home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава XXXV. Пусть рыцарь – друг, но истина – дороже?.

Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил… его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, чем он предполагал.

Воланд

Вороне где-то Бог послал кусочек сыра…

– Но Бога нет!

– Не будь придира: Ведь нет и сыра.

Басня периода «Великого перелома»

Слова Воланда о неудачной шутке темно-фиолетового рыцаря, как и содержание вынесенной в эпиграф родившейся в Стране Советов в тридцатые годы басни, походя отрицающей существование Бога, невольно вспоминаются при чтении такого места из воспоминаний Н. Я. Мандельштам:

«Сам Эрдман обрек себя на безмолвие, лишь бы сохранить жизнь <…> Эрдман попался, как известно, за басни, которые Качалов по легкомыслию прочел на кремлевской вечеринке, иначе говоря, тому кругу, с которым мы жили на правительственной даче в Сухуме, где спутника жены Косиора сразу заподозрили в шпионаже… В тот же вечер все остроумцы были арестованы и высланы, причем Миша Вольпин попал не в ссылку, а в лагерь – у него, насколько я знаю, были старые счеты с органами и он еще мальчишкой успел им насолить… Говорят, что Эрдман подписывался в письмах к матери „мамин сибиряк“ и сочинил прощальную басню: „Раз ГПУ, зайдя к Эзопу, схватило старика за ж… Смысл этой басни, видно, ясен: довольно этих басен!“… Такова была жизненная программа Эрдмана, и больше до нас не доходило ни басен, ни шуток – этот человек стал молчальником»[386].

Вопрос о том, не является ли Николай Робертович Эрдман еще одним кандидатом на роль прототипа образа Коровьева-Фагота, требует ответа, тем более что этот человек, как считают, был другом Булгакова. К тому же Надежда Яковлевна общалась с Булгаковым в период создания романа, и тема Эрдмана не могла не обсуждаться в их кругу. О том, какое значение Булгаков придал его аресту, свидетельствует скупая запись в дневнике Елены Сергеевны от 12 октября 1933 года: «Утром звонок Оли: арестованы Николай Эрдман и Масс. Говорит, за какие-то сатирические басни. Миша нахмурился. <…> Ночью М. А. сжег часть своего романа»[387].

Как можно видеть, сам факт ареста в какой-то мере повлиял на реализацию творческих замыслов Булгакова при создании «Мастера и Маргариты».

Вторая жена Н. Р. Эрдмана Н. А. Чидсон вспоминала: «Поводом для ссылки послужили, как говорили, басни и стихи Николая Робертовича, которые прочел Качалов на одном из приемов. Стихотворение называлось „Колыбельная“…[388] Он был вынужден молчать и участвовать в создании забавных безделиц»[389].

В комментарии А. П. Свободина[390] приводятся данные Ю. П. Любимова, который вспоминает, что, со слов Н. Р. Эрдмана (служили вместе 8 лет в ансамбле НКВД), одна из басен, прочитанных в тот злополучный день, была о Боге и сыре.

Что же касается «забавных безделиц», то они материализовались в службе в ансамбле НКВД, Сталинской премии после войны, московской квартире с пропиской… То есть это – не то молчание, на которое был обречен О. М. Мандельштам. Да и сам Булгаков… И хотя один из «братишек» (выражение Булгакова) писал 11 января 1932 года, то есть почти за два года до ареста Эрдмана: «…Я болен поисками, мне надо кричать, писать, давить глотку Эрдмана и Булгакова, бить в ярости»[391], то как раз тогда, когда Булгаков получил последний удар в жизни – отказ в постановке пьесы «Батум», дела «маминого сибиряка» пошли в гору. Но, представляется, их интересы должны были разойтись еще раньше – до ареста Эрдмана.

Дело в том, что содержание басен, за которые был арестован Эрдман, по меркам тех времен, безусловно должно было стать основанием для ареста. Однако оно ни в коей мере не могло явиться побудительной причиной для того, чтобы изобразить Эрдмана в виде «наглого гаера» с «плаксивым» голосом. С точки зрения Булгакова любой подобный намек на личность Эрдмана – именно в связи с сочинением им таких басен – выглядел бы особенно кощунственным, учитывая пребывание его в ссылке. Но есть один аспект, который Булгаков вряд ли мог перенести равнодушно. Это – «официальная» творческая деятельность Эрдмана.

Надежда Яковлевна не напрасно вспомнила Сухум в связи с его арестом. Там снимался знаменитый фильм «Веселые ребята», одним из авторов сценария которого был Эрдман. В титры его фамилия не попала, поскольку к моменту завершения фильма он был арестован. Фильм, прямо скажем, эпохальный. В своем роде…

Этот образец социалистической масскультуры примечателен не только своей беспримерной пошлостью и антиинтеллигентской направленностью, но и тем, что открывал новую страницу в утверждении пришедшими к власти люмпенизированными Шариковыми своей псевдокультуры, которая должна была заменить (и в значительной степени заменила!) культуру подлинную, приверженцем и носителем которой был Булгаков. Циничная эпохальность фильма заключается, пожалуй, в том, что он был первым в целой галерее вихрастых кинообразов «неподдающихся» с «Беломорканалом» в зубах и поллитровкой в кармане, которым море по колено и которые должны были, по замыслу Отцов новой общности советских людей, построить «светлое будущее». И если до этого с интеллигентами и всякой присущей им классикой боролась Система, то здесь дело обстояло хуже: эстафету борьбы взяли в свои руки сами интеллигенты. Пусть не все, пусть только по профессии интеллигенты, а не по менталитету… Но все же…

Конечно, фильм преподносится как эдакая веселая безобидная шутка – ну, подумаешь, одетый в концертный костюм михрютка по ошибке попадает в зал, где его пьяные кривляния воспринимаются оркестром как дирижирование, – и, смотрите, ничего – получается музыка и без знаменитого зарубежного маэстро! Зато парень какой – во! Веселый! Не то что старомодная барышня, пьющая сырые яйца, – возьмет она свою «соль» или нет, – ну какая разница, ведь эта «соль» ни строить, ни жить не помогает… Вон пьяные лабухи, что «на жмура» ходят, – и те лучше. Подумаешь, «классика»… Была бы песня…

Пропагандируя хамство, невозможно не быть самому хамом. Помните сцену в фильме – стадо коров, ведомых «веселой песней», ломится напрямую через ухоженную усадьбу?.. Конечно, свинство. Интеллигентный человек не позволит ни себе, ни другому допустить такое. Но это – фильм, – скажете вы, уважаемый читатель, – для веселой фабулы можно и стерпеть…

Нет, господа, это было в жизни, в еще более непристойной форме: с трудом уговорив смотрителя дачи иностранного посла произвести съемки, не сказали ему, что по сценарию замышляется марш веселых коров. И тот разгром, который они учинили, был на самом деле. И коровки попали на дачу не случайно, их погнали. «Веселые ребята», в их числе – Эрдман. До сих пор этот случай расписывают как веселый кинематографический эпизод.

Как должен был реагировать на все это Булгаков, в числе истинных друзей которого были корифеи отечественного музыкального искусства и которому ко дню рождения дарили ноты той самой классической музыки, так высмеянной в фильме? Да очень просто: помните эпизод в романе, когда вся контора поголовно горланит «веселую песню» и с ней же отправляется на грузовиках в психушку? И Фагот-Эрдман – разве сам фильм не стал глумлением над «светом»? Кстати: вспомните, с чьей легкой руки свихнулась эта контора? Правильно – кривляки-Фагота.

Апологеты «светлых образов» могут упрекнуть меня в посягательстве на самое святое, что только можно себе представить, – мужскую дружбу. Ведь всегда, когда имя Николая Эрдмана упоминается в связке с именем Булгакова, принято употреблять это слово. Так уж повелось. Хотя никто никогда не привел ни одного факта, который бы свидетельствовал не только о дружбе между ними, но хотя бы о том, что у Михаила Афанасьевича Булгакова вообще когда-либо были друзья в полном смысле этого понятия.

Меня могут упрекнуть в непоследовательности. Сначала, дескать, доказывал, что прообразом Коровьева явился Качалов, теперь – Эрдман. Чему же верить?

Пожалуй, и тому и другому. Скорее всего – оба. Ведь на «кремлевской» вечеринке басни Эрдмана читал Качалов, то есть – «распространял клеветнические измышления», что каралось даже сильнее, чем сочинительство. И то, что он не был арестован, а, наоборот, вскоре был пожалован званием народного артиста и награжден орденом, вовсе не означает, что он не «замолчал». Ведь «нигде в мире – как в нашем Союзе» – это тоже «молчание». Если не сказать больше – типичное коровьевское кривляние. Рыцаря, интеллигентнейшего человека, которого Система даже не за его собственную оплошность, а за службу сына в Белой армии цепко схватила за горло. Или – или…

О молчании такого рода хорошо сказала в своих воспоминаниях Н. Я. Мандельштам: «Люди, обладавшие голосом, подвергались самой гнусной из всех пыток: у них вырывали язык, а обрубком приказывали славить властелина. Инстинкт жизни необорим, и он толкал людей на эту форму самоуничтожения, лишь бы продлить физическое существование. Уцелевшие оказались такими же мертвецами, как и погибшие. Перечислять их имена не стоит, но из действовавших в те годы поколений не сохранилось даже свидетелей и очевидцев. Запутавшиеся, они все равно не распутаются и ничего не скажут обрубками своих языков. А среди них было много таких, что в иных условиях нашли бы свой путь и свои слова»[392].

Возможно, во время создания романа Булгаков обсуждал эти вопросы с Надеждой Яковлевной. Но уж с кем точно обсуждал, так это с Вересаевым, мнение которого Булгаков ценил очень высоко. Когда в 1943 году Серафимович написал о себе с Вересаевым (по случаю присуждения им Сталинской премии): «…при царизме нас топтали, наступали сапогами на горло, душили самые лучшие, самые чистые и молодые порывы», Вересаев так отреагировал на это записью в своем дневнике: «Удивительно… Когда это нас „топтали, наступали сапогами на горло“, как могли душить „самые лучшие, самые чистые и молодые порывы“? При всех цензурных рогатках можно было достаточно проявлять себя, – не то что позже, где выход был только один – честно молчать»[393].

Напомню – Булгаков сам был в той армии. И, хотя тоже вынужден был больше «молчать», «обрубком языка» славить властелина не стал. И поэтому получил моральное право давать оценку поступкам других. Даже в такой гротескной форме[394].


Глава XXXIV. Треснувший монокль темно-фиолетового рыцаря | Метла Маргариты. Ключи к роману Булгакова | VII.  Рукописи, которые не горят