home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



24

А Наверху было мокро. Мелкая холодная взвесь, покрывающая все крохотными капельками и никак не превращающаяся в полноценный дождь, застелила все вокруг.

Было раннее утро. Город еще только просыпался, не зная, что за него шел бой, не зная, сколько жертв за него было принесено, сколько крови пролито. Все эти прохожие, с легким раздражением поглядывающие на группу грязных, едва держащихся на ногах людей, — все они не знали, что обязаны своей жизнью тем, кто остался Внизу. Мне хотелось подбежать к ним, к каждому прохожему, цедящему сквозь зубы «Ролевики чертовы…», встряхнуть так, чтобы зубы лязгнули, и утащить Вниз, показав всех тех, кто уже никогда не поднимется с земли.

Китти, вытащив меня Наверх, сейчас о чем-то быстро говорила с Виктором на своем вампирском наречии — ни слова не понять из-за скорости. Мы появились одними из последних, и я, чуть отойдя в сторону, тут же опустилась на ступени, пытаясь привести мысли в порядок. Трясущимися руками нашарила в карманах сигареты и даже зажигалку — они чудом уцелели этой ночью, скорее всего из-за того, что я практически не участвовала в боях. Я опустила голову, ощущая, как намокают под дождевой взвесью волосы. Сигарета потухла в пальцах, насочившись влагой. Внутри меня как будто все умерло, и я наблюдала за происходящим со стороны, рассеянно отмечая то одну деталь, то другую. О случившемся с Шеферелем я в прямом смысле не могла думать — мозг раз за разом давал осечку, не желая принимать случившееся. Ступор.

Спину ломило — перед подъемом Наверх крылья пришлось убрать, и теперь рана в одном из них отзывалась пронизывающей болью в правой лопатке. Придется идти к Борменталю.

При мысли о нем я обернулась на всех, кто вернулся, прикидывая, сколько работы предстоит нашему маленькому врачу.

Вел, хоть и держалась на ногах, была бледна как смерть и ни на что не реагировала, смотря куда-то перед собой. Ее вывели Наверх и просто оставили стоять, потому что она хотя бы могла это делать. Черт стоял, поджав левую ногу и закинув руку на плечи Жанне, которая, хоть и морщилась на каждом вдохе, могла похвастаться разве что глубокими синяками на шее, будто ее кто-то душил. Михалыч, какой-то потерянный, фактически держал на руках белого как полотно Всполоха, и по тому, как свисали его ноги, было ясно, что он их не чувствует.

Лисичек не было.

Оскара — тоже.

Я попыталась узнать, видел ли кто-нибудь его после того, как Доминик бросился на Шефа, но все только качали головами. Однако и тела его тоже никто не заметил.

— Все, уходим! — Виктор махнул рукой в сторону Института, и они парами и тройками, стараясь по возможности не привлекать внимания, двинулись к черному ходу.

— Идем, — Китти подтолкнула меня вперед, — у нас есть дела в НИИДе.

— У меня — нет.

Вампирша обошла меня, взяла за плечи, встряхнула:

— Чирик, опомнись. Я все понимаю, но нам надо двигаться вперед. Надо сформировать группы для вечернего дежурства, надо вынести… тела.

Я подняла на нее сухие глаза — как будто весь мой запас слез кончился, как будто ушел за одну эту бесконечную, кошмарную ночь.

— Тебе верится, что все это происходит? Скажи мне, верится? Просто ответь, — я вжалась лицом в ладони, с силой растирая лоб. — Потому что мне нет.

Китти вздохнула и впервые обняла меня.

— I'm sorry, — прошептала она. — I'm so sorry.


Через несколько дней все немного улеглось, и стало возможно оценить ущерб.

Многие не вернулись — просто я не знала их имен. Из спустившихся семидесяти восьми нелюдей вернулись только сорок — едва-едва половина — и лишь несколько из них отделались не очень серьезными травмами.

Борменталь и все больничное крыло работали, кажется, круглые сутки. Теперь там постоянно было людно и шумно.

В противоположность больнице, административный корпус почти вымер. Управление временно взял на себя Виктор, укомплектовав группы вампирами, — они, конечно, были недовольны, но ослушаться не могли. Активность тумана резко упала, Представители стали появляться намного реже, и Виктор сократил количество человек в группе до четырех, а затем и до трех, оставив эмпата и двух «силовиков». Лекарей было решено оставить дежурить Наверху, уговорившись, что они будут подходить к сумеркам, а капитанам выдали аптечки.

Черт встал на ноги через две недели. Он, конечно, лишился прежней прыти, но уверял, что не пройдет и года, как все войдет в норму. Еще через неделю, наплевав на прописанную Борменталем терапию, он вернулся на дежурства.

Мне казалось, что ему нужно было что-то привычное, просто чтобы не думать.

Всполоху пришлось хуже. К счастью, позвоночник был в основном цел, хоть и пострадал в поясничном отделе. Два месяца волк пролежал в постели, маясь от безделья, на третий со скуки добыл самоучитель по оригами, на четвертый кое-как встал. Первой фигурой, которую он сложил, был дракон.

Вел пришлось плохо. Как объясняли другие эмпаты, ее оглушило присутствием призраков, затем — морем боли и гнева, а потом и всеми остальными эмоциями окружающих. Барьер, который выставляет каждый эмпат, рухнул, и всю ее наполнили десятки острых, бушующих эмоций. Понадобилось много времени, чтобы она пришла в себя, но это произошло — пришлось поработать нашим психологам, а они знают, как приучить человеческую психику к серьезным травмам.

Тела подняли вампиры в тот же день, в вечерние сумерки. Уносить их было трудно, но тут уже на помощь пришли индифферентные до этого момента ведьмы: шесть из них встали на равном расстоянии от Столба до Института, отводя глаза всем прохожим. Затем они просто ушли, сказав, что оказали эту услугу в память о Шефереле, но больше здесь нет никого, кто мог бы удержать их.

Институт пустел. Как машина с глохнущим мотором, он все пытался набрать ход и работать как прежде, но срывался, и приходилось начинать сначала.

Все думали об одном и том же, но никто этого не произносил: без Оскара и Шефереля НИИД уже никогда не будет таким, как прежде. Их тела так и не нашли.

Никто не вспоминал о произошедшем, если только речь не заходила о ком-то из погибших. Тогда разговор обрывался и уходил куда-то в другую сторону — не слишком изящно и более чем заметно, но прошло еще очень мало времени.

Я долго не могла найти себе места. Возвращаться в пустую квартиру мне казалось невыносимым — ни в его, ни в свою. О маминой не шло и речи, хоть она до сих пор и была закреплена за мной. В итоге я практически жила в Институте. Участвовать в восстановлении его системы у меня не было сил, зато Китти взялась за это с двойным энтузиазмом. Теперь в каждую группу входили вампиры, и, поскольку Виктор стал исполняющим обязанности главы НИИДа, они стали чувствовать себя намного вольнее.

Институт разваливался. Вампиры редко с кем ладили, а уж с оборотнями и подавно — все чаще вспыхивали ссоры, раздутые на ровном месте. Институт во многом держался на авторитете Оскара и Шефа. Даже Мышь перестала шутить и улыбаться и несколько дней не выходила из своей будочки. А когда наконец вышла, глаза у нее были опухшими.

На стене Института повесили табличку — простую свинцовую. Слева высилось изображение Александрийского столба, справа внизу раскинул крылья дракон. А между ними шли имена. Вспоминать их было больно, но, проходя мимо турникета, все невольно поворачивали головы и вчитывались в буквы — скоро список запомнили наизусть. Он начинался двумя именами: «Шеферель» и «Оскар».

Такой же повесили и во «Всевидящем оке». Несколько дней после этого сотрудников Института обслуживали бесплатно. Народа на сменах не хватало, и однажды туда пришла Жанна, объяснив ситуацию. К счастью, многие из городской нечисти согласились работать на Институт Внизу и Наверху.

Я думала, что не смогу прожить ни минуты без Оскара и Шефа. Думала, что буду мучиться, как тогда, когда они ушли Вниз, — но нет. В каком-то смысле Шеф сказал правду, моя болезненная привязанность к нему прошла, и я могла жить дальше, не умирая на каждом вздохе, но… Мне было пусто. Как будто кто-то вынул из меня все, оставив только тело и память. Я механически просыпалась, ела и делала свою работу. Механически жила. Крыло зажило за считанные дни, и я вернулась Вниз одной из первых, хотя мне тяжело это далось. Видя стену дома, я вспоминала, как рядом с ней лежала мертвая Крапива, оплавившиеся камни мгновенно возрождали в памяти жар драконьего пламени. Каждый раз, обводя взглядом Нижний Город, я видела их всех, бьющихся или умирающих, видела Шефа, прижавшего руки к земле или искаженного судорогой превращения.

Погибших похоронили на Смоленском кладбище — там же, где и часть первостроителей. Вряд ли кто-то, кроме нелюдей, сможет найти это место — целый участок, пять рядов по восемь могил и один общий надгробный камень. Первые две, Оскара и Шефереля, остались пустыми, но, как бы то ни было, хотя бы в памяти, они навсегда остались с теми, кто умер за них и за кого умерли они.

Блокада города исчезла в день нашего возвращения, ближе к вечеру, и многие нелюди, не прикрепленные к Институту, покинули город. Петербург перестал быть убежищем — он стал пожарищем.

Где-то через полгода, кутаясь в куртку под слепящим снегом, я поняла, что больше не могу так. Не могу быть одна, жить как будто умерла там же, с ними. Я вытащила из стола папку с личным делом отца и долго задумчиво на нее смотрела. А потом открыла.

Я не стала говорить, кто я, по телефону, сказавшись журналистом, который пишет статью. Мы встретились в холле бизнес-центра — он спустился встретить меня. Но стоило мне подняться с бархатного диванчика, как этот человек замолчал на полуслове и встал, пораженно глядя на меня.

— Простите, вы случайно не знакомы с Ниной Серовой?

Так мне удалось избежать долгого и сложного объяснения — он сказал, что мы очень похожи.

Мой отец оказался приятным мужчиной с густыми еще черными волосами, только кое-где тронутыми сединой. Конечно, годы изменили его, но все же он не сильно отличался от фотографии в своем личном деле. Он легко и в меру разговаривал, искренне задумывался над вопросами и с неподдельным интересом расспрашивал о моей жизни. Я открыла было рот, чтобы выдать официальную легенду, но слова вдруг хлынули из меня одним бессвязным потоком. Он слушал, не шевелясь, и, конечно же, не поверил. Я показала ему папку, которую привезла с собой, — и увидела на его лице сомнение. Это решило дело. Предупредив, чтобы не удивлялся, я невольно последовала методу убеждения Оскара — просто превратилась, стараясь сделать это как можно медленнее и плавнее. Когда я открыла глаза, в лицо мне смотрело дуло пистолета.

— Прости, — кашлянул он, опуская оружие, — рефлекс.

— Теперь веришь? — спросила я, пришепетывая из-за клыков во рту. Он немного побледнел, но кивнул.

И я рассказала ему все о маме и о событиях последних лет, а он мне — о том, что было до моего рождения. Как встретил ее в кафе, потерянную и задумчивую. Как они провели вместе ночь, о которой он никогда не жалел. О том, как думал найти ее, но постоянно что-то мешало.

У него была дочь на несколько лет младше меня, подающий надежды фотограф, постоянно путешествующая за границей. С ее матерью они были в разводе.

Я долго не могла понять, как называть его, и в итоге мы остановились просто на именах — Черна и Роман. Не буду врать, что отношения наши складывались идеально или что не было взаимной неловкости, но из-за моей откровенности все пошло проще, чем можно было ожидать. Сначала Роман немного отстранился от меня, но, когда услышал, что в нем есть ген оборотничества, пусть и не в активной форме, заметно расслабился. Мы встречались после работы и говорили часами — в конце концов, мы оба были просто людьми, у которых никого не осталось.

И он был единственным, что случилось хорошего в моей жизни с тех пор.


предыдущая глава | Двери в полночь | cледующая глава