home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



3

— Ох ты ж господи!..

Я поспешно накинула халат и затянула пояс. Спина немного ныла от так и не прорезавшихся крыльев, кости побаливали от не вышедшего напряжения перед трансформацией.

— Прости, — я неловко забрала у Шефа пакеты с едой, которые он принес, и потащила их на кухню. — Оскар когда-то говорил, что долго не обращаться сложно, я тогда не обратила внимания. А он был прав — у меня все тело выворачивало просто, как при гриппе, знаешь?

Шеферель снял перчатки и медленно прошел за мной на кухню, прислонившись к косяку.

— Вообще-то нет, не знаю. Ко мне человеческие хвори не липнут.

— Везет, — я раскрыла один из пакетов, и на меня пахнуло теплой лапшой с говядиной, — грипп — это просто отвратительно. Где есть будем?

Я подняла на него взгляд, но Шеф смотрел куда-то как будто сквозь меня, взгляд его затуманился…

Я щелкнула пальцами у него перед носом:

— Босс, прием! Где есть будем?

— А! — Он встрепенулся. — Да давай в гостиной, я «Другой мир» притащил — посмеемся.

Я кивнула и потянулась за тарелками.

— Раздевайся и тащи диск.

Он кивнул и вышел, на ходу скидывая плащ.


С того страшного дня, когда я очнулась от дурмана в темной комнате и услышала правду про свою мать, прошло уже немало времени. Сначала мне было плохо, потом пусто, потом снова плохо… Шеф всегда оказывался рядом, терпеливо успокаивая меня, выслушивая многочасовые жалобы и всхлипы. Былая холодность исчезла без следа, и я могла сказать, что вряд ли кто-то из близких когда-либо относился ко мне теплее и внимательнее.

Потакая моей паранойе, он оставил меня жить у себя, да и сам зачастил домой, хотя раньше, насколько я могла вспомнить, постоянно торчал на работе, как будто живя в Институте. Отгороженная от всего остального мира, я привязалась к нему гораздо больше, чем за все прошлое время. Даже совместный спуск Вниз не мог сблизить нас больше, чем это проживание под одной крышей.

Я засыпала и просыпалась когда того хотел мой организм, не обращая внимания на часы, которых, казалось, и вовсе не было в этом доме. Мне была предоставлена вся его огромная кровать, а сам Шеф, кажется, вообще никогда не спал. Если мне случалось просыпаться ночью, то я часто видела его темный силуэт на фоне ночного города, когда он курил у окна. Первое время меня часто мучили кошмары, и каждый раз, когда я просыпалась с криком и бешено бьющимся сердцем, он уже оказывался рядом, успокаивающе гладя меня по голове или тихо обнимая за плечи. Я утыкалась в его плечо, как всегда пахнущее ветром и морем, и засыпала. За эти недели он заменил мне брата, которого у меня никогда не было, и отца, которого я, как выяснилось, никогда и не знала.

Смотреть фильмы про вампиров и оборотней уже вошло у нас в привычку, благо кинематограф поставлял их в избытке. Сначала Шеф принес «Дракулу Брема Стокера» Копполы, просто чтобы отвлечь меня и заодно пообсуждать превращение фактов в легенды, потом были «Интервью с вампиром» и «Королева проклятых», потом что-то еще — и так мы медленно перебрались с фильмов серьезных на откровенное «мыло», над которым уже ржали так, что чуть не подавились едой. Вот тогда, глядя на сверкающую кожу Эдварда и представляя, что бы с ним стало, встреть он Виктора, я и научилась заново улыбаться.

Шеф понимал меня как никто другой — в конце концов, хоть и много лет назад, но он тоже прошел через эту потерю. И рядом с ним я могла вести себя откровенно: плакать, не волнуясь, что меня посчитают нюней, или смеяться, не боясь осуждения. «Продолжать жить не значит предать память тех, кто любил нас, — как-то сказал он, когда поздней ночью я вдруг снова расплакалась после какой-то комедии, которую мы смотрели вместе с ней, — единственное предательство — это забвение».

О моем выходе обратно на службу пока что речи не заходило, как и о выходе из дома вообще. Я до сих пор не знала, где расположена квартира Шефа, потому что даже вид из огромных окон, хоть и был прекрасен, не давал никаких подсказок: стоило мне начать вглядываться в дома, они как будто уходили из фокуса, и я не могла узнать ни одного здания.

Единственный день, когда мне пришлось покинуть свой новый дом, был днем похорон. В какой-то момент встал вопрос о том, надо ли сообщать о случившемся моему «отцу», но они с мамой были в разводе уже больше пятнадцати лет, и вероятность, что он начнет ее искать, равнялась примерно нулю. А больше у нас никого не было — мамины родители давно умерли.

Шеф накачал меня какими-то успокоительными, но меня все равно трясло как в ознобе, а ноги подгибались. Он усадил меня в свой «майбах», который теперь водил очередной Затылок, и ушел, потому что ему пришлось заниматься организацией.

Машина скользила вперед, а я пыталась взять себя в руки. За окнами мелькала предрассветная хмарь, и я рассеянно отметила, что кто-то сейчас ушел на дежурство. Дома проплывали мимо — безликие, глухие, одинаковые — и я вдруг поняла, что совершенно не понимаю, где мы. На мой вопрос Затылок ответил, что за городом, — оказывается, у Института свой участок. Для кладбища.

Машина незаметно притормозила, прошуршав шинами по опавшим листьям, и дверца открылась. Я медлила, не в силах заставить себя выйти. Снаружи было хмуро, небо заволокло тяжелыми белыми облаками, сквозь которые не пробивалось солнце. В воздухе пахло сыростью и осенью. Я невольно поймала себя на мысли, что ей бы понравился такой день…

Выйдя из машины, я на мгновение замешкалась, не зная что делать. Легкий ветер доносил такое множество запахов, что голова начинала кружиться, но главным был запах… покоя. Я никогда не сказала бы, что у состояния есть запах, но это было именно так. В горле встал ком, но этот странный запах подействовал неожиданно успокаивающе — я вдруг поверила, что там ей спокойнее. Лучше. Проще. И, может быть, там она наконец обрела память. Я невольно подняла голову вверх, вглядываясь в безликое белесое небо.

Мне на плечо легла рука Шефа:

— Пойдем.

Никаких объятий, никаких пустых, ненужных слов. Я была ему благодарна.

Мы прошли совсем недалеко, когда я увидела небольшую группу людей, стоящих рядом. Они оглянулись, ожидая пока мы подойдем. Я осторожно огляделась, выискивая знакомые лица. Вел, сочувственно смотрящая на меня. Черт, мрачный и опустивший глаза. И Оскар. Лохматый, исхудавший, заросший, с ввалившимися щеками и черными кругами под сумасшедшими глазами. Он обжег меня взглядом и отвернулся. На мгновение мне стало обидно — у нас с ним было одно общее горе, но он предпочел отвернуться от меня.

Шеф чуть сжал плечо — самую каплю, как будто говоря, чтобы я не обращала внимания. Я так же незаметно кивнула.

Вел едва заметно тронула меня за руку.

— Чирик, я не знала, что она твоя мать, — тихо проговорила эмпат, — мне… правда жаль.

Я кивнула, смаргивая выступающие слезы. Она и правда чувствовала то, что говорила.

Я встала рядом с Шефом, все еще придерживающим меня за плечи, и опустила взгляд. Боковым зрением я видела что-то темное и прямоугольное, но все равно не могла заставить себя прямо посмотреть на гроб. Просто не могла — казалось, если я это сделаю, то окончательно признаю, что она мертва. У меня в голове никак не укладывалось, что вот там лежит моя мать, которую я всегда помнила такой живой и энергичной. А теперь глаза у нее закрыты, а руки сложены на груди. И она лежит там в таком покое, какого никогда не знала при жизни…

Я подняла взгляд на гроб. Черный, аккуратный, закрытый. Ей бы понравил… Господи, да что же за абсурд я несу? Кому может понравиться собственный гроб?! Я всхлипнула и стерла слезы рукавом. Шеф отпустил меня и вышел чуть вперед:

— Обойдемся без речей, мы тут и так все всё прекрасно знаем. Сколько бы лет ни прошло, я все равно считаю ее погибшей на службе, — он на мгновение замолчал. — Все остальное — моя вина и моя… ответственность, — он опустил голову, не смотря ни на меня, ни на Оскара. — Прощай и прости.

Нестройный хор, к которому невольно присоединилась и я, повторил за ним: «Прощай и прости». Что бы там ни было, в кого бы на самом деле ни метил Доминик — я все равно чувствовала себя виноватой.

Гроб стал опускаться в землю.

Вот и все.


Домой я ехала одна — у Шефереля оказались дела настолько срочные, что ему пришлось бросить меня и умчаться в Институт. Я знала, что просто так он бы меня не оставил, так что только кивнула, а он пообещал вернуться поскорее. В машине показалось неожиданно холодно. За все время до дома я не шевельнулась, продолжая тупо смотреть в окно.

В квартире пусто и тихо. За окнами снова начала сгущаться тьма, и я совершенно потерялась в течении времени. Не включая света, я стояла у окна, бессмысленно разглядывая непонятный пейзаж знакомого города, переводя взгляд с одного здания на другое.

С опозданием заметив, что так и стою одетая, я прошла было в прихожую, но тут взгляд мой невольно зацепился за большое зеркало, повешенное на стене рядом с окном. Оно доходило почти до пола, так что я спокойно могла видеть там всю себя. Я остановилась, вглядываясь в собственные, но все еще непривычные черты. Та, кого я привыкла там видеть — невысокая, полноватая, с серыми волосами, — она исчезла уже давно, я знала. Но из зеркала на меня смотрела… не я. Черные волосы, падающие на плечи, утончившиеся черты лица, исхудавшая фигура… С этим человеком я привыкла курить на балконе в предрассветных сумерках, привыкла пить кофе по утрам и обсуждать прошедший день — но никак не видеть в зеркале. Глупо и больно, но из зеркала на меня смотрела моя мать.

С трудом понимая, что делаю, я схватила со стола нож, который остался после вчерашнего ужина, и, собрав волосы в хвост, рубанула наискось. Мне было все равно, какой я стану, единственное, чего мне хотелось, — перестать быть ей. Перестать видеть это молчаливое напоминание о прошлом, которого не знала, перестать чувствовать себя виноватой в том, чего не могла изменить.

Короткие пряди рассыпались вокруг головы, попадая в глаза. Откинув в сторону нож, я сползла на ковер, поминутно стирая со щек дорожки слез.

Вернувшийся домой Шеф ничего не сказал. За что я была ему благодарна.


Это был мой второй самый трудный день. Потом медленно стало делаться легче — по чуть-чуть, по крохотному шажочку. Боль уходила, оставалась грусть. Так, день за днем, я возвращалась к обычной жизни.

Шеф часто оставался сидеть рядом со мной на кровати, дожидаясь, пока я усну, и рассказывал новости с работы. Сначала — просто факты. Дальше — какие-то истории и случаи. Потом — забавные ситуации. Мягко и аккуратно он подталкивал меня к той жизни, в которую рано или поздно мне предстояло вернуться. И я засыпала, чувствуя, что рядом со мной находится кто-то близкий и родной. Единственный, кого я могла назвать своей семьей.


* * * | Двери в полночь | cледующая глава