home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Рассказ о противнике, погибшем стоя, и о жадном солдате

— После атаки неприятеля убитый офицер повис на уцелевших проволоках разметанного взрывами заграждения. Из окопа до него было каких-нибудь метров двадцать. Странно свесив голову, опустив руки к земле и чуть согнув колени, он замер под углом примерно в шестьдесят градусов. Казалось, он хотел лечь на снег и уже начал падать, да так и застыл неподвижно, когда время вдруг остановилось для него.

Атака была отбита, и неприятель, погибший стоя, остался как веха, указывающая предел, до которого докатилась волна атакующих. Поглядишь и станешь гадать: дойдет ли следующая волна до окопа? Убитый офицер продвинулся дальше других, он шел первым. На нем был длинный белее снега полушубок и серые валенки. Все это было еще в Зимнюю войну.

На следующую ночь жадный солдат пополз к убитому. Месяц прорезался, как тонкая щелка на небе, и скудно освещал землю, что было как раз кстати. Конечно, полная темнота была бы солдату еще больше на руку, но кто знает, может, раньше, чем наступит такая ночь, осколки да пули изрешетят и белоснежный полушубок, и валенки.

Жадный солдат взял с собою дубинку, какие употребляли для снимания валенок. С помощью такой дубинки дробили ступню замерзшей ноги, чтобы валенок снялся. Дубинка должна быть круглая, без сучков, чтобы не рвать голенище. Вот такую-то дубинку выстругал себе и жадный.

Он подполз по-пластунски к убитому и в своем белоснежном маскировочном костюме рискнул даже подняться во весь рост. Почти невидимой бледной тенью мельтешил он возле трупа, то вставая, то присаживаясь на корточки. Товарищи то и дело теряли его из виду и потом никак не могли отыскать снова. Точно так же, бывает, теряется из виду самолет или птица, летящая на большой высоте. Поэтому никто из окопа не видел, как случилось несчастье. Время от времени в небо взвивалась осветительная ракета, и тогда жадный как сквозь землю проваливался. С того берега пролива быстро и зло без передышки стреляла скорострельная винтовка. Когда не видишь и не знаешь, куда она стреляет, чувство такое, что лупит прямо в тебя. Однако жадный, ползавший по предполью, как видно, ничего не боялся, хотя была опасность, что противник может по ошибке открыть огонь по стоячему трупу, тень от которого при свете ракет моталась из стороны в сторону, как безголовая курица.

Пуля ударила с близкого расстояния и наделала дел. Она снесла напрочь весь затылок и большую часть черепа. Если смотреть сбоку, то казалось, головы вовсе не было. Осталось только лицо. Оно напоминало маску. Мозг расплылся по спине чуть ли не до пояса и застыл широким потеком. Полушубок был совершенно испорчен. Жадный решил начать с того, что почище, и принялся за валенки. Они были подшиты резиной. Фокус с дубиной не удался: согнутые колени убитого закоченели в таком положении, что палка не лезла в голенище. Но ведь есть и другие средства.

Жадный приполз обратно в окоп, сбегал в блиндаж, взял саперный топорик и снова уполз: «Ух, сатана, какие шикарные валенки», — сказал он. Это были его последние слова. Солдатам, находившимся в блиндаже, уже тогда показалось, что с ним что-то неладно. Он спешил, будто одержимый. Да он и был одержимый. Но это обнаружилось лишь минуту спустя. Когда человеку приходит конец и он погибает, начинают припоминать, как и где его видели живым в последний раз. Задним числом все умны. Оказывается, в его несколько странном поведении все уже давно видели верное предзнаменование того, что должно было произойти. Уже тогда ясно предугадывалась его судьба. Как-то раз, например, один солдат утром стал бриться. Месяца два отращивал бороду, а тут вдруг берет ножницы, бритву и снимает ее, так что никто не может его узнать. «Какой дьявол в тебя вселился, что ты вдруг бороду сбрил? — удивляются его дружки. — Уж не собираешься ли в отпуск?» (Во время Зимней войны редко кто получал отпуск.) «Бритый мертвец красивее», — отвечает он. В полдень его накрыло прямым попаданием, и не осталось даже трупа, не говоря уже о красоте. Выходит, было определенное предзнаменование.

— Я часто говорю то же самое, когда бреюсь, — возразил другой рассказчик, — и все-таки жив, если мне память не изменяет. «Кто в сны верит, собственной тени кланяется», — гласит пословица. Никаких предзнаменований не существует.

— Просто насчет тебя будет другое предзнаменование, только и всего. Знаешь Яакко Салминена?

— Как его звать?

— Кого?

Разговор зашел в тупик.

— Ну, а дальше, дальше-то? — спросил любопытный, и рассказчик продолжал с того, на чем остановился.

Жадный как-то раз уже ходил за валенками с топором и принес их в землянку оттаивать. Обитатели землянки вышвырнули его вон вместе с валенками. То есть ему, конечно, разрешили остаться в землянке, но валенки с начинкой велели выбросить. Но разве он мог с ними расстаться! На следующее утро он явился с валенками под мышкой: отогрел их в другой землянке, где народ подобрался не такой чувствительный. Там ему, наверно, разрешили бы оттаять и эти подшитые резиной валенки, но не вышло дело. Скоро, видишь ли, его самого пришлось оттаивать.

Солдаты, дежурившие в окопе, напрягая зрение, следили, как жадный подбирался к уцелевшим кольям проволочных заграждений. Видели тень жадного, возившегося там. Слышали звук топора, словно рубившего мерзлый песок. Провисшие струны колючей проволоки звенели и тренькали где-то у дальних кольев, сбивая с толку и отвлекая внимание. Вдруг тень присела чуть ли не до земли. Это быстрое движение заметили все. Послышался не то крик, не то стон, не то ругательство, затем сразу выстрел и тишина, не нарушаемая ничем. Лишь за рекой одновременно взмыли в небо две ракеты. Очевидно, там тоже услышали выстрел. Но ракеты опоздали. Напрасно прочертили они в небе две дрожащие отчаянные кривые. После того как ракеты погасли, их огненный след еще несколько мгновений стоял перед ослепленными глазами.

Солдаты в окопе сначала испугались, потом постепенно стали приходить в себя и осматриваться. Может, с той стороны тоже пришли за убитым? Поскольку выстрелов больше нет, надо думать, бой закончился, едва начавшись. И можно только гадать, кто кого ухлопал. Жадный все не возвращался, и ни он, ни предполагаемый противник не подавали признаков жизни. Тогда один из солдат пополз на разведку.

Жадный лежал ничком, зарывшись головой в снег. Товарищ оттащил его в окоп, затем его на руках отнесли в блиндаж и осмотрели при свете лампы. В правой руке у него был зажат пистолет. Попробовали было взять пистолет, но до того был мужик жаден, что даже после смерти не смогли выдрать пистолет из руки. Так бы и в гроб, и в могилу с собой унес, если бы на мертвецком пункте санитары, которые обмывают и размораживают трупы, чтобы уложить их прилично, не разоружили его. Пуля вошла жадному в правый бок почти под мышкой. Пистолета у него никогда не было, очевидно, он взял его у убитого. Это был их пистолет — большой, тяжелый, похожий на маузер и примерно того же калибра. Офицерское оружие.

Тот же солдат, который притащил жадного, решил разгадать тайну его гибели и снова пополз к убитому офицеру. Но сколько ни щупал он землю руками, не мог ничего понять. Он нашел топор, отброшенный в сторону и зарывшийся в снег. Топор ни о чем ему не поведал. Молчал и убитый офицер. Солдат пополз на четвереньках туда, где были следы от колен жадного, и стал точно так же, как тот, — след в след. Нет, враг в него не стрелял. Пуля могла попасть ему под мышку только со стороны своих, да и то лишь чудом не прострелить ему при этом руку. Но солдаты в окопе, уж конечно, заметили бы, если бы стрелял кто-нибудь из них. Не иначе, жадный сам застрелился. Но с чего вдруг?

Солдат смерил взглядом убитого с ног до головы, все присматривался к нему — словно тот видел смерть жадного и мог рассказать о ней. Убитый вдруг показался ему важным и значительным, хотя всего минуту назад солдату до него не было никакого дела. Когда солдат взглянул в лицо мертвеца, тот повел правым глазом, подмигнул и неподвижно уставился на него. Солдат вздрогнул и невольно вскрикнул от испуга. Не отводя глаз, он старался выдержать взгляд мертвеца. Так, бывало, в детстве играли в гляделки — смотрели друг другу в глаза, стараясь не рассмеяться. Только тут было не до смеха. В глубине души солдат все-таки верил, что сверкающие глаза убитого — это лишь обман зрения, что они погаснут, если в них получше всмотреться. Но в глазу мертвеца горела искорка жизни. Причем глаз еще и двигался, шарил по земле, словно искал оброненное оружие или еще что-то. Солдату показалось, будто земля уходит у него из-под ног. Но в ту же минуту он решил загадку гибели жадного. Голова не принимала всерьез этой игры в гляделки. Думалось: что за вздор мерещится? И правильно думалось. Когда жадный приполз сюда и встал на колени, он поднял глаза и увидел тот же взгляд. Ужас овладел им, и он схватил лежавший на снегу пистолет убитого, не успев ничего толком сообразить. Инстинкт самосохранения толкал его выстрелить в подмигивающего мертвеца. Так как он очень торопился и стрелял из очень неудобного положения, то, видимо, попал не туда, куда хотел. Пока дотянулся до пистолета, ушло время, а этого он не учел. Голова не успевала сообразить, что делала рука. Указательный палец получил приказ нажать на спусковой крючок без промедления. А рука хоть и действовала поспешно, но все же замешкалась в пути, не успела полностью вынести пистолет из-за спины и донесла его только до подмышки, когда грянул выстрел.

Кто знает, как долго смотрел солдат в огромный, зловеще мерцающий глаз. Товарищи из окопа осторожно звали его. Но вместо ответа он только отмахнулся, дескать, не приставайте. И тут наконец у него с души точно камень свалился: он понял, что это за взгляд. То был вовсе не глаз. Солдат встал, захватил топор и отправился назад. Но прежде чем уйти, он столкнул висевший на проволоках труп на землю. Широко зевая, брел он к своему окопу. Товарищи набросились на него с вопросами: что он увидел, что он там делал так долго? «Да ничего особенно. Жадный, как видно, подобрал пистолет и выстрелил, раззява, в себя». О чем тут еще говорить. А жутко все-таки увидеть, как звезды мигают сквозь пустую глазницу убитого.

— Спали бы вы, ребята, — обратился кто-то, проснувшись, к картежникам.

Было уже так темно, что те могли играть, не пряча карты.

— На передовой отоспимся, — ответил один из них.

Йоосе нагнулся и упал на пол между скамеек.

— Слушайте, хватит на сегодня этой жути! Тут с одним уже обморок случился, — сказал солдат, сидевший рядом с Йоосе. Но рассказчики давно спали.

— Эй, друг, ты что, в самом деле в обмороке? — спросил сосед Йоосе, крепко хлопнув его по заду. — Надо же: так брякнулся и не очнулся. Я уж думал, кто сверху, из багажной сетки, сверзился. Нет, право слово, он в обмороке, ребята. Если б спал — проснулся бы.

— Если в обмороке, надо попробовать его просвежить, — посоветовал из глубины вагона тот, что не мог уснуть.

— Чем ты его просвежишь? Поди просвежи, — проговорил сосед Йоосе и шлепнул картой по рюкзаку, зажатому между колен игроков. Партнеры по очереди брали карту в руки и разглядывали ее у окна, поднося к самым глазам, чтобы убедиться, что это действительно десятка бубен. Игра не прекращалась.

— Вынесите его ненадолго на площадку. Там его дождичком освежит, — немного погодя предложил тот же советчик уже совсем сонным голосом.

Игра продолжалась, хотя на каждый ход приходилось тратить столько времени, что, казалось, партия никогда не кончится.

— Вынесли вы его? — раздалось сонное бормотанье из глубины вагона.

Спасение Йоосе стало для этого человека навязчивой идеей.

— Ой, японская вишня! — взорвался сосед Йоосе и вскочил, сверкая глазами, хотя впотьмах этого никто не видел. Его нервы больше не выдерживали. — Иди советуй своему батьке. Заткнись наконец, дай людям спать спокойно.

Сосед Йоосе снова сел на место и стал искать карты. Где они у него были: в руке или на коленях?

— Твой ход, — напомнили ему.

— Ерш ему в зубы! Этот хмырь спутал мне всю игру. Чем я давеча бил?

— Смотрите только, чтоб не упал с поезда. Привяжите ремнем, что ли. И оставьте лежать, чтобы кровь притекала к голове... — продолжал бубнить сквозь сон все тот же советчик. В голосе его звучала торжественная проповедническая нотка. Органы речи уже механически воспроизводили его мысли, как старый граммофон повторяет давно напетую песню.

Сосед Йоосе, сидевший дальше всех от окна, в самом темном углу, и считавший, что именно поэтому он проиграл уже три партии, только-только выяснил, какие карты у него на руках. Выругавшись, он бросил карты, и затем все услышали, как он, кряхтя, протаскивает в дверь что-то тяжелое. Через минуту он вернулся, отдуваясь, но не сразу взял карты, а сперва уселся на кончик скамьи, на место Йоосе.

— Еж тебя забодай, может, ты еще хочешь что-нибудь сказать? Валяй выкладывай. Но уж потом рта не разевай, а не то я тебе разину! — хрипло сказал он и прислушался, ожидая ответа. Но, так и не дождавшись, принялся чиркать спичкой и искать на полу свои карты. — Ох, и задал бы я сейчас этому советчику!.. — грозился он. — Нет ли, ребята, фонарика? Куда, к черту, завалился еще один туз?

— Они уже все заснули, — сообщил ему кто-то шепотом.

— Может, вы взяли карту? Я вот сюда, на скамейку, ее положил.

— Какого же черта ты на полу ищешь?

— Скажешь тоже!.. — огрызнулся тот и стал шарить под скамейками.

Картежники сами не заметили, как заснули. Тот, что искал свои карты под скамейками, храпел на полу. Остальные трое, сжимая карты в руках, сидели голова к голове и непрестанно кивали, как будто сговаривались о чем-то против четвертого, спавшего на полу.

Ночь прошла. За нею настало утро и, прояснив обстановку, перешло в новый день. Поезд уже давно катил по территории старой Финляндии. На лесных опушках сверкали новенькие белые стены карельских домов. Казалось, возле них было светлее, чем вокруг.

Дождь кончился. Солнце первый раз заглянуло в вагоны часов в шесть. Все стали просыпаться, когда поезд отошел от Вийпури и загрохотал по мосту. Тут в вагон вошел человек и заладил одно: кто-то лежит на площадке вагона если не мертвый, так близко к тому. Солдаты спросонья стали сыпать проклятиями и посылать вошедшего ко всем чертям. Но как ни хотелось им оставаться в краю сновидений, вдали от грохота войны и дорожных неудобств, пришлось им возвратиться в этот мир. Причем некоторые так сердились, что хватались за сапоги, не глядя, швыряли в человека, разбудившего их, и тут только замечали, что они спали одетыми и сапоги у них на ногах. Это их успокаивало. Значит, они не в землянке, по крайней мере.

А вошедший все твердил свое, словно рехнулся. Но его никто не слушал, потому что шум пробуждения заполнил вагон. Кто-то фыркал. Кто-то потягивался в проходе, хрустя суставами на весь вагон. Кто-то громко зевал, протирая кулаками заплывшие глаза. Веки распухли и были красны. Можно было подумать, что многие вчера здорово выпили или, по крайней мере, во сне крепко попировали.

— Как я ни тряс его, он даже ухом не повел, — упорно бубнил вошедший.

В конце концов вокруг Йоосе собралось столько народу, что площадка была битком набита. Даже на переходном мостике между вагонами теснились трое. Йоосе никто не знал. Нет, он не из их вагона. Солдат, который ночью выволок Йоосе на площадку, быстро юркнул в вагон, дав возможность другим, толпящимся в проходе, выйти и посмотреть на пьяного, лежавшего в совершенно бесчувственном состоянии. Есть на что смотреть. Видали мы и не такие чудеса.

— Морда у него вся посинела. И язык наружу вываливается. Разбудите же его, братцы, а то еще помрет нечаянно, — уговаривал сзади один тщедушный солдат, который сам ничем не мог помочь, потому что теснотища была такая, что и рукой не пошевелить. — Смотреть на него — и то худо делается.

— Чего ж ты тогда смотришь? — оборвал его кто-то.

Один из стоящих на мостике рассказывал товарищам, как некий командир роты проводил занятие с новичками, растолковывал им задачи и права часового. Задачи очень простые, а права — очень большие. Он может даже застрелить человека, если тот не послушается его. И обязанности у часового очень многочисленные, а за их нарушение следуют ужасные наказания. На посту спать нельзя. Если заснешь — расстрел на месте. Ну, ясное дело, командир маленько привирал. Под конец занятий, наговорив им с три короба всяких страстей, командир роты спрашивает: «Вопросы есть?» Тут один до ужаса серьезный парень и говорит: «Прямо так и расстреливают, даже не разбудив?»

На переходном мостике завязался принципиальный спор о том, как лучше умереть: во сне или проснувшись.

— Лучше уж не просыпаясь. Не успеешь испугаться, — доказывал один. В конце концов большинство пришло к тому же мнению, обсудив преимущества и недостатки того и другого варианта. Затем снова дебатировался случай с Йоосе.

— Не дышит. По крайней мере, через рот и нос, — засвидетельствовал наклонившийся над Йоосе капрал.

С минуту все молчали и слушали.

— Пощупай пульс, — предложил кто-то сзади.

Капрал приложил руку к груди Йоосе.

— Сердце у него, во всяком случае, не работает. Только ребра прощупываются, — сказал он.

— Да что ж ты, сатана, не знаешь, где пульс щупают? — выругался тот заботливый солдат и, пробившись вперед, стал искать пульс. Приоткрыв рот, он глядел куда-то вдаль, мимо стоявших перед ним людей. Другие, морща от напряжения носы, следили за его лицом, как за шкалой весов. Солдат отпустил руку Йоосе и, скривив рот, медленно поднялся.

— Ничего не понятно.

— Неужели кондрашка хватил? — сокрушался капрал. Но в следующий же момент на него накатил приступ кипучей деятельности.

— Есть тут фельдшер или хоть санитар какой-нибудь? — крикнул он.

Добровольно никто не объявился.

— Их, дьяволов, никогда нет на месте, когда они нужны, вот гады, пропади они пропадом, — разразился руганью тот, что пробовал пульс.

— Ну и, трам-тарарам, ни вот столечко, трам-тарарам, заботы, трам-тарарам, — поддержал его другой солдат, но вдруг заметил, что добавить-то ему нечего.

Третий поднял ногу Йоосе и уронил ее с благим намерением дать возможность проявиться признакам жизни.

— А не сделать ли ему искусственное дыхание? — спросил капрал.

— Ну он же все-таки не утопленник! — ужаснулся подобной глупости тот, что пробовал пульс.

— А вдруг он... — начал было капрал, но так и не придумал, каким образом Йоосе мог бы оказаться утопленником. — Во всяком случае, он промок до нитки. А захлебнуться можно и в тазу, стоит только погрузить в воду рот и нос...

Тут сквозь толпу пробился человек и разом взял все заботы на себя. Это был один из тех решительных людей, которые считают необходимым прежде всего действовать, а потом уже думать. Возьмем для примера такой характерный случай. Старик лет семидесяти — восьмидесяти идет по скользкой, обледеневшей дороге рядом со своей лошадью, почти такой же старой, как он сам. Сани пусты, потому что старик бережет лошадь. Он даже помогает ей как может — тянет оглоблю. Вдруг лошадь падает посреди улицы. Сбегается народ — большая толпа мужчин, женщин и ребятни. Старику пытаются помочь. Но лошадь лежит между оглоблями, и гужи так туго натянулись, что дугу снять не удается. Разводят руками, сокрушаются, думают, как тут быть. Мимо проезжает на велосипеде мужчина средних лет, худой, с острым лицом. Бросив велосипед посреди улицы, он пробивается сквозь толпу и сразу соображает, в чем дело. Не успевает старик раскрыть рта, этот проезжий рассекает ножом гужи и, ухватившись обеими руками за уздечку, помогает лошади встать. Потом садится на велосипед и исчезает, как дух, не дожидаясь благодарности. А старик сыплет беззубым ртом проклятия, машет вслед кулаками, весь трясется от злости и чуть не плачет. Гужи перерезаны!

Вот такой же решительный человек схватил Йоосе, поставил на ноги и давай трясти так, что у бедняги зубы щелкали и голова колотилась о стенку. От такой тряски Йоосе чуть было не вывалился из рук солдата, но тот подхватил его и затряс еще сильнее.

— Что это у него на груди такое жесткое? Неужто его уже в деревянный бушлат обрядить успели? — закричал решительный солдат. — Ну, видать, крепкий мужик!

Он хотел было сказать, что сам еще крепче, как вдруг Йоосе с маху врезал ему по уху. Шатаясь на ногах, глядел Йоосе на всех мутными, налитыми кровью глазами. Его огромные крестьянские ручищи сжались в огромные кулаки. Окружающие имели такой вид, точно их застали на месте преступления. И вправду: что им нужно от Йоосе? Ей-богу, кажется, он вовремя проснулся. С виноватым видом стояли они вокруг, как будто только что собирались обокрасть его. Йоосе разразился ужасающими ругательствами. Что они тут с ним делали? Это они довели его до такого состояния!

— Ты только не горячись, приятель, не нервничай... — стал успокаивать его решительный солдат.

Йоосе пошатнулся, схватился за столбик и застонал.

— Видно, браток, ты вчера перебрал, — сочувственно проговорил решительный.

— Благодари, слышь, создателя, что еще легко отделался. Многие этак сыграли в ящик, а другие ослепли либо рассудка лишились, — добавил тот, кто щупал пульс.

Диагноз был ясен.

Люди утратили к Йоосе интерес и стали расходиться.

— Вот так и доходят до ручки. Это уж не первый на моих глазах до бессознательности напивается, — говорил, уходя, солдат с таким хриплым голосом, что, казалось, во рту у него была свалка ржавого железа.

Другой, похожий на мулата, черномазый солдат, водитель газогенераторного грузовика[6], сверкая фарфоровыми белками и поминутно сплевывая, говорил своему товарищу быстро-быстро, так что успел рассказать целую историю, пока они прошли через тамбур:

— Вот что было со мною, слышь. Я, слышь, малость тяпнул. И еще один лейтенант был тоже на взводе. Но нам слышь, не хватило. Ну, и подались мы с ним добывать вина, слышь. Взяли машину и поехали за пятьдесят километров, слышь. Там можно было достать, слышь. Ну, у одного мужичка нашлась бутылка водки, слышь. Литровая бутылка. Тысячу марок, слышь, лейтенант ему заплатил. А было сорок градусов мороза, слышь. Мы, слышь, выпили, согрелись. Утром, слышь, надо ехать назад. А машина — ни тпру, ни ну, вся жидкость из нее слита, слышь. На такой машине уж никуда не уедешь, слышь. Купил, дурак, со своей же машины украденный антифриз за тысячу марок, слышь! И вот стоим, ни с места, слышь, и не помним, у кого покупали.

Лишь солдат, что щупал пульс, не оставил Йоосе. Он затащил его в вагон, но Йоосе снова выполз в тамбур. Ему не нравилось в вагоне: тесно, душно, да и народ какой-то темный, разношерстный — ни одного симпатичного лица. У всех носы торчат посередь лица и глаза таращатся. Йоосе забился в угол тамбура.

Без шапки, со слипшимися мокрыми волосами, с налитыми кровью глазами и набрякшими веками, он стоял так и час, и другой, завалившись в угол и держась руками за стены. То и дело хлопали двери, не знавшие ни минуты покоя.

— Не нужно ли чем помочь, приятель? — спрашивали его время от времени солдаты, выходившие в туалет. Йоосе в ответ ни полслова. Возвратясь в вагон, один из выходивших высказал опасение, что у Йоосе началось своего рода «стенное помешательство» — это когда человеку кажется, что стены упадут, если их не поддерживать.

— А не придет ли он к нам, если мы попросим его подержать пол — сострил кто-то.

Третий стал уверять, что стенное помешательство Йоосе — это еще ничего по сравнению с безумием их фельдфебеля, или, вернее, бывшего фельдфебеля, потому что он давно лежит в могиле. Вот тот уж действительно был сумасшедший, а может, наоборот, такой умный, что все прочие рядом с ним казались психами.

В подтверждение следовал


Рассказ о том, как обманывают простых солдат | Манильский канат | Рассказ о сумасшедшем фельдфебеле