home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



14. Нанофотоника

Александр Лучников

The kind of day when music means Chopin.

– Александр, ну первым делом мы вас от лица всей нашей редакции горячо поздравляем с Нобелевской премией. Это не первый случай, когда наши соотечественники получают Нобеля, и по физике в том числе, но каждый раз это все равно великая радость и победа.

– Ну вы уж так-то не переживайте.

– Я не переживаю, я рад.

– Ну и прекрасно.

– Скажите, пожалуйста, это было для вас неожиданностью?

– Ну знаете!

– Нет, я понимаю, некорректно сформулированный вопрос. Конечно, с какого-то момента вы знали. Я, скорее, о другом: как и когда вы осознали, что ваша работа может претендовать на Нобелевскую премию? Я именно о ваших ощущениях сейчас спрашиваю.

– Как вы понимаете, наука – это долгострой, она плоды приносит через десятилетия.

– Так вот я же об этом и говорю. Вы довольно давно создали программируемый 51-кубитный квантовый компьютер, и на тот момент это была самая сложная подобная система из существующих. Вы тогда, тринадцать лет назад, осознавали, что совершаете прорыв, на основе которого будет построена новая электроника?

– Это все тоже не вполне корректные формулировки…


Корреспондент мнется. Сложно брать интервью для неспециализированного издания на такую сложную тему. Саша смотрит на него отчасти с иронией, отчасти с симпатией: парень попал, бедный. Дали задание – возьми интервью у нобелиата. Почитай там чего-то, но в целом нам не нужно особо про науку – у него там интересная человеческая история, вот ты его на нее и выведи потихоньку. Начинай просто с ощущений: каково это – получить Нобеля. Что человек чувствует в этот момент. Давно ли он шел к этому. А дальше выводи его на человеческий разговор, про Сколково тогдашнее расспроси, а потом потихонечку, полегонечку на всю эту историю со сменой пола. У нас же не специализированное издание. Но и не таблоид. Но ты сам понимаешь, в нынешнем мире эти границы стерлись. Нам нужно вот это вот, на стыке науки и жизни. Старайся, Костя. Ну, если ты там совсем налажаешь по научной линии – ну, мы кого-то попросим из коллег подправить.


Костя очень старается.


Тут ему, значит, нужна вводка. Она должна быть примерно такая:

Александр Лучников, американо-российский физик-оптик, работал с тем режимом, где классические компьютеры уже не могли справиться с вычислениями. Расчеты, которые на тогдашнем компьютере могли бы занять тысячи лет, квантовый мог сделать в один миг. Для 2017–2018 года это была революция в науке. Она стала приносить свои плоды прогресса сразу же. Спустя тринадцать лет она принесла свои плоды уже лично самому ученому.

В обычных компьютерах информация и вычисления – это биты. Каждый бит – либо ноль, либо единица. Но квантовые компьютеры основаны на кубитах, а они могут находиться в состоянии суперпозиции, когда каждый кубит – одновременно и ноль, и единица. И если для какого-нибудь расчета обычным компьютерам нужно, грубо говоря, выстроить последовательности, то квантовые вычисления происходят параллельно, в одно мгновение. В компьютере Александра Лучникова таких кубитов – 51.


Саша на редкость мало изменился за эти годы. Конечно, он уже не выглядит этим тоненьким длинным мальчиком, но та же светлая челка, та же угловатость, прищур тот же, уголок губ слегка кривится – ирония и симпатия, симпатия и ирония – и тот же ощутимый бетонный стерженек, с которым она родилась и принимала все решения в своей жизни.


– Когда вы пришли в Сколково? И почему? Вы же начинали свою карьеру на Западе; зачем вам вообще понадобилось переезжать в Россию?

– Это была любовь и большая история.


Получи, дружочек, тебе так будет попроще.


– Я приехала в Лос-Анджелес на коллоквиум, встретила Диму. Начался наш роман.


Первое впечатление – самое отвратительное: сноб, понторез, высокомерный, самовлюбленный, сам про себя ни черта не понял – то ли он по части академической славистики, то ли он всех к черту послал и теперь стендапер самого низкопробного толка, так, чтоб все родственники за голову схватились. То ли он вообще музыкант – но вот тут у него был сбой. Везде всегда блестящий, лучше всех, победитель – а с музыкой сбой. Не то что не выходит у него – хорошо вообще-то получается, – но сам он недоволен. Слово выходит, а гармония – нет. С кем бьется, кого ниспровергает, почему? Я-то знала, с чем я бьюсь, против чего моя война. Черт, как сложно говорить и думать по-русски, в английском нет этой проблемы с прошедшим временем. А этот-то? Из интеллигентной московской семьи? Нигилист хренов. Комплексы свои изживает. Конечно, весь в татуировках, конечно, бритый налысо, конечно, весь в каких-то шрамах люберецких… уличные бои в юности… дешевка. Он меня взбесил и зацепил. Я знала один метод с этим работать – и тут же им воспользовалась. Тело работает помимо головы. Мне и наказать его хотелось, и приручить, и узнать… Ну и что говорить, мы хотели друг друга до полного одурения с первого же взгляда и ссоры. «Мы же назначили друг другу это свидание с первой же встречи». Мы страшно друг друга раздражали, но стоило прикоснуться друг к другу…


– Вы больше десяти лет назад придумали, что набор атомов, которые удерживаются внутри специальных лазерных «клеток» и охлаждены до крайне низких температур, можно использовать как кубиты квантового компьютера. И он способен сохранять стабильность работы при достаточно широком наборе условий. Это открытие позволило создать на сегодняшний день самый большой квантовый вычислитель из 51 кубита…


За пару месяцев до операции начался наш роман. Некстати, да? Он очень тяжело это все переживал, не хотел меня видеть. А чем он больше отстранялся, чем больше хамил и бесился, тем я лучше понимал, что никуда нам уже друг от друга не деться. Странная была такая железная уверенность. У него своя жизнь, у меня своя, разные страны, и вроде бы мы оба, по идее, гетеросексуальны, про меня еще поди пойми, но он-то точно, и девушка у него есть, да и не одна, тот еще ходок был, и делами мы заняты разными, и вообще – ну что нам друг друга держать? Но мы не могли разорваться никак. Тело помимо головы, помимо логики, здравого смысла, планов, морали, привычек. Я стал ездить в Москву, он стал приезжать ко мне. И вот когда я оказался в Москве, я решил ради интереса тогда уж и повидать родителей.

Я знала, подозревала, что отец может заниматься какой-то не слишком человеческой деятельностью, я даже как-то несколько раз заводила об этом разговор, а он никогда его не поддерживал, а я – ну вытесняла, видимо. Потом мне стало совсем не до того: карьера, потом встреча с Димой, потом операция.


Родители далеко не сразу пошли на этот контакт. Я ничего, кроме ужаса и отвращения, у них не вызывал. Но потом мы все-таки встретились. И я даже стал у них останавливаться, когда приезжал в Москву. А дальше было чистое кино: я подслушал отцовский разговор с коллегой. Я даже не думал скрываться, я встал из-за дивана, сказал: «Отец, Тимур, я здесь, я все слышал. Я не могу с этим смириться, вы должны это прекратить немедленно».

Они ошалели сначала. Потом Тимур сказал: «Ах вот оно что. Умирающая дочь Саша. Тяжелая онкология… Ну ясно все. Ладно, Сергей, разбирайся с этим сам. С сынком со своим». Отец… я его подставил, конечно. Но мне как-то было не до того, чтобы разбираться, как сейчас себя правильнее повести. Отец его избил… начал избивать, он всегда был очень спортивный, у них там было принято… единоборства… модная фишка такая… а Тимур не ожидал. Я кинулся их разнимать, отец как-то, не глядя, мне тоже вмазал куда-то… очень больно и, главное, куда-то по почке попал, я потом долго еще мучился… я ж все-таки после операции был и не вполне здоров… Дальше он меня куда-то отшвырнул к стене, я потерял сознание. Очнулся – мать рядом, говорит: «Что ты наделал?» И я понимаю, что она ничего совсем не знает. Совсем. Я кое-как встал, написал Димке. Почему-то у меня была идиотская идея, что говорить надо за городом. У меня голова после всего этого так себе соображала, конечно. И сотрясение наверняка было. Я до невропатолога не дошел, дошел только до уролога, он был в ужасе. Вы, говорит, с ума сошли, куда вы влезли? Вам в вашем состоянии только битья по почкам не хватало. Вы ненормальный? Вы зачем, говорит, пол меняли – чтобы тут же влезть в махач? Вам этого не хватало?


– Вы рассказывали, что приготовили специальную среду из сверхохлажденных паров рубидия. А затем с помощью контрольного лазера сделали ее электромагнитно проводимой. На нее и был направлен импульс света. Когда он достиг среды, вы отключили контрольный лазер. Импульс замедлился до нуля, фотонов не стало, но информация сохранилась внутри возбужденной среды. А потом оказалось, что, если опять включить контрольный лазер, тот же импульс продолжит свое движение с прежней скоростью. Правильно ли я понимаю, что вы уже в тот момент осознали, что это принципиально новые возможности хранения и обработки информации?


И мы поехали с Димкой за город. Там он меня впервые после операции поцеловал. И там я ему все и рассказал. Он очень ожидаемо отреагировал. Мол, чего ты от меня хочешь? Я тут при чем? Вообще оставь меня в покое. Про покой нам уже обоим было ясно, что ни я его не оставлю, ни он меня. А вот что с этой историей делать… вот это было уже не так понятно. Я сказал: «Я хочу, чтобы это прекратилось. Вот одна моя цель». Димка говорит: «То есть ты хочешь сдать родного отца. Ты Павлик Морозов. Иди давай к журналистам, в “Новую”, на “Дождь” – они тебе там рады будут». Я понимал: нет, на это я пойти не могу.

А у меня боли, и паршиво мне чудовищно, и из-за отца я в тоске, и через всю эту мерзость такое счастье прорезается… а все-таки ты со мной, мой хороший. Все-таки ты со мной. Что бы ты там ни говорил. Куда бы ты там ни сбегал.

Я говорю: «Хорошо. Я не Павлик Морозов. Я не буду его сдавать. И Тимура не буду сдавать. Давай просто расскажем про схему. Не называя имен. И они просто прикроют лавочку. Просто испугаются и прикроют. Мы их просто спасем таким образом. Мы же их и спасем. Я отцу все честно скажу. Пусть делает что хочет, пусть убивает. Но это надо прекратить. Они и людей угробят еще какое-то количество, и сами сядут».

А Димка: «Ты отлично устроился. Ты мне всю фактуру сдал, а я с этим разбирайся».

Это было дико больно и обидно. Я сказал едко: «О да. Я действительно отлично устроился».

Он отвечает, прямо злобно, и смотреть на меня не может: «Ты либо отлично устроился, уедешь – и никаких забот. Либо ты не уедешь, и тогда он тебя убьет на хер, отцовских чувств у него к тебе нету, как мы видим. Ты мне какой вариант предлагаешь выбирать?»

Дим, Дим, поцелуй меня; не ори, пожалуйста, и так тяжко.

И ни до чего мы не смогли договориться.

Я говорил: «Подключи Нину, она сможет как-то помочь, да там и помощи никакой особо не надо, просто пару данных проверить. Я и так тебе все рассказал, а подробно лезть не надо, не надо подробно лезть, Дим. У меня совсем другие цели».

– Я не буду Нинку к этому подключать! Это совсем блядство! Ты краев не видишь вообще уже. Все должны твои проблемы решать.

– Ну как мне жить с этой херней? Ну вот ты мне объясни: как мне жить? И никуда я не уеду, куда я от тебя уеду? Ты видишь, что со мной делается. Что ты со мной делаешь. Никуда не уеду, и не убьет он меня, кишка тонка. И не подставим мы его – просто сами это прервем. Давай сделаем это сами? Ну правда: в каком-то смысле я хочу его уберечь. Эта схема вскроется сейчас на раз, с той стороны, с другой – и ему мало не покажется. Те узнают или эти… А так – аккуратное предостережение. Без имен. Без точных данных. Сворачивайте вашу лавочку, это может стать известным. Дим, давай сделаем это сами, а?


– Вы понимали в тот момент, что обошли всех своих коллег со своей разработкой? Это же была в прямом смысле реализация научной фантастики. Квантовый компьютер, способный обогнать все существующие устройства. Вы про какие практические последствия вашего изобретения думали в первую очередь? Про обрушение всех систем безопасности, которые можно взломать, – думали?


Тут какая-то странная штука сработала. Мы в тот раз ничего не решили. Но это был наш первый раз. Проверка. Это важная проверка на самом деле. Для нас обоих. Мы вроде как уже понимали, что слепились намертво, но опять: тело-то. Тело может выйти из подчинения, тело может взбунтоваться, тело не спросили, чего оно хочет. Такого опыта не было ни у меня, ни у него. Ему, пожалуй, еще посложнее было, потому что он сопротивлялся и ненавидел меня, и вся эта долбаная его мачистская настройка против меня работала, и я на это бесился. Гонор. Понты. Омерзение к себе. Ко мне. Опять понты. Щ-щ-щас я это преодолею, я что – не преодолею, что ли? Я что вообще? Но тут снова тело решает за тебя. И в некотором смысле все вопросы снимает. И снова нам обоим стало ясно, что мы вместе. Дальше был уже вопрос времени, чтобы он с собой смирился. Это произошло скорее, чем я думал.


– Квантовый компьютер – это же гораздо страшнее атомный бомбы. Я помню, тогда ваши коллеги так и формулировали. Так и все сколковские сотрудники говорили, так и западные коллеги комментировали… И ведь, насколько я помню, в разработку вкладывались крупнейшие корпорации: Google, IBM, Microsoft… Вы понимаете, кто из них какие задачи решал в тот момент? Сугубо практически?


Через какое-то время… Сижу я у Нины, Нина ко мне не очень просто относилась, ей это все нелегко давалось, а мне она всегда была ужасно симпатична. Сидим мы, значит, на какую-то премьеру собираемся, ужинаем, ждем Диму, он пишет: «Идите без меня, у меня тут семейные сложности». – «Что такое?» – «Отцу нехорошо». – «Помощь нужна?» – «Нет, вроде разберемся, ничего страшного. Приеду позже».

Ну, мы пошли вдвоем. Какую-то дурь посмотрели, как обычно, поругались на нее, потусовались среди бомонда, объязвили его со всех сторон. Мартини-тоник. Дальше Димка пишет: все в порядке с отцом, перепугались сильно, но опасности никакой нет. Приеду поздно, отец отдал какие-то семейные бумажки, архивы, я залип.

Залип он. Неудачно. Ладно, возвращаемся домой, сидим с Ниной вдвоем, мне с ней вообще-то отлично и говорить есть о чем, она клевая, умная девка, но ей-то со мной не так просто. Когда мы втроем, нам проще, и она веселая, а тут разговор трудно идет. И смотрит она на меня тяжким взглядом. Никогда ничего не говорит, а взгляд мертвый. Она чем-то на меня похожа, но послабее. Я не критикую, ей просто не доставалось так. Она славная. Мы выпили уже слегка, и на премьере, и дома потом, я ей говорю: «Ты пойми, я его у тебя не увожу. Я не лезу в ваши отношения, они отдельные».

Она говорит: «Я надеялась, что ты не заговоришь. Уводишь. Уводишь».

Я говорю: «Да почему, Нинка? Почему мы не можем поговорить? Что у тебя за шоры такие? У вас отдельная история, у нас отдельная, ты мне очень нравишься, нам вместе так хорошо».

Она отвечает: «А с ним ты это согласовал?»

Я говорю: «Ну специально мы не обсуждали, но он тебя очень-очень любит».

И тут она…

И тут Дима приходит. Совсем не в себе. Взъерошенный и дурной. У отца действительно был сердечный приступ, инфаркта нет, но он перепугался и впервые решил с Димкой поговорить и выдать ему семейные архивы. До этого такой мысли у него не было. Там какие-то письма были в основном. Ни он сам, ни Димка потом в настоящие архивы не ходили, а надо было бы сходить и запросить дело Димкиного прадеда Флитмана. Громкая была история, прямым родственникам обязаны были выдать материалы. Димка даже говорил, что пойдет, – но замотался и так и не дошел. Поэтому так – семейные бумажки, что там может быть такого. И тут он достает одно письмо – прабабушки своей – и дает его не мне, а Нинке, говорит: «На, читай».

Потом мне говорит: «Хорошо, давай сделаем это. Давай сделаем это сами».


Я сразу понял, про что, только не понял, при чем тут письмо. Нинка дочитывает и начинает задыхаться, прямо до обморока, что-то бормочет – непонятно чего, я кидаюсь к окну, я как сейчас помню: оно заклеено на зиму, весна холодная, не успели отклеить, и я выдираю эту раму вместе со скотчем, ватой, чем она там залеплена. Успеваю мельком подумать: Нинке надо помочь сделать ремонт, что за богемная жизнь такая? Дима бьет Нину по щекам, кричит: «Нин, прекрати, ты хоть что-то поняла? Он его не сдавал, они сделали это сами, Нин, уймись!»

Это было уже про ее дедушку. Я тогда, кстати, не понимал этой связи. Я знал, что они с детства дружили, но как познакомились, где, почему – как-то они мне не рассказывали, к слову не пришлось.

А это как раз дедушкина квартира. В которой она даже окна менять не стала после его смерти.

И вот тогда… Давай сделаем это сами.

И тут они оба согласились.

Я был такой кретин. Но мне воображения не хватило. Просто тупо не хватило воображения.


Дальше было дело техники. Собрали мы материалы, даже рыть особенно не пришлось: нашли в Берлине двух парней из Грозного, Нинка с ними поговорила – полная анонимность со всех сторон, офф рек, без диктофона. Дима написал текст. Идея была простая как три копейки: для полного расследования нужно было называть имена, и глубже копать, и выходить на какую-то медийную серьезную площадку. Нам этого было не надо. А значит, где площадка? А вот эти баттлы Димкины. Он давно на них наезжал за аполитичность – ну вот тебе и повод расширить диапазон тем. Посмотрите, придурки, что вокруг вас делается, пока вы друг друга хуями кроете. Какую-то пользу можно извлечь из этого бессмысленного тестостеронового побоища? Ну вот пусть будет так.


Димку посадили… меньше недели прошло, кажется. До этого он мне сказал: «Я тебя прошу, ты можешь хоть на неделю уехать? Ну просто на всякий случай, для моего спокойствия». Я, идиот, про него в этот момент не подумал, сначала просто отмахивался: что за бред? Потом вспомнил, что да, вроде у меня там какая-то конференция в Париже была намечена – легко мог забить, но раз он так настаивал… Ну и что может случиться за неделю? Мне не хватило воображения, я все-таки отвык от этой страны. Она меня переиграла.


Позвонила Нинка. Нет, написала в телеграм. Вроде его не читали, у нее были какие-то соображения конспирации. Я рванул в Москву, но было уже поздно. Не вытащить, ни под залог, ни под домашний арест, никак. Потом статья 282, побои и экстремистские высказывания. Я нанял адвокатов, я сделал что мог, но я ж ничего не мог.

Дальше начался ад. Я все это заслужил.


– Вы понимали, для чего нам понадобятся квантовые компьютеры? Или вы в тот момент сами не знали наверняка? Вы говорили тогда в интервью, что с их помощью могут быть разработаны совершенно новые материалы, сделаны сотни открытий в физике и химии. Что это – единственное, что может приоткрыть тайну человеческого мозга и искусственного интеллекта. Вот я прямо вас цитирую: «Когда совершается научное открытие, его создатели не представляют всю мощь, которую оно принесет». Как у вас вышло? С горизонтом ваших ожиданий и сбывшегося?


Я не мог дальше жить, но жить надо было, потому что надо было вытащить Диму. Надо было держать адвокатов, чтобы писали ходатайства, чтобы хоть как-то сократили срок, ну хоть что-то. Я останавливался у родителей. Нина меня видеть не хотела – и странно было бы, если бы хотела.

Я носился днем, пытался выбить свидание, встречался с адвокатами, они тоже смотрели на меня как на придурка, перестал спать ночью совсем. Лил кипяток на руки – так было чуть легче, шрамы вон до сих пор. Придурок. Давай сделаем это сами. Переиграл систему, научился ее ломать, куда полез, о чем думал, дебил, мерзавец, урод. Благородством увлекся в качестве хобби? Компромиссный вариант нашел? Нету у подлости компромиссных вариантов. Как там это звучало? «Давай сделаем это сами, и давай сделаем это красиво?» Решил сделать это красиво? Так себя можно убивать, если угодно, а не… Димка, зачем ты меня слушал, зачем ты со мной связался, слал бы меня к чертовой матери – впрочем, он и слал. Но меня было не так просто послать. Мне надо было бы себя убить, я это ощущал как насущную необходимость, но я не мог, не мог, мне надо было вытащить Димку. О том, чтобы Нина меня простила, речь уже не шла, и я сам себя бы никогда не простил. Но просто вытащить. На родителей его не было никакой надежды.

А мои родители тем временем тоже перестали весь этот балаган выносить. И довольно изящно со мной разобрались. Там много было не надо: я напился, опять пожег пальцы при матери, ну и дальше по накатанной – психиатрическая скорая, анамнез мой им тоже ситуацию упростил. В смысле, операция по смене пола. Сам не знает, кто он, мужчина или женщина, так и было записано. Черным по белому. Шизофрения, как и было сказано. Провалялся я там изрядно и в некотором смысле был даже рад этому аду. Если б не ощущение, что, может, что-то еще можно сделать. Когда я про это начинал думать, то тут прямо на стену лез. А когда осознавал, что ничего уже не сделать, так просто радовался. Поделом мне. Так и надо. Башки своей мне было уже не жалко. Я честно не верил, что мозги мне когда-то еще пригодятся. Это было лучше самоубийства, лучше тупой смерти – это было последовательное уничтожение личности. Ты этого боялся всегда? Ты от этого удирал? Ты это ненавидел? Вот про это ты решил, что научился обыгрывать? Получи самое страшное. Что ты там, братан, говорил про армию, школу и женскую консультацию? Так вот и получи. И вот живи так. Не вешайся, а живи давай.

А дальше у них сбой вышел, у родителей моих. Им надо было лишить меня дееспособности. Окончательное решение, так сказать. Но тут они слегка просчитались. Они были уверены, да и я, что если уж тебя в суд из психушки отправили, то шансов эту дееспособность сохранить нет никаких. Ну не было таких прецедентов никогда. Если уж тебя из психушки в суд с готовой экспертизой отправляют, то дальше и разговора нет: штампуют недееспособность, и до свиданья.

Но они не знали про Нинку. Мы с Нинкой не разговаривали, не встречались, я попробовал – это еще до психушки, – она меня послала, и права была. Я даже не знал, в курсе ли она, что со мной случилось. Я думал, что надо пропасть навсегда с глаз ее долой. А она знала. Она все знала. А я только через пару лет узнал.

А вот дальше я уже понял, что придется жить, и жить нормально. Надо дожидаться Диму, надо прошибать этот бетон, надо его вытаскивать, надо дело делать. Моя научная деятельность… ну вы представляете, что я вытворял? Я уехал с насиженного места, я, конечно, не совсем пропал с радаров, я продолжал работать и даже, ну уж раз так сложились обстоятельства, пытался организовать что-то в Москве. Но и до психушки я некоторое время был не в себе из-за всех этих историй, а потом просто на некоторое время исчез. И вернуться было очень трудно. Научный мир таких фокусов не любит и неохотно их прощает. Но тут уже мне надо было постараться.

Единственное, чем я мог хоть как-то оправдать свое отсутствие… не на формальном уровне, формально его ничего не могло оправдать, но про формальности уже речь не шла, мне надо было манипулировать и задействовать самые жесткие механизмы… Так вот, единственный мой выход был Сколково, тамошний квантовый центр, с которым я к тому моменту уже сотрудничал. Мне надо было объяснять, что я налаживаю контакты с российской наукой. А вы представляете себе, какие тогда были отношения… ну да, вы представляете себе. Я блефовал черт-те как, стыдно вспомнить. Я говорил и про гуманитарную миссию – помогать российским коллегам, – и про необходимость быть с ними в контакте на случай чего… Они мирные люди, но вы ж знаете, где их бронепоезд… Вел себя бессовестно, но у меня уже была цель. И у меня была моя начатая работа. Я уже раздумал не жить, а значит, надо было действовать. Уж не знаю, что из этого сработало, – но сработало, сотрудничество началось.

Ну и последнее. Наверное, последнее. Прошло три года. Три года. По Москве я тогда ходил как по углям – идешь и жжет: нет его, нет его рядом, что с ним сейчас, Дима, Дима, Дима. Три года Димкиной жизни, Димкиного здоровья, Димкиного зрения… Три года – цветочки, да? Так вот, скажем, в другой стране можно жизнь прожить и не узнать, какая у твоего организма реакция на пятнадцать суток. Пятнадцать суток – не Горлаг, санаторий практически! А вот не узнаешь никогда. Кризисы будешь переживать, смерти и расставания, сломаешься и сломаешь других – а вот такого опыта у тебя не будет. А тут – пожалуйста. Уникальный эксперимент. У меня был один способ об этом не думать – пахать без продыха, без выходных, без внешних мыслей. Ну и свидания, когда их там разрешали. Когда дали первое свидание… вернее, так: когда родители уже съездили на первое свидание, когда дали второе, я пошел к Нине и сказал: «Пожалуйста, поехали со мной». Она ответила: «Я не хочу ни тебя, ни его видеть, я вас забыть хочу и весь этот год». Она вообще все время лежала носом к стенке, и я ничего не мог сделать, она меня к себе не пускала.

Я думал про каких-то врачей, про антидепрессанты, я писал ее другу, Арику, – он жил в Израиле. Но и он не мог ничего сделать. А потом он погиб в Москве. Господи, как же он погиб. Какой же мрак и тоска… Джинсы эти в крови, башка разбитая. Ничего мне сказать не успел. И я ору, ору что-то такое, разойдитесь, уйдите на хуй отсюда… Врача, скорую… Какую скорую, какого врача, кто туда мог попасть уже тогда? Не довезли. До машины не донесли. Не могу вспоминать. Арик, Арленочек наш, дуралей…

И когда мы гроб его в Тель-Авив переправляли… девушка его, Тами, мы с ней только тогда познакомились, когда она за телом в Москву прилетела… а обратно мы летели уже с ней вместе, я помогал… она мне сказала: «Я была бы рада с вами со всеми дружить, но…» – и вот не помню я дальше. Память спасает. Еще потом, к чему-то – «Нет в мире виноватых». Это запомнил. Потом похороны эти. Миньян. Тами не плачет. Это страшно, как она не плачет.

А потом я говорю: дали второе свидание, Нина отказалась ехать. Я сказал: «Нинк, ты можешь меня ненавидеть. Ты можешь мне врать, что не хочешь его видеть. Это ради бога. Но съезди ты со мной один раз. Он на зоне. Про него и так какая-то информация просачивается. Ты можешь себе представить, что будет, если я один к нему приеду? Ему там еще оставаться. А ты – его девушка».

Она очень медленно… у нее такая особенность началась – плохо стала выговаривать слова. То ли все-таки таблетки какие-то пила, то ли просто реакция. Она так медленно, еле ворочая языком, мне говорит: «Почему я должна тебе помогать?»

И тут у меня силы закончились. Ладно. Ничего никому не должна. Пока. На следующий день она написала: хорошо, поеду.


Я это запомнил, потому что через два года… когда была эта оттепель очередная так называемая, когда замерцали новости про амнистию, я пришел к отцу. Пришел к нему на работу. Он посерел, говорит: давай выйдем в кафе. Мы сели в «Кофемании». И я все это время готовился к его вопросу: «Почему я должен тебе помогать?» Я прямо его слышал уже и репетировал, как буду отвечать. Тут мне понты кидать не годилось, и силы мои не могли никуда деваться, мне надо было из него вышибить помощь. Как хочу. Умолять, ползать на коленях. Я коротко сказал, в чем дело. Он очень быстро, вообще не думая, сказал: «Хорошо, сделаю». И потом через силу: «Поздравляю тебя с твоими достижениями». Я даже не сразу понял, что это про работу – так я обалдел, что уговаривать не пришлось. А это когда про нас впервые написали в прессе, и я пару таких совсем популярных лекций прочел… И он тогда тоже, видимо, узнал всякие про нас новости. Но я даже на это не смог ответить. Я все понять не мог, как же это он меня не спросил? Я все ждал этого – «Почему я должен тебе помогать?». А он не спросил.

Через месяц Димку выпустили. Он был примерный зэк. Никаких нарушений. Одним глазом перестал видеть совсем. Сколько потом ни оперировали, так до конца и не починили.

Через пару лет у меня была какая-то конференция в Беэр-Шеве. Я поехал туда. Неохота страшно было, я старался лишний раз от Димки не уезжать, но надо, надо работать, я уже загнал себя на эти рельсы. Я написал Тами без особенной надежды, что она захочет меня видеть, а она не ответила, а потом вдруг приехала без предупреждения. И вот мы стоим среди высохших пальм, удушающая жара, она достает из машины две литровые бутылки воды: «Пейте. У нас надо много пить». Почему мы не зашли в здание университета под кондиционер? «Я вам хотела сказать, что я все знаю. Нина мне все рассказала». Я молчу. Жжет меня изнутри. И снаружи. Не знаю, где сильнее. «Вам жить с этим. С этой вашей избалованностью, безответственностью. С этим вашим понтом. Или понтами?» – «Это все равно, и так, и так можно. Лучше понтами». – «Понтами… Это ваше горе». Молчу. «Говорят, нет в мире виноватых, Саша. Я вот в этом не уверена. Но вы себя не убейте все-таки. Раз уж у вас не вышло, чтобы вас убили». Тут не выдерживаю и спрашиваю: «А про это вы откуда знаете?» – «Говорю же: от Нины. Это она вас вытащила, вы знаете?» Так я все и узнал. Сел на корточки, согнулся. «Пейте, пейте. Через силу. Давайте». У меня язык зачерствел и перестал двигаться. Пью, вода в горло не проливается, все заледенело, как под кокаином, проливаю на футболку. «Странное дело, такие мы неплохие ребята, но как же плохо у нас все выходит». Я этими своими наждачными губами отвечаю: «We’re well bеhaved, so well behaved»[15]. Удивительно, но меня поняла. Кивнула: «Да-да, именно. Так что не убейте себя, постарайтесь».


Я постарался.



предыдущая глава | Раунд. Оптический роман | cледующая глава