home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава XXXVI. Бездомный-Понырев в эпилоге

Сам Булгаков, безусловно, не относил себя к «внутренним эмигрантам»… поскольку искренне принял Советскую власть.

Б. В. Соколов[397]

У нас, пожалуй, нет другого столь ярко выраженного писателя, контрреволюционного, как Булгаков.

А. В. Луначарский[398]

Ни одной строчки у него нет против Советской страны.

В. В. Петелин[399]

Склад моего ума сатирический. Из-под пера выходят вещи, которые… остро задевают общественно-коммунистические круги. Отрицательные явления жизни в Советской стране привлекают мое пристальное внимание… в них я инстинктивно вижу большую пищу для себя.

Михаил Булгаков (из протокола допроса в ОГПУ 22 сентября 1926 года)[400]

Э, в таких делах доказательства – не самая первая вещь.

В. Я. Лакшин[401]

Приводимая здесь трактовка образа Бездомного-Понырева расходится с установившимся стереотипом, одним из примеров которого является статья А. Ливанова «О вечном доме нашей духовности». Позволю себе привести только одну выдержку из нее:

«Мы видим, как труден путь неподлинной – „под псевдонимом“ – интеллигентности в образе даровитого Ивана Бездомного к подлинной интеллигентности в образе Ивана Понырева. Последний не запасся скоропостижно дипломом или кандидатской степенью, не поспешил на курсы „повышения“ и „усовершенствования“. Он „мыслил и страдал“, он обрел убеждения, вернулся к корням народной жизни, а главное, он готов до конца отстаивать свои убеждения в творчестве. Это и есть подлинная интеллигентность. Это и есть пушкинская, пророческая, вечная стезя правды. Она же и стезя Мастера, а еще раньше – стезя Ешуа…»[402]

Но начать хотя бы с названия статьи А. Ливанова: «вечный дом» – это же не что иное, как могила, но автор строит свои выводы, исходя из надуманного и ничем не оправданного позитивного восприятия смысла этого понятия. По его же мнению, подлинная интеллигентность появилась у Бездомного «в образе Понырева». В чем же она проявляется? В профессорской должности? Но А. Ливанов сам же пишет о том, что «последний» (это он имеет в виду Понырева) «не запасся скоропостижно дипломом или кандидатской степенью, не поспешил на курсы „повышения“ и „усовершенствования“». А как же он тогда стал профессором? И где, на какой странице эпилога нашел А. Ливанов те «корни народной жизни», к которым якобы вернулся Понырев? Уж не о решетке ли сада Маргариты идет речь? Или это жидкость густого чайного цвета, от укола которой Понырев окончательно теряет способность воспринимать происходящие события в их реальности? О «пророческой, вечной стезе правды» Мастера сказано выше; о стезе Иешуа еще поговорим – там тоже есть что сказать… Что же касается стези Понырева, то разве не ее четко обозначает сам Булгаков словами: «Он знает, что в молодости стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился после этого и вылечился»? Иными словами, сам Булгаков говорит о том, что Бездомный в эпилоге настолько оболванен, что единственное в своей жизни просветление, когда он и узнал-то жизненную правду, стал считать болезнью. И как после этого он будет «отстаивать свои убеждения в творчестве»? Вот, оказывается, как мало нужно для того, чтобы отыскать патетику там, где ее нет и в помине[403].

Но давайте все же возвратимся к фактам, к тому, что в романе действительно есть.

Начнем с конца: удаляясь на «покой», Мастер называет Бездомного своим учеником и наказывает сделать то, на что у него самого не хватило воли: написать продолжение о Пилате. Логично предположить, что в процессе развития действия следовало бы ожидать прямых или косвенных указаний на то, в какой форме Бездомный выполнил свое обещание. Но информации по этому поводу ни в романе, ни даже в эпилоге, где образ Понырева становится главным, казалось бы, нет. Можно, конечно, предположить, что ответ на этот вопрос вынесен за пределы романа и может быть получен только путем определения прототипа Бездомного.

А если все-таки оттолкнуться от гипотезы, что ответ не вынесен за пределы романа? Ведь сам он, роман, своей идейной нагрузкой выполняет наказ Мастера-Горького! Тогда автоматически решается вопрос определения прототипа Бездомного-Понырева; это – сам создатель романа. Михаил Афанасьевич Булгаков.

Понимаю, что и этот вывод, идущий вразрез с установившимся толкованием как идейной направленности романа, так и его образов, является неожиданным и может вызвать протест со стороны тех, кто привык видеть в романе только желаемое. Однако, прежде чем отбросить эту гипотезу как совершенно абсурдную, давайте все же проверим ее на конкретных фактах. Тем более что в самом романе сказано, что он «принесет сюрпризы»… Булгаков вложил это предсказание в уста Воланда и адресовал Мастеру, но никаких сюрпризов дальше по сюжету как будто бы нет. Не адресовал ли Михаил Афанасьевич свои сюрпризы нам, своим будущим читателям?..

Итак, факты. Первый. Роман «Мастер и Маргарита» развивает тематику ранней публицистики Горького; более того, через «роман в романе» он в определенной степени идентифицирует себя с ней. Следовательно, обещание Бездомного-Понырева выполняет сам Булгаков. Получается, что в качестве прототипа этого образа (в одной из его граней) он имел в виду себя самого.

Такой вывод не будет столь уж неожиданным, если, кроме отмеченной параллели, рассматривать «Собачье сердце» как связующее звено между содержанием ранней публицистики Горького и романом «Мастер и Маргарита».

Поясню этот тезис. В разгар революции Горький в цикле статей «Несвоевременные мысли (Заметки о культуре и революции)», охватывающих широкий спектр этических и политических проблем, высказал опасение, что будущее страны в условиях революции находится в опасности из-за низкой культуры народа («Наша революция дала полный простор всем дурным и звериным инстинктам»; «Я особенно подозрительно, особенно недоверчиво отношусь к русскому человеку у власти, – недавний раб, он становится самым разнузданным деспотом, как только приобретает возможность быть владыкой близкого своего»[404]. То есть еще в 1917 году Горький предсказал феномен, который с легкой руки Булгакова стал именоваться «шариковщина». Ведь «Собачье сердце» как раз развивает тему «звериных инстинктов» и «рабов у власти», волю которым дала революция: добродушный пес Шарик, которому были привиты гормоны люмпена, превращается в типичного «комбедовца» с психологической доминантой «все отобрать и поделить». Вот вам, читатель, говорит Булгаков, обязательный атрибут – кожаная куртка, а вот – выползшие наружу глубоко до этого упрятанные звериные инстинкты: чем пахло по вечерам от этой куртки? Правильно, кошками. Люмпен надел кожаную куртку не для созидания, а для разрухи, так красочно показанной в повести; вся идейно-политическая демагогия Швондера, упав на благодатную люмпенскую почву, пробудила в Шарикове только глубоко до этого упрятанные звериные инстинкты.

Утверждение Б. В. Соколова о том, что Булгаков «искренне принял советскую власть», лишь повторяет аналогичные посылки И. Ф. Бэлзы, В. Я. Лакшина, В. В. Петелина и др. Но действительно ли искренне? Он ведь не подписывал специальный документ о лояльности власти, как это сделали, например, Луначарский, Маяковский, Мейерхольд? Хотя Булгаков, получив возвращенные в двадцатые годы из ГПУ дневники, сжег их, воландовское ведомство сыграло довольно злую шутку над теми, кто пытается приписать писателю лояльность к власти: через шестьдесят с лишним лет обнародовало извлеченные из своих недр копии этих самых дневников, не только полностью опровергнув надуманные сентенции булгаковедов, но и доказав при этом, что рукописи действительно не горят. Вот лишь некоторые выдержки:

6 августа 1924 года (по поводу срыва конференции с Великобританией): «Интересно бы знать, сколько времени „Союз социалистических республик“ просуществует в таком положении» (прошу обратить внимание на смысл авторских кавычек. – А. Б.); 16 августа (по поводу подписания договора с Великобританией): «Доиграются англичане (нельзя же давать большевикам деньги, когда эти большевики только и мечтают, что о разрушении Англии!)»; 4 января 1925 года: «Сегодня вышла „Богема“ в „Красной Ниве“ № 1. Это мой первый выход в специфически-советской топкой журнальной клоаке»…[405] Я уже не говорю о собственноручном признании Булгакова на допросе в ОГПУ…

Самое первое из известных печатных произведений Булгакова – его резко антикоммунистический очерк «Грядущие перспективы», напечатанный 13 (26) ноября 1919 года в белогвардейской газете «Грозный». Вот лишь некоторые выдержки из него: «…Наша несчастная Родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала „великая социальная революция“… Перед нами тяжкая задача – завоевать, отнять свою собственную землю. Расплата началась. Герои-добровольцы рвут из рук Троцкого пядь за пядью русскую землю… Но придется много драться, много пролить крови, потому что, пока за зловещей фигурой Троцкого еще топчутся с оружием в руках одураченные им безумцы, жизни не будет, а будет смертная борьба. Нужно драться… Негодяи и безумцы будут изгнаны, рассеяны, уничтожены»[406].

Полагаю, что отношение Булгакова и к «новой России», и к советской власти, которую он якобы «искренне принял», вопросов больше не вызовет. И власти предержащие это прекрасно понимали, о чем свидетельствует приведенная выше выдержка из доклада Луначарского на совещании в ЦК ВКП(б).

Позиция Булгакова не была, видимо, тайной и для коллег-литераторов. Например, 6 мая 1930 года М. Пришвин сделал такую запись в своем дневнике: «Был в Москве <…> Виделся с Лидиным (В. Г. Лидин – писатель. – А. Б.) – это мой термометр <…> В пессимизме он ужасном, но едва ли от семейного горя. Булгаков пришел – в таком же состоянии (выделено мною; напомню: с момента уничтожения первой редакции романа и после „обнадеживающего“ телефонного разговора со Сталиным прошло совсем немного времени. – А. Б.). Козин – тоже. (В. В. Козин – писатель. – А. Б.). Предсказывают, что писателям будет предложено своими книгами (написанными) доказать свою полезность советской власти. Очень уж глупо! Но как характерно для времени: о чем думает писатель!»[407]

Двумя месяцами позже, 11 июля 1930 года, комментируя новое в литературной жизни понятие «политпросвет», М. Пришвин записал: «Политпросвет. О просвечивании. Этот ничтожный человек – политвошь, наполнивший всю страну в своей совокупности, и представляет тот аппарат, которым просвечивают всякую личность. Б., в сущности, стоит на старой психологии раба, конечно, утонченнейшего: он очень искусно закрывается усердной работой, притом без всякой затраты своей личности: это не выслуга, конечно, он в постоянной тревоге, чтобы его не просветили, и в этой тревоге заключается трагедия себя, расход: легко дойти до мании преследования, тут весь расчет в отсрочке с надеждой, что когда-нибудь кончится „господство зла“. Я спасаюсь иначе»[408].

Но возвратимся к роману. В различных своих пластах он показывает как начало революционного процесса (сатанинский шабаш Воланда, выпустившего на волю все пороки человечества; торжество деспотизма Шариковых, принявших обличья Латунских, Стравинских, Алоизиев Могарычей; величайшую трагедию человечества, сравнимую по своим масштабам с казнью Христа, – ведь настойчиво проводимую в романе параллель с темной тучей трудно воспринимать иначе), так и следствие – разломанное солнце, гибель Москвы, наглое торжество лжи, символизируемое ликующим, «всегда обманчивым» светом луны. Нет, в романе нет «хэппи-энда» в свете догмы социалистического реализма о показе жизни в духе так называемого исторического оптимизма революционного развития; в нем речь идет о «Голгофе XX века», по выражению светлой памяти М. Д. Гефтера. По всем признакам роман является мениппеей, показывающей один из величайших катаклизмов в истории человечества[409].

Следует отметить, что сатира Булгакова развивает именно те концепции, которые были высказаны в свое время «ранним» Горьким и от которых тот впоследствии отрекся. Разве не на этом построена и фабула булгаковского романа? Мастер создает гениальное произведение о великой трагедии, затем отрекается от него, но эстафету принимает у него Бездомный.

Второй момент. В «Великом канцлере» фамилия Бездомного – Попов, то есть сын попа; эта фамилия, простая и распространенная, выбивается из ряда «странных» фамилий булгаковской сатиры. Однако именно в этом факте не окажется ничего странного, как только мы вспомним, что отец Михаила Афанасьевича был профессором духовной академии в Киеве, а оба деда – священниками.

Третий. В окончательной редакции фамилия Бездомного – Понырев, она образована от названия железнодорожной станции Поныри между Курском и Орлом; до революции территориально находилась на землях Орловской губернии, откуда родом родители Булгакова.

Четвертый. «Бездомный» – литературный псевдоним Понырева. В одной из ранних редакций он значился как «Безродный». У самого Булгакова тоже был псевдоним – «Неизвестный», структурно схожий с псевдонимами этого персонажа. Более того, свой собственный псевдоним Булгаков включил в текст романа, в самую первую его строку: ведь название первой главы – «Никогда не разговаривайте с неизвестными».

И это не все. Оказывается, о себе самом он писал в 1924 году в дневнике как о бездомном, причем явно в переносном смысле: «Вечером, по обыкновению, был у Любови Сергеевны и у „Деиньки“. Сегодня говорили по-русски – о всякой чепухе. Ушел я под дождем грустный и как бы бездомный»[410].

Пятый. В одной из ранних редакций романа Понырев фигурирует как помощник председателя секции драматургов, что ближе к биографии самого Булгакова.

И, наконец, «шестое доказательство». М. О. Чудакова расценивает эпилог романа «Мастер и Маргарита» как «важнейшее биографическое свидетельство о тогдашнем умонастроении автора»[411]. Этот вывод, вытекающий из анализа обстоятельств создания Булгаковым пьесы о Сталине, подкрепляет рассматриваемую здесь версию. Это, «шестое», доказательство является тем более весомым, что вывод М. О. Чудаковой сделан на основании совершенно иных посылок.

Вместе с тем нельзя не отметить тот факт, что в эпилоге образ Понырева получает несколько иную тональность, чем это можно было бы ожидать из содержания первых глав романа. За отрезок времени, прошедший между диктовкой на машинку окончательной редакции романа (июнь 1938 года) и созданием эпилога (май 1939 года), этот образ подвергся заметной трансформации в сознании Булгакова; объемный по содержанию эпилог был написан буквально на одном дыхании; следовательно, новая концепция образа уже сформировалась в сознании писателя до того, как была положена на бумагу.

Остались ли какие-либо следы его работы в этом направлении между июнем 1938 и маем 1939 года? Если подходить формально, то, кроме систематических наблюдений Луны вплоть до пасхального периода 1939 года, нет. И все же…

Отмеченное выше наблюдение М. О. Чудаковой как раз и фиксирует именно один из таких следов: на тональность эпилога повлияли умонастроения автора в процессе создания пьесы о Сталине.

Осмелюсь предложить дополняющую версию: отдельные идейные концепции эпилога были «обкатаны» Булгаковым на пьесе «Дон Кихот», созданной летом 1938 года, то есть еще до того, как была начата работа над пьесой «Батум».

Хронология создания этой пьесы, заказанной театром им. Евг. Вахтангова как инсценировка романа Сервантеса, описывается несколькими скупыми фразами из дневника Елены Сергеевны: прибыв после перепечатки «Мастера и Маргариты» в Лебедянь в июле 1938 года, «на третий день М. А. стал при свечах писать „Дон Кихота“ и вчерне – за месяц – закончил пьесу»; 4 и 5 сентября – читка «Дон Кихота»; 9 сентября – закончилась переписка «Дон Кихота»; 19 сентября – сел за правку июньского экземпляра «Мастера и Маргариты»[412].


VII.  Рукописи, которые не горят | Метла Маргариты. Ключи к роману Булгакова | Глава XXXVII. Мост от романа к эпилогу