home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



7. Рентген

Нина Тихомирова

We gon’ go to war, yeah, without failure.

– Ну что, поговорим?

– Давайте.

– Вот скажите, я посмотрел несколько ваших сюжетов: вы современным искусством занимаетесь? Вы им как-то давно увлечены?

– Я бы так не сказала. Я разными темами занимаюсь.

– Но все-таки у вас такой выраженный интерес. Акционисты… абстракционисты… анархисты… Вы когда этим всем увлеклись вообще?

– Н-н-н-ну… В некотором смысле я живу в такой среде.

– Что вы имеете в виду?

– У меня цирковая династия, вы, наверное, знаете. Это задает определенный угол зрения.

– Как же вы цирк с акциями соотносите? Это какое-то очень своеобразное мнение. То, понимаешь, клоуны и шарики, а то покрышки жечь и безобразничать.

– Знаете, цирк – это во многом про «безобразничать». В таком вполне процессуальном смысле. Это всегда про нарушение границы, если вы вдумаетесь. Вы просто с этой стороны никогда не смотрели. А поглядите: цирк – это что? Нарушение границ. Звери нарушают границы своего естества, люди нарушают границы своего естества.

– Это вы изящно загнули, ничего не скажешь. Давно придумали?

– Нет, честное слово, только сейчас в голову пришло. Стала вам объяснять и сама задумалась.

– Ну хорошо. Но в цирк-то вы работать не пошли. А пошли, значит, журналистом.

– Да.

– И все-таки: кто вас потянул в сторону вот этого всего? Современного искусства?

– Да никто не тянул, что у вас за патернализм-то такой? Если куда-то пошла, обязательно кто-то потянул? Сама решила.

– Патернализм? Эк вы меня.

– Ну а что вы все «потянул» да «потянул»? Как будто я сама не могу принять решение.

– Но с чего-то ж вы его приняли?

– Слушайте, мы так далеко не продвинемся.

– А как же мы продвинемся, если вы так туманно отвечаете? Я прямо не понимаю, как с вами диалог строить. Сложная вы девушка.

– Слушайте, ну мы что сейчас, серьезно будем говорить, как я стала журналистом? Папа посоветовал.


Папа, конечно, ничего такого не советовал. Папа в ужасе был. Он фармацевт, мама – завотделением в Сербского. Какие там творческие амбиции? «Это у тебя от деда». Она всегда была дедовская внучка. А родители тихо бесились.


– Ну хорошо, а тематику-то, тематику вам тоже папа советовал?

– Тематика во многом определялась кругом моего общения. Моими друзьями. Я оказалась по другую сторону баррикад: они были творцами, я – их наблюдателем, мне важно про них рассказывать широкой публике.

– Это ваша-то публика широкая?

– Нормально. Меня устраивает.

– Ну хорошо, Нина Викторовна. Давайте конкретнее. Ваш выбор – ваши дела. Творцы ваши… те еще ребята, я вам скажу. Беспредельщики и бандиты. Вон дружок ваш каких дел понаделал: говорили, художник, поиски истины, а сам оказался насильник. Это вам вот как?

– Это вы про Петю?

– Про Петю, про Петю, назовем его так. Ничего вас не свербит в этой связи?

– Так вот если вы про Петю, я вам скажу, что ничего меня, как вы выражаетесь, не свербит, потому что есть такое понятие – презумпция невиновности. Вам оно должно быть знакомо.

– Знакомо-знакомо, вы меня на знании кодекса-то не подлавливайте. Не о том разговор.

– Вы спросили, я ответила.


Петька. Так ничего и не поняла, что у тебя там случилось. И не до того мне было. Но вот сидим у меня, пьем ром, я делаю лазанью и по укурке забываю окунуть тесто в воду. Вынимаю ее из духовки – фарш и соус лежат между абсолютно твердыми пластинами; мы ржем как ненормальные, съедаем ложками начинку, лежа на полу. Димка облизывает соус с этих пластин, Саша пробует откусить от одной из них кусок, мы стонем от хохота. Вот они опять заводят свой спор про него, про Петю – этот говорит: большой художник, а тот ему: конформист, дешевка, спекулятивная нонспектакулярность, понты, fuckin’ Фуко, левак на дотациях. И спорят-спорят, орут, и такое между ними творится, а я сижу, слушаю, в голове – тупежка. Ем фарш половником – ложки куда-то все делись – и пью томатный сок из пакета, он льется у меня по шее и на пол. Саша смотрит на меня пустым взглядом: «Димон, гляди, она ранена?» Подыхаем со смеху. «Нин, а Нин». – «А?» – «Не закрывай гештальты где попало». – «Мои гештальты, где хочу, там закрываю!» – «Всех не позакрываешь, где-то будет поддувать». Тут Саша, заплетающимся языком: «А поддувать-то у нас че, есть че?» Димка: «Такого слова в русском языке, товарищ сержант, нет!» – «Ты ниче не понимаешь, это наркоко… наркоко… наркокаламбур». Как же мы ржали.

Петька. Мы не так близко дружили, я сделала пару репортажей, мы пару раз хорошо выпили, но я ничего про тебя не понимаю, и что ты там натворил, и куда делся, но мне и не до тебя. Я только из-за них-то вообще стала про это все думать. Когда уже Димон Сашу привел. А это было не сразу.


– Ладно, сейчас мы не по тому поводу говорим. Я просто, знаете, не хочу прямо с места в карьер, мне важно с вами установить контакт какой-то чисто человеческий, я же понимаю, что у вас стресс…

– Какая работа-то у вас тяжелая. И что, вы с каждым вот так вот – контакт?

– А вы как думаете? Это у вас такие о нас представления несправедливые, а я, между прочим, смотрю на вас и вижу живого человека, девушку вижу красивую, умную, симпатичную…


Пауза. Смотрю исподлобья.


– Я гляжу, на вас не действует. Часто вам такое говорят?


Смотрю, смотрю.


– Ух. Ну хорошо. Я тут с семи утра сижу работаю и всегда хочу поговорить по-человечески, но с вами ж не поговоришь. Вы вон как смотрите.


Смотрю, молчу.


– Господь с вами. Грозовский Дмитрий Григорьевич кем вам приходится?


«Нинка, пожалей себя». Ага, ты поди пожалей. Я рада была бы себя пожалеть, но у меня способа нет. И не было.


– Никем.

– Нина Викторовна, ну давайте время не тратить, ни мое, ни ваше. Я с семи утра без обеда, без перерыва; вам домой, наверное, тоже хочется.

– Я не трачу время. Он мне никем не приходится. Мы знакомы, это да.

– Друг, значит.

– Ну, друг.

– Когда вы познакомились?


Вот этого я уже не вспомню, и тут я не вру. Знакомы-то были с детства, что я помню? Его отец и мой дедушка, дедушка в шляпе… встречаются где-то на Гоголевском, мне шесть, ему семь, он уже в школе, он мне совсем не нравится, жутко надменный, собачий холод, взрослые разговаривают, разговаривают, мы вроде должны пойти поиграть, но какое там играть – минус десять на улице, я наконец придумываю что сказать, говорю: «Если как следует попросить, дедушка купит мороженое, даже все равно что холодно, дедушка меня балует…» Он надменно говорит: «Я не ем сладкое». Идем потом в какое-то кафе, никакого мороженого нет и в помине, пирожки и томатный сок из конусов, я боюсь его пить, а он говорит вдруг очень по-доброму: «Ты попробуй, это на самом деле вкусно. Посоли только немножко». Меня как обухом по голове: откуда он такой добрый и почему раньше такой противный был? И томатный сок с тех пор так люблю. Пара встреч еще, какие-то детские дни рождения… на сто лет друг друга потеряли из виду, его долго не было в Москве… потом на какой-то тусовке… еле-еле друг друга узнали… он уже довольно виповый к тому моменту… пьяные уже были… хо-хо, подружка детства! Заискрило, ушли вместе.


– Я точно вам не скажу. Декабрь 16-го года? Январь 17-го? В каком-то баре.

– Какие у вас были отношения?


Я просто взяла и до смерти влюбилась. Как дурочка. Он мне и говорит: Нинка, дурочка, что ж ты творишь.


– Простите, я не знаю, что это за вопрос. Нормальные.

– Ох, Нина Викторовна… Обед мой, обед. Полдник хотя бы. Чаек с пряниками. Что такое «нормальные»? У вас были любовные связи?

– У меня было много любовных связей. Мне немало лет. Какое это имеет отношение к нашему разговору?

– С Грозовским Дмитрием Григорьевичем связи у вас были?

– Нет.


Была первая не ночь даже, но неделя. На излете этой недели – трава, трава, койка, трава, койка – он вдруг говорит: «Ладно, Нинка, надо мне уходить. Было клево, спасибо». Я говорю: «А че?» И тут он мне рассказывает все, drugs are talking, конечно, но все равно: про эту девочку, мальчика, про свой переезд в Москву. Я такая слушаю, слушаю. Это он, надменный, дающий звезду, автографы у него на улице просят – это он мне рассказывает замороженным голосом? Чего, говорю? Он говорит: «Ну есть такое дело». Так ты чего, говорю. Ты все-таки чего? Он говорит: «Нин, блядь. Давай еще поспрашивай меня».

Ладно, я могу не спрашивать. Так – значит, так.


– Дружеские, значит, отношения?

– Дружеские.

– Скажите, пожалуйста, что вам известно об этом инциденте, имевшем место… ну, вот за который он сидит?

– Ничего не известно. Мы были не так близки. Я узнала, что была драка. Мне об этом рассказал наш общий знакомый, написал сообщение. Мы созвонились. Он сказал даже не про драку, он мне сказал, что Дима арестован. И что обвиняют его вот по этой статье – экстремистские какие-то высказывания. И тогда я узнала, что была драка. Ни в какие его высказывания я не верю.

– Что за знакомый?

– Вам имя нужно?

– Время, Нина Викторовна! Чаек мой! С сухариками! Конечно, мне нужно имя.

– Арье. Фамилию не знаю.

– Вы издеваетесь?

– Зачем мне над вами издеваться? Мы просто дальние знакомые, вертимся в одной тусовке. Я знаю его прозвище, мне достаточно.

– Ну и какое прозвище?

– Мне кажется, это вы издеваетесь. Арленок его прозвище.

– Почему так?

– Ну ей-богу, не знаю. Арье, орленок, Арленок… Это ж не я придумала.


Арик Шенкман. Арленком его называла Тами, его девушка. Это знакомство – тоже спасибо деду моему. Он ездил в какой-то момент в Израиль с лекциями… Да, тут надо объяснить: дед довольно рано стал патриархом циркового мастерства, а уж под старость вообще так вознесся – а тут как раз открыли границы. Ему уж было за девяносто, а в Москве его застать было практически невозможно – он в своем прогрессирующем Паркинсоне мотался по всему миру. И взрастил себе там поколение поклонников. В 96-м году на его похороны съехалась тьма народу со всего мира, цирковые династии, родители в шоке были: они масштабов себе, в общем, не представляли. Они вообще всегда очень деда боялись. Им весь этот цирк, вся эта бравада, циничная лихость – все это было, в общем, глубоко чуждо. А она не боялась ничуточки. Дед ее зарядил. И да, вот тогда на похороны приехала эта придурочная семейка Шенкманов, русско-еврейские эмигранты в каком-то там колене – муж и жена, оба цирковые, четверо или пятеро детей, среди них – этот самый Арье, Арик, ее ровесник, веселый, кудрявый, они подружились, потом списывались, потом она приезжала в Тель-Авив, потом он ушел в армию, потом приезжал в Москву, семейные традиции поддерживал, эквилибризм высокого класса, эксперименты над собственным телом… В армии начал и потом продолжил… Как-то он там женил свой армейский опыт с цирковым – она особенно не вдавалась; он был частью мирной юношеской жизни, любимым другом, всегдашним спасателем. Шкаф подвинуть, или выпить про любовь, или про политику затереть – это всегда был Арик, в Москве или по скайпу. Они продолжали по инерции дружить, девушки у него появлялись и пропадали, он не запаривался, потом возникла эта Тами, Тамара, тоже с русскими корнями, журналистка, она же придумала тогда это идиотское прозвище, которое к нему прилипло намертво.

Когда он приехал в Москву, она их, конечно, с Димкой познакомила. Ужас как влюбилась она. В ушах – голос Арика, сердитый: «Нинка, пощади себя, что ты творишь? На хрена он тебе сдался? Он талантливый, но выпендрежник». Но что она могла-то? Разве тебя в этот момент спрашивают? Выпендрежник, конечно. И нарцисс. И вообще не то. И нельзя в нашем возрасте так не совпадать. «Нинка, уймись, это вопрос самостройки», – такой у него был трогательный дебильный билингвизм. Они с Димой тоже подружились; Диму было не так-то просто не полюбить. «Ар, вот ты чудик. Какой, на хрен, самостройки? Ты вообще влюблялся когда-то?» – «Да. В Тами. Очень. Сама знаешь». – «Ну?» – «Ну и всегда можно владеть собой». – «Иди к черту». Бухали вместе, дули, ржали до колик. Как-то раз Арику надо было рано вставать и идти на репетицию, а они пили всю ночь. С утра они погнали его умываться, и вроде бы он собрался и ушел. Они легли досыпать. Днем она со страшным похмельем встала и решила постирать изгвазданную скатерть и постельное белье. Сунула нос в стиралку, а Арик там, лежит, свернувшись клубочком, – дрыхнет. Она заорала от ужаса, Димка в соседней комнате проснулся и тоже заорал, а этот дурень гуттаперчевый открыл один глаз и сказал: «Чего изволите?» Они его чуть не убили тогда.


– Что вам известно про его деятельность?

– Арика?

– Да какого, к черту, Арика. Нина Викторовна, я вас прошу, давайте сосредоточимся. Очень кушать хочется. Грозовского Дмитрия Григорьевича. О его деятельности вам что известно?

– Вы не могли бы конкретнее? У него была разная деятельность. Он занимался стендапом, работал некоторое время на телеканале ТНТ.

– Нет, а вот позже? Вот эти их клубы? Вот эти сборища все?


На Димкины баттлы она почти никогда не ходила. Странная была штука: вообще ее это все не перло, но заряжало каким-то… черт-те чем… как ни сопротивляйся… на Димку лишний раз смотреть – какой он лихой, какой талантливый… Саша приехал в Москву снова, как медом ему было намазано. Она и говорила Диме: «Что ему тут, медом намазано?» Димка рехнулся окончательно, совсем. Они встречались, отдельно, без нее, потом он приходил к ней, что-то ей про него рассказывал; глаза у него были больные… совсем бешеные. И видеть стал совсем плохо.


– Ну а что сборища? Я мало туда ходила, пару раз буквально, из журналистского интереса. Хотела сделать репортаж. Очень быстро поняла, что никакого материала там нет.

– Вот так прямо и нет? Вы-то, с вашей тягой к современному искусству?

– Ох, я вас умоляю. К искусству это никакого отношения не имело абсолютно. Я же говорю: пришла, посмотрела, поняла, что материала нет.

– А вот лихо вы так градируете, где искусство, где нет. Вы ж вроде не из ретроградов, вы ж вроде такая прогрессивная – и тут такое небрежение. С чего бы?


Тут я зависаю. Что бы мне ему на это сказать? Как меня вообще занесло в этот кабинет с полировкой? Саша в очередной раз явился в Москву и все ему рассказал. Димка пришел к ней через день, молчал, пил. «Дим, зачем ты меня трахаешь сейчас? Ты что себе доказываешь?» – «Нин…» – нечего ему было ответить, он смущался. Это кому рассказать – он смущался. Фигасе, что с человеком творится. Он сказал: «Ок, давай я тебе все расскажу».


– Нина Викторовна!

– Да, простите, задумалась. Знаете, я все-таки не арт-критик, я журналист, и я оставляла за собой право просто судить по своим чувствам. Потом мне надо было что-то сказать главному редактору, как-то доказать, что тема достойна освещения. Таких аргументов у меня не было.

– И с главным редактором вашим…

– Бывшим.

– …Бывшим главным редактором тоже поговорим. То есть не понравилось вам?

– Нет.

– А вот как вы считаете, политические темы они там затрагивали?

– Да бог с вами, какие политические темы? Мат один и наезды друг на друга.

– А вот про нарушение границ? Границ естества? Вы как-то в начале разговора интересно задвинули. Каждое ваше словечко на вес золота.

– Ну и память у вас!

– Работа такая. Так что про это-то? Было там такое или нет?

– Вы знаете, может, и было. Наверное, было. Наверное, там талантливые люди были. Но я как-то всегда была абсолютно равнодушна. Мы же здесь не эмоции мои обсуждать будем?


И вот в какой-то момент они встретились все вместе. Она и так все понимала, но тут она увидела их рядом, ощутила этот жар между ними. Саша был сама галантность. Вот на фига они встретились в этом Оксфорде, Эл Эй, где они там встретились, – приехал бы Дима на пару месяцев раньше, и ничего бы этого не было. Они потом много вместе тусовались, но это была первая встреча вчетвером. Дима, Саша, она и Арик с ней пошел, он опять был тут на гастролях. И вот тогда начался этот разговор: Саша наезжал на Димку: «Эти ваши баттлы, это же такой долбаный олдскул! Это такое отставание!» – «Ну блин, Сань, а где у нас не отставание?» – «Да я тебе даже не про то… Ладно, баттлы – это не вчерашний, блин, это позавчерашний день. Но ты мне скажи, ну это ж ты у нас филолог, я у нас не филолог». – «Я бывший». – «Ну бывший, биг дил. Это ж панегирик наоборот. Ода, блин, на день восшествия… Не восхваляем, а мочим, а идея та же – тебе не видно, что ль?» – «Да-да… Кукушка буллит петуха, покуда мочит он петрушку… Ты мне что сейчас доказать хочешь?» – «Да ничего, просто этот ваш бойцовский протест так называемый…» – «Бойцовский флуд…» Тут все ржали. «Да вот именно что флуд… Задроты кросскультурные… На кого наезжаем-то? На воспитательницу в детском саду? За наше советское изнасилованное детство мстим? Не дождались перемен, значит, и пошли мочить друг друга?»

Димка слегка заторможенно, но как бы пытался возражать: «Этот твой психоанализ… В поисках утраченной трушности…» Тут уж они все не выдерживали и начинали издеваться: трушность, хайп – Дим, камон, ты всерьез будешь так говорить?

«Отстаньте на хер, пожалуйста, как говорю, так говорю. Вообще, знаешь, Сань… что-то, по ходу, в этом есть… это похоже на правду… про перемены… униженные, оскорбленные и сами не отдупляющие… в этом что-то есть…» Но вообще он мало говорил. Слушал-слушал, такой покорный, такой на себя не похожий, смотрел на него только. Арик от всего этого слегка ошалел. Они уже с Димкой дружили, обаяли друг друга по полной программе, спорили про все на свете, ругались, мирились, и тут вдруг – нате вам, подарочек. Саша. Нашли друг друга в фейсбуке. Нормально, да? Уже не соображая, как тут лучше, Арик двинулся Диме на защиту: «Нет, ну послушайте, а протест в каком виде вас устроит? Вы сами-то чего? Того? Протестуете? Левые не протестуют? Что-то странно как-то, не? Есть какое-то преодоление своих границ – для искусства, да и для общественного блага мне казалось, это биг дил, не?» Саша затягивался сигаретой: «Да какое это преодоление, гопота трусливая, Арик, вы их видели? Битва за респект… Хоть одну бы мысль, ну хоть половинку мысли… Наша позиция – у нас нет позиции. Постмодернизм они изобрели с колес, придурки. С колес… во всех смыслах. Вы их хоть слышали?» Смешно – они тогда еще были на «вы». «Я про Диму не говорю, я про тебя не говорю, Димка, мне жалко, что ты свой талант об них расхерачиваешь… занимался бы своим делом, это все тебе зачем? Ты большой артист».


Какой-то ресторан на Патриках, закат на Патриках, курят они на Патриках, холодно, парни, ну сколько можно курить? А в тепле еще хуже. Шестнадцать блади мэри на четверых, цежу через трубочку, через силу. Как он научил меня тогда в кафе на бульваре томатный сок пить.


А потом они танцуют, они даже до клуба не дошли, чтобы потанцевать нормально, но вот какой-то Maroon 5 начинает играть ни с того ни с сего, и Димка щурится, улыбается: «Ну что, пошли?» – «Сейчас? Под Wake Up Call?» – «Ну!» И Саша улыбается: «Давайте, давайте!» – «А пошли!» И вот они танцуют – а Димка танцует офигительно, он все делает офигительно, и она такая легкая в его руках, и Арик тоже начинает танцевать, а этот-то, дружочек мой, вообще танцует как бог, и они танцуют втроем, и все смотрят на них – а Димку-то все узнают, он же селеб, и все смотрят-смотрят, и такие они клевые, она хохочет, а потом Димка аккуратно отстраняется – и вот они уже с Ариком танцуют вдвоем, а Димка просто возвращается за их столик и садится рядом с Сашей. Просто рядом с Сашей он садится, который все это время, сияя, за ними смотрел, и…

Просто рядом с Сашей он сел.


Они потом много вместе зависали, и втроем, и вчетвером, когда Арик приезжал, лазанью сырую слопали, да. Потом еще Димка в какое-то посольство залез случайно, потом приезжал на капоте такси с флагом Новой Зеландии, потом много чего еще было. Но вот этот первый вечер… Че я здесь делаю? Зачем я на бульвар тогда с дедом пошла?


– Эмоции не будем. Хорошо, давайте я прямо вас спрошу. Вот ваш знакомый Дмитрий Грозовский – вот он сейчас отбывает срок в колонии. Скажите мне прямо: он занимался какой-то оппозиционной политической деятельностью?


Молчу, смотрю вытаращенными глазами, как могу. Актриса из меня херовая. Впрочем, законы жанра.


– Ну что вы мне тут? Что я непонятного спрашиваю?

– Ну, я не знаю, если вы эти его пародии на ТНТ так воспринимаете, то, простите, я вам только посочувствовать могу.

– Нет-нет, вот на битвах этих так называемых, как их?

– На баттлах? А вы их вообще-то видели хоть раз?

– Видел. У нас есть специалисты, достали архив. Но вопросы-то вы знаете кто у нас тут задает?

– Вы, вы. Знаю.

– Ну вот. Давайте мы мою экспертизу трогать не будем, давайте вы мне просто на вопрос ответите.

– Отвечаю: нет. Никакой политики там в помине не было.

– А как же вот прецеденты…

– А прецеденты эти к Диме не имели никакого отношения. А когда и были, то они сами так пугались до ужаса, что тут же все и убирали. Но Дима-то тут при чем?


В первый раз она сказала: «Дима, нет. Нет, ты не будешь этим заниматься. Отдай эти материалы “Новой” и забудь про них навсегда. Куда тебе? Ты политик? Ты журналист? Ты активист? Прекрати». Внутри все взвыло, конечно: такое расследование можно было бы сделать, она прикинула реакцию коллег – ох, что бы с ними со всеми было. «Дима, забудь думать». Она понимала, что, если возьмется за это дело, он уже не отвяжется. «А ты упертая». Давай, давай, ты мне еще поудивляйся, ты посмотри на меня с уважением. Я упертая ого-го. Они не посрались в тот момент как следует только потому, что трава была какая-то тягучая, как ватным одеялом накрыло.

Второй раз он пришел совсем мертвый. Куда-то он там смотался к Саше, тот попал в больницу, но даже не в этом было дело. Он и думать про него не мог, и не думать не мог. Что с ним творилось, и почему она должна была быть тому свидетелем? Вот же бог заморочился. Он пришел, мертвый, даже поцеловать ее уже не мог, просто гладил по голове, ерошил волосы. Она тогда вдруг осознала: у нее была такая же, как у Саши, длинная светлая челка – неужели ты только поэтому? «Нинка, помоги мне, а? Ну как мне тебя убедить?»


Да никак. Отстань от меня.


И вот тут вылезла эта фраза. «Давай сделаем это сами, и давай сделаем это красиво». Из какого-то семейного архива он ее достал, из какого-то письма своей бабушки… нет, прабабушки… Она уже ничего не соображала. Что-то там было про его великого прадеда, его убили эмгэбэшники, а ее дед как-то этому поспособствовал, там была какая-то любовная история, она никак не могла в это все вникнуть: что ты мне показываешь? Буквы скакали перед глазами, она щурилась, вчитывалась. Дед, правда? Прямо вот так? Дед на бульваре, в шляпе, хохочет, как он всегда хохотал, говорит: «Нинка, беги скорей на качели! Можно мороженое, можно, родителям только не говори!» – как всегда, они гуляют, она в каком-то клетчатом пальтишке, а при нем то ли интервьюер, то ли какой-то обожатель – верный ученик, то ли кто-то из коллег – вот так это бывает? Сколько она про это знала, сколько читала. Дима влил в нее полстакана коньяка: «Нин, успокойся, ты хоть что-то поняла? Они сделали это сами. Ты видишь это – “давай сделаем это сами, и давай сделаем это красиво”? Ну вот. Я тебе говорю: давай сделаем это сами, и давай сделаем это красиво. Я тебя прошу. Ты ж видишь…» Да, она видела. Дальше было дело техники.


– Вы знаете, у меня ощущение, что вы – как бы сказать – лукавите. Что вы прекрасно понимаете, о чем речь. Просто вы его выгородить пытаетесь?


Вот тут пора мне озвереть.


– Слушайте, вы его посадили, вам знать, за что он сидит. Он за что сидит? За экстремизм? Который вы же ему и приписали? Вот про это давайте и поговорим. Про это я что знала, то рассказала, больше не знаю. Подрались. Это он мог. Что вам еще от меня нужно?

– Вы смелая такая, я посмотрю. Вы зря такая смелая, я вам по-отечески скажу. Мне ж вас пугать не надо, но у вас – смотрите – и 19.3 уже есть, и 20.2; зачем вам лишние неприятности? Вы, кстати, почему пресс-картой на митингах не пользовались? Такая принципиальная?

– Да у меня она просрочена!

– Ну вот, видите, какое разгильдяйство и какие из-за него неприятности. И вот сейчас вы тоже как-то очень неосмотрительно себя ведете. Мне же жалко вас, Нина Викторовна, просто жалко: такая вы милая девушка, но такая глупенькая, вы уж простите меня, я так действительно родительски сейчас говорю…

– Слушайте, а почему уж так-то родительски? Вы меня старше дай бог лет на пять или того меньше. Откуда такой патернализм?

– Ну привет, опять патернализм, приехали. Я так домой никогда не уйду. И вы не уйдете.


Все материалы были готовы и смонтированы, графика сделана, текст он написал. Обратного пути не было. Она понимала, что расследование выходит слабоватое: удар не по замаху, тема огромная, страшная, имена не названы, а они лохи. Это отдельно подбешивало. Она пошла в парикмахерскую и перекрасила челку в голубой цвет, потом разъярилась и отстригла ее на хер совсем. Саша, когда увидел, сказал: «Тебе очень клево! Димк, ты смотри, какая она, какие скулы, какие у нее глаза сразу стали! Всегда так ходи, богиня просто». Дима как будто посмотрел и сказал: «Да-да».

Кажется, в этот день она вдруг написала стишок и опубликовала его в фейсбуке. Плохой очень:


То ли не завезли, то ли неурожай,

То ли шринк[10] не велел ему возражать —

У него метода такая – tough —

Может, поможет; не выяснишь, не узнав;

То ли гнев, то ли гной, то ли гниль и полынь,

То ли с этими картами не идут all in,

То ли бог недодал яиц и сил,

То ли бога нет и не о чем попросить,

То ли есть, но ты все равно молчи,

То ли – все-таки – шлак превращается в кирпичи,

То есть то ли ты сам, все сам и сама,

Бетонируешь жизнь – обнаруживаешь закрома,

То ли все-таки нет – и тогда не жалко, тони

в мандраже,

Вышибая из горла последним кашлем застрявший комок клише.


Саша опять ее ужасно хвалил: «Ну какой ты молодец! Вот мы все этого на руках носим, а ты смотри, Димон, тебе конкурент растет. Смотри, аллитерация, флоу, все дела…» Димка хмыкал: «Н-н-ну типа, да… Но тебе б уйти от силлабо-тоники…»


В середине ночи стало ясно, что надо консервированных ананасов – и немедленно, Димка пошел в круглосуточный магазин, они остались вдвоем. Спросить, что ль, зачем он его в это все втянул? Но вроде пошлятина и какой-то патернализм, кто кого втянул… патернализма они, конечно, как огня, боялись, что левые, что правые. Придурки. Про что его еще спросить? Но что-то пыталось выговориться, барахталось на языке; надо, пока Димы нет… Саша открыл компьютер и сказал: «Хренасе, завтра минус два и снег. Обожаю это, апрель в Москве. А в Париже (он должен был улететь через два дня)… А в Париже плюс пятнадцать… Это другое дело… Не хочешь репортаж про предвыборную кампанию сделать? Приехала бы в Париж, я бы тебя поселил…» Ни черта не спрошу. Где-то я про это читала, что они собирались поговорить, а им грибы помешали. А через десять минут позвонил Дима и, подыхая со смеху, сказал, что он случайно перелез через забор какого-то посольства и теперь его замели. ‘Cause we know how to party![11] И было бы неплохо, чтобы его кто-то выручил, если остались необкуренные. Необкуренных не осталось. Саша попробовал подняться с пола, посмотрел глазами спаниеля: «Ебушки-воробушки… Не могу встать… Ой, Нин, погоди, не езди одна, я щас, ну погоди немножко!» Она взяла пресс-карту, еле вспомнила, где она валяется, заказала такси и поехала его вызволять. Дело было недолгое. «Ты зачем, придурок, через забор полез?» – «Да вот не поверишь, вспомнил Арика, он при мне через такой забор перескакивал без рук, хотел проверить, смогу ли…» – «Идиот». – «А у меня, кстати, на кармане было… Но не проверили, докежь, я фартовый?» – «Дебил, блядь». На обратном пути он вылез на капот такси с флажком, который спер в посольстве, и орал California knows how to party[12], таксист мрачно говорил: «Штраф на вас, если что», а она умирала со смеху. Приехали домой, Саша спал на полу. Димка сказал грустно и нежно: «Ты посмотри на него…» – и аккуратно положил ему на переносицу кусок остывшей пиццы; потом уснул рядом, она их обоих, спящих, сфотографировала. Каждый с куском пиццы на носу.


А потом все было очень быстро. И Арик быстро позвонил.



6.  Пьезоэффект Ирина Неледина-Флитман | Раунд. Оптический роман | cледующая глава