сифилиса. Области, пораженные на ранней стадии заболевания, он лечил прижиганием и локальным химическим ожогом. Для избавления от более поздних симптомов он прикладывал на поврежденные участки ртуть, как было принято в то время. Эти методы лечения часто были эффективными. Фактически ртуть работала так хорошо, что она в различных формах оставалась основным лекарством от сифилиса даже после того, как Пауль Эрлих представил миру «волшебную пулю» сальварсан в 1910 году. До широкомасштабного использования пенициллина ближе к середине нынешнего столетия каждому студенту-медику, размышлявшему о сомнительном свидании, приходилось принимать во внимание хорошо известную максиму, что ночь с Венерой (Venus) может привести к году с Меркурием (Mercury – ртуть).

Поскольку в результате своего автоэксперимента Хантер заразился и гонореей, и сифилисом, возросла его убежденность в том, что это лишь разные проявления одной болезни, сопровождающейся различными поражениями разных тканей тела. Источником его ошибки был загрязненный инструмент, с помощью которого он инфицировал себя. Он неосознанно привил себе обе болезни сразу. Хотя главный вывод был ошибочным, эксперимент Хантера, безусловно, был научным успехом. На протяжении трех лет он внимательно наблюдал за проявлением возобновляющихся симптомов и сделал первое подробное описание клинического течения венерических заболеваний. Несколько десятилетий после публикации работы Хантера его метод изучения эволюции патологического процесса в человеческом теле служил примером для многих ученых. Естественно, никто не знал, что сам Хантер был объектом эксперимента, но легионы читателей, прочитав его сочинение (еще при жизни автора вышло второе издание книги и были сделаны ее переводы на многие языки), поняли, что лучший способ исследования хронических заболеваний состоит в непрерывном наблюдении за одним пациентом с момента заражения до окончания процесса.

Сифилис во многих отношениях является показательной болезнью для исследования. Поскольку эта инфекция поражает каждую ткань тела, появляется возможность наблюдать, как реагируют отдельные органы на патогенный агент. Это новая, крайне важная парадигма, суть которой состоит в том, что процесс воспаления, с одной стороны, вредит жертве болезни, а с другой – является механизмом излечения.

Воспаление – это процесс, с помощью которого организм реагирует на травму. Когда живая ткань повреждается вследствие воздействия микробов, химических веществ или раны, она защищается набором реакций в месте нанесения ущерба. В общем случае сама травма инициирует последовательность различных стадий, первая из которых начинается с определенных изменений в микроскопических сосудах на этом участке, приводящих к излиянию белков плазмы, форменных элементов и других составляющих крови, либо их просачиванию через стенки сосудов, либо капилляры, артерии и вены оказываются фактически разорванными травмирующим агентом. В этих составляющих крови, общее название которых – воспалительный экссудат, можно найти все элементы, необходимые для процесса исцеления.

Задача воспалительного экссудата – уничтожить патогенного агента, ограничить его распространение и нейтрализовать последствия его воздействия. Если эта контратака проходит успешно, разрушительная сила интервента быстро иссякает, и процесс воспаления переходит в стадию восстановления поврежденной ткани. Если же тело не способно адекватно бороться с врагом на начальном этапе, пораженная область увеличивается, и воспаление усиливается, переходя в стадию открытой формы болезни, которая может оставаться относительно локализованной, например в случае язвы или ожога, или может приобретать генерализованный характер путем распространения через смежные ткани и кровоток, а также появлением многих других инфекционных синдромов.

Совершенно очевидно для всех, кто когда-либо получал незначительную травму или испытывал на себе какое-либо заболевание, что само воспаление сопровождается рядом симптомов, которые становятся признаками той или иной болезни. Классическим свидетельством наличия воспаления является квартет, известный еще со времен Гиппократа: rubor, calor, dolor и tumor, то есть покраснение, повышение температуры, боль и опухоль. Таким образом, сами симптомы, которые нас так огорчают, когда мы болеем, могут говорить о том, что наши тела борются против вредоносных сил. С другой стороны, они могут быть свидетельством совершенно противоположного процесса: иногда функционирование всех структур тела нарушается; в таких случаях воспаление выходит из-под контроля и становится частью атаки противника. Неуправляемое воспаление в сочетании с непреодолимым ущербом здоровью от болезни приводит к смерти. Многие из самых опасных заболеваний убивают воспалительной реакцией, которую они вызывают в организме своего хозяина. К ним относятся туберкулез и сифилис – две болезни, многие века прорежающие ряды человечества.

До Джона Хантера никто никогда не проводил серьезных исследований процесса воспаления. Подлинным триумфом его жизни можно считать не только создание труда, в котором он изложил основополагающие принципы этого явления, но и тот факт, что своим примером он заставил последующие поколения медиков признать фундаментальное значение понимания болезни. Результатом исследований ученого стал «Трактат о крови, воспалении и огнестрельных ранениях», опубликованный уже после его смерти. Эта книга, как и все его работы, отличается скрупулезным вниманием к самым мелким деталям. Его наблюдения за эволюцией сифилиса можно рассматривать как прелюдию к изучению роли воспалительного процесса во всех болезнях.

Хотя в трактате речь идет о травме и восстановлении, автор использовал термин «воспаление» для описания прежде всего тех элементов процесса, посредством которых происходило исцеление больного органа: в качестве примера он использовал случай со своим ахилловым сухожилием, расширив данный опыт до универсального принципа. Поскольку хирургическая операция представляет собой в значительной степени запланированную, контролируемую травму, успех которой зависит от прогнозируемой картины исцеления, фундаментальный характер такого исследования является очевидным. Трактат Хантера, как и его исследования сифилиса, стал основой дальнейших научных изысканий на протяжении всего девятнадцатого века. До сегодняшнего дня по всему миру разрабатываются самые изощренные методы современных технологий для продолжения изучения воспалительного процесса, которые были начаты Джоном Хантером более двухсот лет назад.

Оба трактата – о венерической болезни и воспалении – стали образцами клинико-патологического описания и исследований в области физиологии, соответственно. Именно посредством этих публикаций Джон Хантер трансформировал ранее механическое искусство хирургии в область научной медицины. Теперь хирурги интересовались проблемами функционирования человеческого тела так же, как и их собратья-терапевты. Отныне специалисты в хирургии не ограничивались изучением оперативных техник. Впервые они обратили внимание на то, как организм реагирует на различные формы заболеваний. Они стали физиологами и патологоанатомами и, таким образом, действительно достойными членами армии целителей.

Для описания этих исследований Хантеру пришлось превзойти самого себя, чтобы преодолеть невнятность своей манеры изъясняться. Он так и не научился выражать свои мысли на печатной странице яснее, чем на кафедре. Его инновационный подход к пунктуации также не способствовал улучшению ситуации: филадельфийский хирург девятнадцатого века Самуэль Гросс называл его синтаксис отвратительным. Так недостаточно грамотный Джон Хантер объяснял, что воспаление играет положительную роль для организма, но иногда может стать серьезной проблемой:


Воспаление следует рассматривать только как болезненное состояние какой-то области, требующее нового, благотворного воздействия для восстановления до того состояния, в котором возможно естественное функционирование: при таком взгляде на предмет, следовательно, воспаление само по себе не следует рассматривать как болезнь, но как целебную процедуру, проводимую вследствие какого-то нарушения или какой-то болезни. Но эта же процедура может оказать другое воздействие и делает это; часто распространяясь дальше, даже в здоровые области, производя совсем другой эффект и приобретая форму, совершенно отличную от первой; вместо усиления и захвата органа под контроль выделяет и выталкивает его: этот процесс называется нагноением, и его развитие зависит от обстоятельств. Однако даже при захвате здоровых органов оно приводит к излечению, хотя восстановление происходит иначе или является побочным эффектом; при болезни, где оно может оказать влияние на неправильное функционирование, оно также приводит к излечению; но там, где оно не может выполнить свою живительную миссию, при раке, золотухе, венерических заболеваниях и т. д., оно наносит ущерб организму.


Экспериментальные исследования, описанные в «Трактате о крови, воспалении и огнестрельных ранениях», а не язык изложения, заслужили восхищение Филдинга Гаррисона. Уже при первом знакомстве с книгой читателю открывается образец индуктивного и дедуктивного методов рассуждения автора: проведенные им эксперименты и наблюдения позволили ему определить общие физиологические принципы воспалительного процесса, отталкиваясь от которых он затем посредством дедукции возвращается к разъяснению специфики отдельных заболеваний, таких как остеомиелит, перитонит и флебит.

Хантер никогда не читал Фрэнсиса Бэкона и, похоже, ничего не знал о его работе. По-видимому, он самостоятельно пришел к методу индуктивного рассуждения. Несмотря на это, он применил логику Бэкона в хирургии и тем самым внедрил хирургию в логическую схему науки. В своем эссе «Наблюдения за пищеварением» Хантер писал о прочных связях, связывающих великие истины и великих искателей истины во всех поколениях. Сравните следующие слова Хантера с цитатой Бэкона, помещенной в начало этой главы. Если не акцентировать внимание на пунктуации и некотором многословии, легко заметить, что хирург выражает ту же мысль, что и его предшественник, хотя и не так изящно:


Следует помнить, что ничто в природе не существует само по себе; что каждое искусство и наука соотносятся с другими искусствами или науками, а поскольку они взаимосвязаны, их тоже необходимо знать, чтобы достичь совершенства в области, завладевшей нашим особым вниманием.


Некоторые из экспериментов Джона Хантера стали частью легендарных тайных знаний медицины. Среди них его исследования в области трансплантации тканей, о которых он говорил: «Самая необычная ситуация, если говорить о теле, это удаление какой-то части из одного организма и объединение его с какой-то другой частью другого… Возможность такого вида соединения показывает, насколько велика должна быть объединяющая сила. Благодаря ей можно заставить шпоры молодого петуха расти на его гребешке или на гребешке другого петуха; а его яички можно извлечь и поместить во внутреннюю полость любого животного. Удаленные зубы можно вставить в челюсти другого человека. Эта операция называется трансплантацией». Результат одного эксперимента Хантера, когда он пересадил человеческий зуб в центр гребня петуха, можно увидеть сегодня в музее Хантера Королевской коллегии хирургов на площади Линкольнс-Инн-Филдс в Лондоне.

Другим классическим экспериментом он продемонстрировал принцип развития коллатерального кровотока. Когда пропускная способность крупной артерии нарушена, из точки, расположенной выше препятствия, образуются мелкие сосуды для переноса крови за пределами этой точки, так что ткани, которые снабжались кровью, поставляемой по этой артерии, продолжают получать некоторое питание, хотя меньшее, чем при отсутствии затора на пути основного кровотока. Эти каналы меньшего размера называются коллатеральными сосудами, и они спасли множество органов и конечностей от гангрены при поражении крупной артерии артериосклерозом. Джон Хантер первым продемонстрировал наличие коллатеральных сосудов с помощью следующего эксперимента.

Он попросил, чтобы для него поймали в лондонском Ричмонд-парке молодого оленя. Пока несколько человек удерживали его неподвижно, он перекрыл ему сонную артерию – крупный кровеносный сосуд – на одной стороне шеи, перевязав ее плотной нитью. Как и ожидалось, пульс на этой части бархатистых пантов немедленно исчез, и они стали холодными. В течение нескольких дней отмечалось замедление роста ответвлений рогов с этой стороны, тогда как противоположная половина оставалась теплой и здоровой. Но не прошло и двух недель, как поврежденная часть рогов снова потеплела, и возобновился их рост. После убийства животного и инъекции окрашенной жидкости в сонную артерию Хантер определил, что циркуляция крови восстановилась посредством развития коллатеральных сосудов; позже на базе этого открытия он разработал операцию, с помощью которой спас ноги и, возможно, жизни нескольким пациентам с аневризмой или утолщением стенки артерии.

Поскольку в наши дни уделяется много внимания вопросам, связанным с различными формами искусственного оплодотворения человека, отмечу немаловажный факт, что первый успешный опыт в этой области был сделан Джоном Хантером. В 1776 году за консультацией к нему обратился мужчина, страдающий от гипоспадии – врожденной деформации пениса, не позволявшей им с женой зачать ребенка естественным образом. Используя подогретый шприц, Хантер ввел эякулят мужа, полученный путем мастурбации, в шейку матки женщины. Результатом, если использование этого слова допустимо в данном контексте, операции было успешное оплодотворение. Таким образом, первая в мире попытка реализации идеи демократии в масштабе целой страны и первое искусственное зачатие ребенка осуществились в одном и том же году.

В стоматологии, похоже, Джон Хантер достиг такого же значительного прогресса, как в хирургии, написав две книги о зубах, многократно переизданных и переведенных на многие иностранные языки. В то время, когда они были опубликованы, престиж стоматологов был на одном уровне с репутацией странствующих костоправов, среди которых часто встречались малограмотные ремесленники, освоившие несколько трюков. Методы удаления зубов были грубыми, а остальная часть стоматологической работы предполагала создание искусственных зубов из костей разнообразного происхождения и дерева, а также примитивных попыток заполнить полости, образовавшиеся в результате разрушения. Большинство практикующих были ненамного лучше шарлатанов, не имеющих специального образования. Большое значение имел сам факт, что хирург такого масштаба, как Джон Хантер, обратил свое внимание на проблемы, связанные с ротовой полостью. Структура и развитие челюстей, их мышц и движения, постоянные зубы и процесс их кальцификации были очень подробно описаны в его книгах. Анатомическая классификация, используемая сегодня, впервые была предложена в его работе. Каждый раз, когда ваш дантист упоминает клык, премоляр, моляр или резец, он использует терминологию, введенную Хантером. Среди прочих заболеваний он лечил воспаления десен и костей, периодонтит, невралгию тройничного нерва и слюннокаменную болезнь. Он первым указал на необходимость удаления зубного камня до того, как он вызовет раздражение, рецессию десен и заболевание зубных альвеол.

Иногда в результате исследований природы и животных в жизни Хантера происходили захватывающие приключения или комедии, на грани фарса. В качестве иллюстрации этих слов можно привести эпизод, произошедший в его зверинце в графстве Эрл. Однажды вечером, услышав за окном неистовый испуганный лай и громкие визги, он выбежал во двор и обнаружил своих собак в состоянии панического ужаса. Собаки загнали в угол двух плененных леопардов, сорвавшихся с цепи, которые, оскалившись, издавали низкое раскатистое рычание, готовясь к смертоносному прыжку. Импульсивный, как обычно, Хантер бросился между кошками и их добычей, схватил за загривки по леопарду в каждую руку и потащил ревущих зверей назад в их клетки. Защелкнув замок, он осознал, что сделал, и рухнул на землю в глубоком обмороке.

В других случаях, надо признать, исследовательская работа неугомонного ученого провоцировала ситуации, полные интриги или даже бездумного обмана. История об ирландском гиганте Чарльзе Бирне (известном также под именем O’Брейн) имеет две версии, даже когда она звучит из уст рассказчиков, забывших имена главных героев и события, на фоне которых разворачивалась эта конспирологическая повесть. Сага о Бирне – это рассказ о похищении тела. Более того, этот случай олицетворяет собой методы, которые до недавнего времени использовали лучшие ученые-медики для изучения устройства человеческого тела.

Итак, вернемся к самой истории. Первый вариант, наиболее распространенный, впервые рассказал Дрюри Оттли в жизнеописании Джона Хантера в 1835 году. Второй – менее известный, но, вероятно, более достоверный, поскольку его автором был Джон Клифт, личный секретарь Хантера в последние годы жизни ученого. Далее следует повествование о происшествии в изложении Клифта.

Чарльз Бирн родился в 1761 году у родителей среднего роста, живших в маленькой деревне Литтлбридж у границы между уездами Тирон и Дерри на севере Ирландии. Уже в юношеском возрасте его рост достигал 250 сантиметров. В наши дни такие долговязые молодые люди нанимают себе спортивного тренера, покупают пару кроссовок и отправляются в Мэдисон-сквер-гарден[10]. Но тогда профессиональный баскетбол еще не был изобретен, и длинноногий парень стал демонстрировать себя на ярмарках, в театрах и в других местах, где любопытные сельские жители охотно платили за необычное зрелище. Понимая, какую финансовую выгоду можно получить от более обширной и респектабельной аудитории, предприимчивый парень из соседней деревни Коук – некий Джо Вэнс – стал агентом Бирна. Он выбрал для своего клиента, не обладающего изобретательностью мелкого деревенского деляги, звездный псевдоним Ирландский Гигант, и они отправились, естественно, в Лондон, чтобы сделать состояние на поприще шоу-бизнеса. Импресарио и его потенциальная звезда прибыли в большой город 2 апреля 1782 года, а две недели спустя разместили в лондонской газете такое объявление:


Ирландский гигант. Можно увидеть ежедневно на этой неделе, в его большом элегантном номере, в магазине, торгующем тростником, рядом с музеем покойного Кокса, расположенным в Весенних садах. Мистеру Бирну 21 год. Он необыкновенный ирландский гигант, самый высокий человек в мире. Его пребывание в Лондоне будет недолгим, поскольку в ближайшее время он намерен посетить континент… Часы приема с двух до трех и с пяти до восьми, ежедневно, кроме воскресенья, за полкороны с каждого человека.


Сначала все шло хорошо. Но вскоре блестящая монета королевства показала свою оборотную сторону: большой и слишком быстрый заработок погубил наших провинциальных Матта и Джефа[11]. Бирн начал выпивать примерно в то время, когда его удивительные размеры утратили свою новизну для аудитории. Толпа зрителей становилась все меньше, ловкий Вэнс бросил его ради более перспективных юношей, к тому же Бирн стал жертвой бандитов, ограбивших его, когда он напился, как это часто случалось, до бесчувствия. Его легкие, привычные к бодрящей свежести ирландского воздуха, не смогли приспособиться к бедному кислородом, грязному и сырому лондонскому смогу. Проснувшись однажды утром в грязной канаве, кашляя кровью, он понял, что стал жертвой бича городских жителей – туберкулеза.

К июню 1783 года Бирн слег. Джон Хантер, наблюдавший издалека за развитием событий, жаждал получить его скелет и отправил своего человека, Ховисона, следить за передвижениями ирландского гиганта в надежде наложить лапу на тело несчастного незамедлительно после его смерти. Ховисон был похож на своего хозяина: без тени смущения он открыто преследовал свою добычу. Вскоре Бирн узнал, что его труп собирается анатомировать известный хирург, и мысль об этом вызвала в нем неизбывное чувство ужаса. Собрав остаток сбережений, он заплатил нескольким своим ирландским друзьям, чтобы они увезли его останки подальше к Северному морю и утопили их в огромном свинцовом гробу.

Хантер узнал имя человека, выбранного Бирном для подготовки захоронения в воде его тела, и предпринял попытку подкупить его, чтобы получить труп и как можно скорее провести его вскрытие. Ни один ученый не имел более подходящей своему характеру фамилии. Хантер и распорядитель похорон встретились в пивной, где тут же начали торговаться. К сожалению, для кошелька страстного коллекционера ученый был хорошо известен своей готовностью платить большие деньги за ценные биологические трофеи, будь то человек или животное. Его первое предложение в пятьдесят фунтов было отклонено. Каждый раз, когда он поднимал ставку, гробовщик поспешно предлагал новую цену, заручившись поддержкой своих друзей, собравшихся вокруг. Чувствуя горячую заинтересованность, которую Хантер не мог скрыть, они увеличивали цену все больше и больше. Наконец, было достигнуто соглашение на сумме пятьсот фунтов, так что постоянно испытывающему недостаток наличности хирургу пришлось уйти, чтобы занять деньги.

Когда через несколько дней Бирн умер, уверенный, что его бренные останки скоро будут благополучно переданы Нептуну, подкупленный распорядитель похорон добровольно вызвался сопровождать труп к его морскому мавзолею. Клифт оставил красочное описание атмосферы, в которой в тот же день в начале июня кортеж отправился к северу от Лондона к месту захоронения, маленькой набережной: «Дорога была длинная, погода жаркая, несли тяжелый гроб и провожали Бирна в последний путь ирландцы. Они бодрым шагом шли довольно долго и остановились выпить у гостиницы вдали от города».

Подойдя к постоялому двору, они обнаружили, что входная дверь слишком узка, чтобы внести гроб внутрь. Гробовщик предложил запереть громоздкий ящик в стоящем рядом амбаре. Ключ на сохранение отдали предводителю охранников, и вся пьяная компания скорбящих скрылась за дверями таверны. Нанятые Бирном для защиты его тела охранники не подозревали, что весь этот сценарий был заранее разработан распорядителем похорон, помощники которого с инструментами прятались за грудой соломы в сарае. Чтобы отвинтить крышку гроба, вынуть тело и заполнить освободившееся место камнями, понадобилось меньше времени, чем требуется шайке современной шпаны для снятия колес с припаркованной машины в Нью-Йорке. После отдыха похоронная процессия вернулась и, забрав гроб из амбара, возобновила свое ошеломляющее путешествие к морю. Как только они исчезли из поля зрения, труп Чарльза Бирна был надлежащим образом упакован и погружен на повозку для возвращения в Лондон.

В глухой ночи беглый катафалк ирландского гиганта остановился рядом с модным частным экипажем. Из-за края слегка сдвинутой занавески нетерпеливо выглядывал великий сценарист этой шпионской пьесы. Через несколько минут Бирна перенесли в его повозку, и Хантер, взгромоздившись на сиденье рядом со своим огромным и теперь довольно твердым пассажиром, с грохотом и бряцаньем отправился в дорогу домой в графство Эрл. Опасаясь разоблачения, он немедленно разрезал труп, сварил его в специально построенном для таких целей чане, отделил плоть и собрал скелет. В последующие годы многие посетители будут отмечать необычный коричневый цвет костей, не подозревая, что эта тонировка появилась благодаря ускоренному процессу кипячения.

Историю об ирландском великане обычно рассказывают (и я описал ее в таком же ключе) как один из забавных и несколько жутковатых анекдотов, которые печатают мелким шрифтом на страницах истории медицины. Комизм этого происшествия, по сути, состоит в невероятно мрачных подробностях похищения трупа исполненной ужаса жертвы, которые разительно контрастируют с хладнокровием доктора, с героическим бесстрастием делавшего свою исследовательскую работу. Современные врачи и далекие от медицины люди смотрят на этот случай, как на шалость с гробами и скелетами во время Хэллоуина, не имеющую ничего общего с их обычной жизнью и не способную повредить общепринятому гуманистическому имиджу врачей или банальному чувству защищенности людей от ужасных мародеров, охотящихся за их телами. Взгляд на эту историю с другой стороны заставит как врачей, так и их пациентов вспомнить неприятную истину, состоящую в том, что до относительно недавнего времени многие исследователи, пользуясь своей ролью ученого, считали себя выше не только земных законов, но и фундаментальных норм морали, регулирующих отношения между людьми. Чем более целеустремленным был медик-экспериментатор, тем более ревностно он стремился раскрыть тайны природы и тем больше был склонен нарушать, сознательно или нет, права ее творений.

Для такого рьяного ученого, каким был герой этой главы, ирландский гигант был не человеком, а лишь одним из образцов «исследовательского материала», на сбор которого он направил всю свою энергию. Для следующего поколения его учеников, которые будут рассказывать и записывать историю Бирна, цель предпринятой Хантером кампании оправдывала его средства. И если они были несколько предосудительны, что ж, так тому и быть. В конце концов, он был великим Джоном Хантером, и его методам скорее можно позавидовать, нежели подвергать их критике. Его независимость от ограничивающих правил общества и отсутствие собственных комплексов делали знаменитого хирурга в глазах многих идеальным ученым и врачом. Но уже в следующем столетии после смерти Хантера отношение к истории Чарльза Бирна изменилось. В далеких от медицины людях поступок исследователя вызывал ужас и негодование; оценка представителей медицинских профессий была амбивалентной. С одной стороны, похоже, не было возможности добыть научную информацию определенного рода иначе, чем обойти обычные общественные запреты; с другой, требовалось некоторое бессердечие и высокомерие или, по крайней мере, притупление нравственного чувства, чтобы использовать ничего не подозревавших пациентов в качестве подопытных животных, а их мертвые тела – в качестве анатомических препаратов.

В девятнадцатом веке все большее распространение получали идеи милосердия и гуманизма, а протесты людей становились все громче, и решение проблемы было найдено. Когда сэр Эстли Купер, один из лучших учеников Хантера, предстал перед парламентским комитетом по расследованиям в 1828 году и сообщил его членам, что среди них нет ни одного, чей труп он не смог бы получить с помощью расхитителей могил на следующий день после их смерти, стало ясно, что настала пора действовать. В Великобритании и других странах были разработаны законы, регламентирующие правоотношения в области анатомии, обеспечивающие способы передачи врачам трупов частными лицами или гражданскими властями. Атмосфера сотрудничества между профессиональным медицинским сообществом и другими людьми постепенно улучшилась, поскольку все начали проявлять большее понимание проблем друг друга и общих задач в деле улучшения здоровья последующих поколений. Хотя случаи злоупотребления со стороны ученых-медиков (особенно против меньшинств и бедноты) встречались вплоть до нашего столетия, скандальных вопиющих происшествий становилось все меньше. В конечном итоге сформировался этический кодекс поведения, отражающий заботу исследователей о благополучии и правах тех, кого они изучали. Сегодня медики могут гордиться своей профессией, поскольку члены современных комитетов по расследованию нарушений прав человека являются самыми непреклонными защитниками прав и достоинства пациентов, которые так свободно нарушались их предками во имя науки сто лет назад.

На протяжении длительного периода плодотворных научных изысканий частная практика Джона Хантера также успешно развивалась. Начиная с 1775 года, когда он начал зарабатывать более тысячи фунтов, она достигла уровня, позволявшего ему более свободно расходовать средства на покупку любых образцов и необходимых для работы технических приспособлений. Его практика расширилась еще больше после того, как в 1776 году он был назначен главным хирургом короля. После смерти Персиваля Потта в 1788 году Хантер был признан первым хирургом Великобритании. Он занимал пост главного армейского хирурга и одновременно был генеральным инспектором полковых больниц, что приносило дополнительный доход, но отнимало много времени и сил.

Несмотря на успешную практику, Хантера никогда не привлекала однообразная работа, связанная с лечением пациентов. Он без колебаний отправлялся куда угодно, чтобы исследовать интересный случай или оказать помощь в решении сложных проблем в управлении клиникой, но его раздражала необходимость исполнения повседневных рутинных обязанностей. Пренебрегая правилами вежливости, он часто не скрывал своего недовольства, когда многочисленные состоятельные лондонцы приходили к нему с пустяковыми жалобами. Он считал свою огромную практику, ежедневно отнимавшую массу времени, лишь источником средств на исследовательскую работу, и всегда вел себя соответственно. Однажды он сказал своему ученику Уильяму Линну, когда собирался отправиться по вызовам на дом: «Что ж, Линн, я должен пойти и заработать эту проклятую гинею или завтра мне наверняка ее не хватит». Тем не менее он иногда отказывался от платы, если пациент был слишком бедным или лечение, по его мнению, оказывалось бесполезным.

Хантер, как и все хорошие хирурги, считал главным навыком целителя составлять собственное суждение, особенно если речь шла о назначении операции, когда консервативные меры не приводили к желаемому результату. В ту эпоху, до открытия антисептиков и анестезии, такая философия была не только разумной, но и необходимой, хотя многие считали иначе. Однажды он сравнил практикующего врача, прибегающего без необходимости к хирургической операции, с «вооруженным дикарем, который пытается получить силой то, что цивилизованный человек добивается хитростью».

Когда в 1783 году Хантер и его семья переехали в дом 28 на площади Лестер, его доход от практики достиг пяти тысяч фунтов в год и продолжал увеличиваться. У него было достаточно денег, чтобы переделать новое жилище таким образом, чтобы обеспечить себе необходимое пространство и для жизни, и для работы. На это потребовалось два года и шесть тысяч фунтов, но он считал, что не зря потратил столько денег, хотя с тех пор доходы ученого больше никогда не превышали его расходов. К роскошному главному зданию примыкал музей, помещение площадью шестнадцать на восемь с половиной квадратных метров, окруженное галереей, со сделанной из стекла крышей. Из музея стеклянная дверь высотой более трех с половиной метров вела в Большой салон – красиво обставленную комнату площадью тридцать с половиной на пятнадцать квадратных метров, украшенную ценными живописными полотнами. Другая дверь отделяла салон от полукруглого лекционного театра: на стенах по всему периметру были устроены полки с размещенными на них образцами, которые Хантер использовал в качестве иллюстраций на своих лекциях. Рядом с лекционным залом располагалась гостиная для встреч. За всеми этими постройками скрывался внутренний двор, часть которого накрывал стеклянный навес. Пройдя через двор, можно было попасть в заднюю часть другого здания на соседней улице Касл-стрит, также принадлежавшее Хантеру, где он занимался с учениками, и здесь же располагались офисы, включая тот, где он готовил к публикации свои монографии и книги. В целом это было большое имение, объединяющее три здания.


Врачи.

Убедив Джона Хантера позировать для сэра Джошуа Рейнольдса, Уильям Шарп сделал эту гравюру с готового портрета. Великий натуралист в окружении своих реликвий. (Предоставлено профессором Томасом Форбсом.)


Несмотря на то что Хантер был ужасным лектором, он был непревзойденным преподавателем для своих частных учеников. Быть рядом с ним ежедневно, видеть, как он решает сложные клинические проблемы, помогать ему в экспериментах и следить за ходом мысли ученого в процессе его грандиозной работы, – невозможно представить лучшего способа изучения медицины как искусства и как науки. Каждый ученик платил по пятьсот гиней и перенимал знания и опыт своего учителя на протяжении пяти лет. Самыми удачливыми были те, кто имел привилегию жить в его доме вместе с его семьей. Они получали возможность лучше узнать своего мэтра и в полной мере осознать, что перед ними оракул будущей науки. Они научились правильно интерпретировать его слова и улавливать суть его учения, понимая его истинность.

На площади Лестер нередко можно было встретить известных людей: на нее выходил фасад дома Исаака Ньютона, расположенного на улице Святого Мартина, а в 1733 году здесь поселился Уильям Хогарт со своей новой невестой. Когда Джон и Энн Хантер покупали там недвижимость, им было известно, что их соседом будет Джошуа Рейнольдс, живший в сорок седьмом доме с 1760 года. Обосновавшись на противоположной стороне площади, Хантеры подружились с сэром Джошуа и его сестрой, тем более что Энн была увлечена искусством.

Коллеги и, несомненно, сам Рейнольдс часто уговаривали Хантера позировать для портрета, но он всегда отказывался. В конце концов, по настоянию другого друга, гравера Уильяма Шарпа, он согласился пройти через эту неприятную процедуру. Нетерпеливый, беспокойный и не желающий терять впустую ни одной секунды, он был, безусловно, ужасным натурщиком. Потребовалось немало мучений и жалоб, и, наконец, работа, казалось, близилась к завершению. Но однажды в полдень, как раз в тот момент, когда Рейнольдс отказался от мысли создать действительно хороший портрет, произошло нечто удивительное. На несколько минут Хантер, казалось, забыл, где он находится, глубоко задумавшись о чем-то, как будто он мысленно вел беседу с источником своего гения, прислушиваясь к «шепоту Вселенной». Не нарушая тишины этого волшебного момента, Рейнольдс перевернул почти законченный портрет вверх ногами и сделал новый набросок лица Хантера между ногами уже сделанного изображения. Он делал эскизы по всей картине. В следующем году на выставке Королевской академии искусств эти зарисовки получили наивысшую оценку специалистов.

На портрете Хантер окружен реликвиями, которые он собирал всю жизнь. Среди них препарат системы кровеносных сосудов легких, открытый фолиант его рукописи, посвященной, пользуясь авторской формулировкой, «градационным рядам» сравнительной анатомии, и нижние конечности коричневого скелета Чарльза Бирна. Каждый год по случаю очередной речи в честь Хантера над оратором вешают этот портрет. Взирающий с полотна на собравшихся в зале коллег-хирургов, погруженный в мысли среди своих самых ценных экспонатов, Джон Хантер красноречивее любого из приглашенных когда-либо профессоров.

В 1785 году, когда ему исполнилось пятьдесят семь лет, у Хантера появились эпизодические боли в груди: сначала только в моменты физического напряжения, позже – без всякого видимого повода. Как всегда, он воспользовался своим недомоганием, чтобы в зеркале многократно пронаблюдать на собственном лице выражение боли и страха, сопровождающие приступы стенокардии. Постепенно он привык избегать физической активности и быстрого подъема по лестнице, вызывавших спазмы, но на этом этапе жизни он не мог контролировать бурный поток своих мыслей и обрести безмятежное расположение духа. Все ученики и близкие друзья Хантера обожали его за доброту, но были пять человек, ненавидевших каждую клетку его существа. Среди многих, кому он оказывал поддержку в жизни из самых искренних побуждений, были и такие, кого он жестоко оскорблял. Хантер всегда с презрением относился к бездарным людям и яростно бросался в атаку, когда такие посредственности не соглашались с его точкой зрения. Дело не столько в том, что он был не способен благосклонно терпеть дураков, – он вообще не мог их выносить.

К сожалению, теперь кельтские эмоции Хантера рождались в сердце, которое плохо питалось склерозированными коронарными артериями. В моменты стресса его не получающая достаточного количества крови мышца кричала, предупреждая об опасности, о которой он всегда забывал, позволяя в очередной раз своему гневу взять над собой верх. Он понимал, что рискует, но не желал избегать конфронтации в целях профилактики. К его шестьдесят пятому дню рождения стенокардия стала для него давним противником, и Джон Хантер знал, что однажды он проиграет ей последнее сражение. Как-то он сказал: «Моя жизнь в руках любого негодяя, который захочет меня разозлить».

Роковое столкновение произошло в зале заседаний больницы Св. Георгия 16 октября 1793 года. Хантер принимал участие в жарких дебатах, вызванных его поддержкой, оказанной двум молодым шотландцам, которые хотели учиться хирургии. Когда после его выступления ему возразил один из его противников, он выбежал в ярости из зала, и его смертельно раненное сердце последний раз вскрикнуло от боли. Без признаков жизни он рухнул в руки врача, который случайно оказался у двери. Дух целителя покинул тело Джона Хантера.

Так умер самый блистательный из хирургов. Вполне логично, что его благодарные земляки по прошествии шестидесяти шести лет забрали его останки из почти забытого склепа в церкви Св. Мартина «в полях» возле Трафальгарской площади и захоронили их на почетном месте в Вестминстерском аббатстве. Также неудивительно, что один из самых ранних сторонников теории эволюции Дарвина – Чарльз Лайель – будет похоронен над его головой, а Бен Джонсон, известный поэт, – у его ног. Там в северном нефе аббатства можно увидеть медную пластину, которая напоминает живущим о том, чем они обязаны Джон Хантеру:


Королевский хирургический колледж Англии поместил эту табличку на могиле Хантера, чтобы выразить восхищение его гением талантливого интерпретатора Божественной мощи и мудрости, посвятившего себя изучению законов органической жизни, и выразить благодарное почтение за его служение человечеству в качестве основателя научной хирургии.


Ни одна из опубликованных биографий или речей, написанных в честь Хантера, не смогла вместить всю огромную массу информации, анекдотов, записей и историй, оставшихся в наследство от Джона Хантера. Даже самые значительные издания, как правило, описывают лишь определенные направления его деятельности, принося в жертву все остальные. Возможно, когда-нибудь в будущем появится жадный до знаний читатель или мыслитель с развитой интуицией, который сосредоточит свои таланты на том, чтобы создать полное жизнеописание великого хирурга. Потребуется особый дар рассказчика, чтобы соткать многоцветный, многофактурный литературный гобелен, отображающий всю панораму его личности. Такой автор должен быть хирургом, натуралистом, психоаналитиком, историком, философом, физиологом, эмбриологом, дантистом, социальным критиком и обладателем тонкой душевной организации.

Ни один другой хирург никогда не оказывал такого влияния на свою профессию, на науку, которой посвятил свою жизнь, и на образ мыслей своих последователей, благодаря которому они смогли внести значительный вклад в развитие хирургии. И все же, по правде говоря, он был гораздо больше натуралистом, чем хирургом. Один из его биографов Уильям Квист писал о нем: «Джон Хантер поклонялся Природе с глубочайшим смирением. Он не просто изучал естествознание, он был его первосвященником». Более того, он оставался маленьким мальчиком, не утратившим дар смотреть на жизнь изумленными глазами ребенка, желающего «все знать об облаках и травах, и почему листья осенью меняют цвет».


6.  Новая медицина. Анатомическая концепция Джованни Морганьи | Врачи. | 8.  Без точного диагноза нет адекватного лечения. Рене Лаэннек – изобретатель стетоскопа