home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



4

— Черна? Давай, открой глаза, очнись…

— Ммнн…

— Ты вся горишь. Тебе не стоит спать сейчас. Черт, да у тебя температура, наверное, под сорок. Черт.

Меня колотит.

— Я сейчас отнесу тебя в ванную. Слышишь? Наберу холодной воды, может быть, тебе станет лучше. Если нет — поедем в Институт. Черт знает что с тобой такое происходит…

Я едва чувствую его руки под собой, когда он поднимает меня с кровати и несет через квартиру. Шум воды, потом погружение. Сначала я вздрагиваю от ледяного прикосновения, но постепенно делается легче.

Шеф опускает прохладную ладонь мне на лоб, и это дико приятное ощущение. Я с трудом открываю глаза. Чувство такое, будто туда засыпали угли — больно шевелить, больно смотреть, больно моргать, и я с тихим стоном снова закрываю их.

Провал.

Следующее, что я слышу, — тихий голос Шефа. Вода все еще касается моего тела, но она уже порядком нагрелась и не приносит того облегчения. Тихо мычу, пытаясь привлечь к себе внимание, и Шеф поспешно сворачивает разговор. Он наклоняется ко мне:

— Ты слышишь меня?

Я пытаюсь кивнуть, но затылок отдается адской болью.

— Открой глаза, если слышишь меня, нам надо выбираться из этого.

Осторожно приоткрываю веки. Самую чуточку. Шеф предусмотрительно выключил свет в ванной и поставил пару толстых свечек. Мне хочется смеяться от иронии ситуации: свечи, ванна, мужчина и женщина! Больной оборотень и… черт-те кто.


— Черна, я говорил с Борменталем. Когда ты последний раз превращалась?

Вот он, вопрос, на который мне совсем не хочется отвечать. Совсем.

С трудом разлепить потрескавшиеся губы. На трещинках выступает кровь.

— Не помню.

— Точнее?

— Пару месяцев назад?

— А по-моему, еще раньше, — пауза. Я смотрю на него и вижу складку между русых бровей. Кажется, он и правда озабочен. Надо же. — У тебя ломка. Тебе надо превратиться. Почему ты этого не делаешь?

Вот оно. Точка невозврата.

Я прикрываю глаза, потому что мне не хочется видеть выражение его глаз в тот момент, когда я произнесу ответ. Я глубоко вздыхаю, и вода надо мной колышется — забавно, я только сейчас понимаю, что все это время Шеф одной рукой прижимает меня к дну ванны. Точно, полые кости… Почему-то эта картина, которая отпечатывается в мозгу до того, как я закрываю глаза — рука Шефа в белоснежной рубашке, удерживающая меня под водой, этот намокший рукав, который он даже не завернул, — все это навевает на меня странное ощущение покоя, и я наконец произношу, еле слышно, ободранным горлом:

— Я не могу. Больше не могу.


Когда я вновь прихожу в себя, мир кажется уже не таким ужасным местом. Голова болит, и тело ломит, но не так сильно, как раньше. Я лежу на прохладных простынях, и меня сковывает такая слабость, что я не могу пошевелить даже рукой.

Воспоминание о признании наваливается свинцовой плитой, и на глазах выступают слезы. Теперь для меня все кончено — кому нужен оборотень, который не может обернуться?

— Знаешь, мне начинает казаться, что ты слишком часто плачешь в моей постели — какая-то неприятная привычка, — он садится на край рядом со мной и смотрит долгим внимательным взглядом. Я не отвожу глаз, но сил хватает только на то, чтобы чуть повернуть голову. — Ты думаешь о том, что с тобой будет?

Я осторожно киваю, все еще помня про адскую боль в затылке.

— Ну, если ты так и не превратишься, то скорее всего просто сойдешь с ума, — его голос так спокоен, что это почти бесит. Спокоен как всегда, когда он говорит с кем-то и объясняет неприятные вещи. Там, в ванной, удерживая меня под водой, он был совсем не таким. — Причем в крайне неприятной для тебя обстановке. Ты знаешь, что оборотни могут выдерживать температуру до сорока пяти градусов? Ну так вот, твое тело может разогнаться до пятидесяти, а то и больше. У тебя просто вскипит мозг. Не смотри на меня так, мне надо, чтобы ты поняла всю серьезность ситуации.

Я внезапно всхлипываю.

— А вот плакать не надо. Хотя, может быть, и надо — я не знаю точно, что спровоцирует твое превращение. Черна, — он наклоняется ко мне, сверля взглядом, — ты только не думай, что ты первый оборотень, у которого проблемы, ладно? Мы тебя превратим.

Во мне зарождается крохотный огонек надежды. Я готова на что угодно. Все равно вряд ли будет хуже того, через что я уже прошла.

— Правда? — Я чуточку улыбаюсь.

Шеф тоже чуть улыбается, и напряжение спадает.

— Времени у нас мало. Борменталь сбил тебе кое-как температуру, когда она перевалила за 42 градуса, но ты понимаешь… — Он серьезнеет, и складка возвращается на свое уже привычное место меж идеальных бровей. — Я не знаю, что сможет заставить тебя превратиться. Но мы найдем. Ты превращалась с похорон?

Я невольно отвожу взгляд, как будто сделала что-то плохое:

— Нет. Пыталась, но не получалось. Ты говорил, что оборотнями движет ярость, но ее во мне больше нет. Все тонет в…

— Грусти?

Осторожно киваю.

Шеф молчит. Он прикусывает губу, и это мимолетное движение кажется настолько человеческим, настолько непохожим на него, что меня вдруг пробирает смех.

Голова начинает кружиться, и я проваливаюсь в сон. Последнее, что я чувствую, — его руку, легко гладящую меня по волосам.


Дождь снаружи лил с такой силой, что это было слышно даже через наушники с орущим в них роком. Кое-как поднявшись с постели, я проковыляла к открытому окну и опустилась на подоконник, прижавшись лбом к холодному стеклу.

— Зачем ты встала? — Из темного угла появился Шеф в своей неизменной чуть светящейся в темноте белой рубашке.

— Ты хоть иногда спишь? — Я смотрела на ночной город, следя, как крупные капли летят вниз.

— Я уже достаточно выспался за свою жизнь, — он подошел ко мне и положил прохладные руки на плечи. — Пока ты болеешь, я вполне могу покараулить.

Я молча накрыла его руку своей, не отрывая взгляда от улицы. Я так и не могу превратиться, и температуру уже не удается сбить.

— Я умру?

Он вздохнул за моей спиной и уткнулся мне в макушку подбородком:

— Не для того ты выжила после прямого удара в сердце, чтобы сейчас умирать от температуры и невозможности обратиться. Но… ты очень стараешься.

Я хмыкнула:

— Твое чувство юмора меня всегда восхищало.

— От того, что я буду заливаться тут слезами, никому легче не станет.

Я обернулась, чуть пошатываясь от головокружения.

— Ты бы плакал, если бы меня не стало? — Мне не удалось сдержать улыбку, и Шеф это оценил:

— Ох уж мне эти оборотни! — Он приложил сладостно-прохладную руку мне ко лбу. — При смерти, а все равно флиртуете!

Улыбка упала с моего лица и разбилась. Я подняла на Шефа глаза, пытаясь разглядеть его лицо в свете уличных фонарей:

— А ведь у меня никого нет. Шеф, ты понимаешь, что, если меня не станет, вам даже сообщать никому не придется! — Я стремительно скатывалась в истерику, но не могла остановиться. — У меня, кроме тебя, никого нет! — Я шумно всхлипнула, и этот звук как будто перекрыл шум дождя. — Даже Оскар меня бросил!

— Тш… — Шеф обнял меня и прижал к себе, но я все никак не могла остановиться. Он начал покачивать меня из стороны в сторону, как маленького ребенка, осторожно поцеловал в лоб. Я чувствовала себя такой беспомощной, такой одинокой, что внезапно для себя самой потянулась вперед, ловя это столь редкое для меня теперь ощущение ласки.

Он коснулся губами виска, заплаканных глаз, щеки, губ…

Я отстраненно отмечала, что происходит что-то не совсем нормальное и обычное, но все эти факты падали в какую-то вязкую горячую вату, которая заполняла меня и не давала ничему пробиться к сознанию.

Шеф легко поднял меня на руки, как уже не раз делал в последнее время, и снял с подоконника, на секунду оторвавшись и заглянув мне в лицо. Взгляд у него был странным, а вечно холодные голубые глаза будто горели каким-то внутренним светом.

Он отступил от окна, прижавшись щекой к моей опущенной ему на грудь голове. Несколько шагов в темноте — и мы оказались на крыше, под тяжелыми каплями дождя и ласковым лунным светом. Я успела заметить, что пейзаж вокруг совершенно мне незнаком, здания выглядят непривычно, а вдалеке виднеется гора.

Поставив меня на ноги, он коснулся пальцами моей щеки, убрал за ухо стремительно намокающие волосы.

— Я не могу позволить тебе умереть, — на его лице вдруг отразилась такая боль, что у меня заболело в груди. — Не сейчас. Не тебе, — он попытался улыбнуться, но только дрогнули уголки губ. — Не после всех этих лет.

Я молчала, пытаясь осознать происходящее. Футболка, заменяющая мне ночную рубашку последние недели, промокла и выставила напоказ исхудавшее тело. Шеф опустил взгляд и медленно провел пальцем по выступившим ключицам, по впадине у талии. Потом наклонился и коснулся губами моей шеи, где-то в том самом месте, от которого сердце ухает и сбивается с ритма.

— Прости.

С этими словами он обнял меня и рухнул с крыши вниз.


— Знаешь, это было рискованно.

— Знаю, — Шеф оглянулся, следя, как я осторожно отдираю его белоснежную некогда рубашку от его же окровавленной спины. — Но ты никак не хотела поправляться мирными путями.

Я пожала плечами, и он показательно зашипел, так как стремительно коричневеющая ткань тоже дернулась.

— Извини.

— Да нет, знаешь, твои когти в моей спине — я бы даже не против, только в другой ситуации… ай!

— Ох уж мне эти непонятно кто, — передразнила я начальство, скидывая изодранную рубашку на пол, — кровью истекают, а все равно флиртуют! Где у тебя аптечка?

Шеф отмахнулся одним изящным движением:

— Отродясь не было.

— Как так?!

— Ну так, — он прошел через всю комнату к большому, во весь рост, зеркалу и начал крутиться так и сяк, пытаясь разглядеть свою спину, — я как-то никогда не нуждался ни в какой медикаментозной… помощи… Слушай, а прилично ты меня разделала!

Я изо всех сил старалась подавить в себе крики совести:

— А нечего меня было с крыши скидывать, знаешь ли!

— Справедливости ради, — Шеф продолжал крутиться, охая над длинными, через всю спину, порезами. Но по тому, сколько внимания он им уделял, я начинала подозревать, что начальство работает на публику. — Стоит отметить, что я прыгнул с тобой.

Я не удержалась от гневливого фырканья:

— Вот велика мне была радость, скажи на милость! Прыгнул он! Вместе! Ну и что я там должна была делать с одним нелетучим телом?

Он обернулся, мгновенно посерьезнев, и, подойдя ближе, положил руки мне на плечи:

— То, что ты и сделала. Превратиться. Это спасло и меня, и тебя.

Пару секунд я смотрела в его глаза, стараясь убедить себя, что он не врет. Что за этим честным и прямым взглядом нет никакого тройного дна. Но опыт показывал, что оно там есть всегда.

Я кивнула и отступила в сторону, якобы пытаясь прибрать разоренную кровать.

— А если бы я… если бы я не превратилась?

— Этого не могло НЕ случиться, — Шеф уже накидывал свежую рубашку. Я мельком глянула ему на спину, и мне показалось, что раны стремительно затягиваются. Что же он за существо?.. — Ты бы обязательно превратилась. Тебе просто нужен был стимул.

— Стимул?

— Да.

— А если бы ты его не нашел?

— Ты хочешь знать, — он оказался у меня прямо за спиной так быстро и неслышно, что я вздрогнула, — что было бы, если бы я не решился на этот шаг?

Я кивнула, продолжая поправлять постельное белье. Но пауза у меня за спиной затянулась, и я оглянулась.

Руки замерли на воротнике рубашки, взгляд немного извиняющийся и сочувствующий одновременно. Та-ак.

— Ну?

— Чирик, ты не просто умирала. Ты умирала здесь-и-сейчас, понимаешь? — Он уронил руки вдоль тела. — Тебе оставалось не более дня. Я просто не мог рисковать. Не сейчас.

В голове что-то отдалось далеким гулом. «Не сейчас». Я уже слышала это.

Пытаясь вспомнить, я наклонила голову, будто прислушиваясь, и это не ускользнуло от внимания Шефа.

— Что такое?

— Ты уже произносил это? Эту фразу? «Не сейчас»?

Он пожал плечами.

— Я, знаешь ли, много всего произносил, лишь бы до тебя достучаться. Ты была почти без сознания.

— Мне казалось, я вполне себе стояла на ногах, — я приподняла бровь, вставая в самую независимую позу, какую могла: нога отставлена, руки уперты в бока. А еще я босиком и на мне только порванная футболка.

— Ну не столько стояла, — Шеф сделал вид, что ему неловко, — сколько висела. И не на ногах, а на руках. На моих.

Я махнула рукой и отвернулась, он хмыкнул.

— Как спина?

— О, нормально, уже зажила. Но спасибо, что спросила, — он чуть склонился в шутливом поклоне. — А твоя?

Я постаралась сохранять такое же безразличие и уселась на кровать, закинув ногу на ногу.

— Тоже вполне нормально. Зажила, — я передернула плечами, не вполне веря, что на этом расстоянии в 50 сантиметров от плеча до плеча может скрываться сила, достаточная, чтобы поднять в воздух взрослого мужчину и тощую женщину.

— Хорошо. Что ты помнишь?

Я честно попыталась задуматься:

— Мало. Помню, что болело все тело. Помню, что иногда приходила в себя. Что ты меня поил. И уговаривал что-то съесть.

Он вынырнул на середину комнаты, повязывая привычный черный галстук-селедку. Забавный у мужчин вид, когда они повязывают галстуки, — такой беззащитный.

Тут-то их и бить.

— Помню, дождь был очень сильный. Потом… потом ты сказал, что я умираю.

— Ну вот не надо, ты сама додумалась.

— Ок, уговорил. Потом я плакала…

На лице его мелькнуло напряжение. Поймав мой недоуменный взгляд, он пояснил:

— Галстук не дается. Так что дальше?

— Дальше почти ничего. Ты меня куда-то унес. На крышу. Потом падение вниз. Все.

— Хорошо, — Шеф наконец победил галстук и деловито хлопнул себя по карманам, — как ты сейчас себя чувствуешь?

— Как бешеный огурец на спидах.

— Рад за тебя, — он действительно улыбнулся. — Собирайся, поедем отпразднуем твое возвращение в мир живых и не совсем людей.


предыдущая глава | Двери в полночь | cледующая глава