home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Манильский канат

Манильский канат

Йоосе Кеппиля нашел на фронтовой дороге канат. Видимо, упал с воза у какого-нибудь растяпы. Это была единственная дельная и вообще полезная вещь, которую Йоосе нашел за все время пребывания на фронте. Целый моток, не бывший в употреблении, нигде не потертый, не заершенный, чистенький и новенький, без ярлыка, и оба конца обмотаны, чтоб не трепались. Йоосе обрадовался. Тут же посреди дороги он вымерял канат своими руками: распустил моток и перемотал через руку. Десять сажен. Проезжал мимо егерь-самокатчик, спешился и стал смотреть.

— Ты дело делаешь или так просто? — спросил он.

— Чего?

— Я вот подумал, может, помочь тебе. Вдвоем оно легче.

Йоосе понял, он был вовсе не беспонятный мужик.

— Есть дела, которые лучше всего делать одному, — ответил он.

— Это мужской разговор, — согласился егерь и покатил дальше.

Йоосе уже было испугался: вдруг он этот канат ищет? Может, это его канат и есть? Чуть-чуть Йоосе не обошли.

Йоосе как ни в чем не бывало принес канат в землянку и повесил на гвоздь у двери. Вечером, придя в землянку, все, конечно, заметили канат.

— Кой дьявол захватил мой гвоздь для плаща? Чья это веревка? — зашумел солдат, вошедший последним.

— Не тронь, веревка моя!

Йоосе соскочил с нар. Он заявил это при всех, а за публичное признание грех снимается, на что Йоосе и рассчитывал, так как заранее предвидел такой оборот.

— Пошел к черту с моего гвоздя!

Йоосе живо подхватил канат, но солдат уже успел взять его в руки. Осмотрев моток оценивающим взглядом, он пренебрежительно бросил:

— Не вздумай вешаться на этой манильской веревке, она очень растягивается.

Йоосе закинул канат к себе на нары и спрятал под тюфяк, набитый еловыми ветками, — на два месяца.

В начале июня Йоосе подошел отпуск.

— Отвезу-ка я, пожалуй, канат домой, потому как здесь он мне, наверно, не понадобится, — сказал он вечером накануне отъезда. Вынул канат из-под постели и небрежно повертел его в руках, словно это пустяк.

Другие как будто пропустили его слова мимо ушей. Занимались своими делами. Но вскоре кто-то на верхних нарах задумчиво произнес:

— На твоем месте я бы не пытался. Может, оно было бы и разумно, но неблагоразумно. В поездах всюду военная полиция. Она только и ждет, чтобы ты сунул этот канат себе в рюкзак.

— Я его не украл! — гневно воскликнул Йоосе.

— Зачем такое некрасивое слово? Вдруг услышат да и повесят тебя на твоем канате.

— Я на этой войне ничего не заработал, только синяки да шишки. И ничего не заработаю. Так хотя бы канат, — ворчал Йоосе.

— Не ропщи. Помни, что здесь ты имел возможность влиять на мировую историю. Помни о чести, которой у тебя никто не отнимет. Помни, как мы несли от победы к победе наши знамена, залитые кровью и потом.

Один молодой солдат, лежавший на нижних нарах, развернул свою грязную портянку и помахал ею.

— Вот тебе твое боевое знамя.

— Утрись им, — сказал солдат на верхних нарах, — и не дери глотку. Думай что угодно, только не высказывай никому свои безрассудные мысли. Я говорил о символических знаменах, которых у нас никогда не отнимут. Их ни в грязное белье бросить, ни выстирать, ни заштопать. Это тебе не платье.

— Каждый тащил домой с фронта, что только мог. А я ни иголки не увез. На моих глазах многие обшаривали убитых вражеских солдат, измазав кровью и руки, и мундир. Я же никогда не тронул мертвого. И вещей не трогал.

— Брось трепаться! А помнишь тот город? Мы еще там стояли на постое в одном доме, жили в соседних комнатах. Помнишь, Йоосе? Эта учительница, или кто она там была, красивая девушка. Я слышал через стену, потому что просто не мог не слышать. Не знаю, над чем Йоосе там хлопотал, только вдруг слышу, девушка говорит: «Возьми все, что хочешь, только пощади мою невинность!» Так сказала девушка. Помнишь, Йоосе?

— А дальше что? — спросил Йоосе, нахмурив брови.

— А что дальше? Ты вышел из соседней комнаты не солоно хлебавши. Вышел, на глазах у тебя слезы, и говоришь: «Какая хорошая девушка!» Вот как она тебя сразила.

— Это сплошная ложь!

— Ложь-то ложь, — согласился солдат. — Только легко же ты поверил ее словам.

Они почти забыли о канате, но тут один большеротый солдат снова поднял этот вопрос.

— Зачем тебе везти канат домой? Ведь большую часть времени ты здесь.

— Отвезу жене. Вийра натянет во дворе и будет белье вешать, — ответил Йоосе, даже не взглянув в его сторону.

Большеротый аж присвистнул.

— Очень нужны ей твои веревки! У нее небось там немцы на постое, так что Вийра твоя ни в чем не нуждается.

— Нет у нас немцев.

— Ой, не скажи! Может, как раз заявился какой ловкий ефрейтор. Он ей теперь и веревки натягивает, и все, что надо!

— Во всяком случае, это не твой канат! Провалиться мне на этом месте — не твой! —свирепо взревел Йоосе, хватаясь за грудь. — И ты его не получишь, хоть лопни.

— Такому что говори, что не говори, все одно, — злобно сказал большеротый. Хлопнул пилотку на голову и вышел вон. — На шутку, сатана, сердится, а с виду ягненок ягненком.

— Такого глупого человека я в жизни своей не видывал, — проговорил Йоосе.

— Хитрый мужик, очень хитрый. Не там гадит, где на корточки сядет, — успокаивали Йоосе приятели.

— А я все-таки канат увезу, пусть мне придется таскать его на шее. Здесь не оставлю, раз уж я решил. Один солдат с одной веревкой всегда как-нибудь проскочит. Да хоть бы и не с одной, — долбил свое Йоосе.

— Увози, увози от греха, а то останется и еще кого-нибудь введет в искушение, — говорили ему.

Встав рано утром, Йоосе подошел к одному молчаливому солдату и сказал ему что-то на ухо. Потом так же тихо он переговорил еще с одним своим хорошим товарищем, и вот, захватив с собою канат, они втроем вышли из землянки.

— Ясное дело, помогу, пусть даже помощь тебе и не нужна, — уверял Йоосе молчаливый солдат, когда они выходили.

Остальные заметили эти скрытые приготовления и молча переглянулись. Вскоре все население землянки высыпало наверх, чтобы наблюдать за сборами Йоосе. Оба его помощника, взявшись за концы каната, ходили вокруг Йоосе: один — по солнцу, другой — против солнца. Сам Йоосе, без рубашки, в одних приспущенных штанах, стоял в центре, как ось, стараясь удержаться на месте.

— Не надувай брюхо, — все время твердил один из помощников. — Держись свободно, а то получится слабина. Такой вот новый канат, если начнет ерзать по телу, ужас какой злющий. Тогда ни стать, ни сесть — пиши пропало! И не смотри на него, не нагибайся. Живот подбери и грудь не выпячивай!

— Затягивай потуже! Тяни что есть силы! Не бойтесь, не лопнет, — подзуживал большеротый солдат.

— Это Йоосе-то? — спросил кто-то.

— Нет, канат.

Йоосе поддерживал шутки, так как понял, что наилучший способ избежать серьезных оскорблений — ломать комедию.

— Тяните, тяните, я выдержу! Ну, как вы тянете? — покрикивал он. — Эй, наблюдатели, подсобите, за канат еще несколько человек могут ухватиться.

Двое солдат поспешили на помощь, но вскоре концы каната стали настолько короткими, что и двое еле-еле могли разминуться, обходя Йоосе.

— Будем наматывать до подмышек? — спросил молчаливый солдат. — Слишком толсто класть нельзя, надо, чтобы ты мог опускать руки. А если собрать все на животе, на спине получится горб и будут обращать внимание.

— Валяйте, заматывайте хоть до самого горла! — разрешил Йоосе.

— Так, ну, а где завязать: спереди или сзади? Спереди, пожалуй, лучше. Сможешь сам подтянуть, если начнет развязываться. Только теперь надо соорудить такой узел, чтобы канат не поехал... Да, концы получились маленько длинноваты... Засунь их в штаны, чтоб не торчали, — проговорил молчаливый, закончив работу.

— Смотри ты, какой фигуристый этот Йоосе: и зад у него, и перед, — заметил большеротый.

— Полный порядок, — сказал молчаливый солдат, хлопнув Йоосе по плечу. — Ну-ка, повернись, дай посмотреть.

Йоосе прошелся туда и сюда перед землянкой.

— Ладно получилось, — единодушно признали все.

Следующим актом спектакля было одевание Йоосе.

Рубаха наделась хорошо, но гимнастерка не застегивалась. Молчаливый солдат, который был намного выше и плечистее Йоосе и казался рядом с ним почти великаном, — он даже получал двойной паек, — одолжил свою гимнастерку. Она доходила Йоосе до колен.

— А эту я, конечно, обменяю на свой размер, — сказал молчаливый, даже не пытаясь надеть гимнастерку Йоосе. — Скажу: от дождя села.

Йоосе вскинул на спину рюкзак, поднял руку на манер фашистского приветствия и зашагал по мягкому песку на запад, через артиллерийские позиции.

— Ты что, в отпуск по беременности? — крикнул все тот же большеротый. — Похоже, ты уже на девятом месяце! Теперь Вийра увидит, что ты изменял ей!

Йоосе повернул к нему улыбающуюся физиономию, махнул рукой на запад и пустился бегом.

— Ни за что бы не поверил, что Йоосе такой хитрый мужик.

— Хитрый, очень хитрый. Не присядет, а нагадит.

Лица солдат сделались серьезными, когда они увидели, как легко бежит Йоосе. Еще долго после того, как Йоосе скрылся из виду, они смотрели на дорогу, ведущую на запад, вдоль артиллерийских позиций, окруженных сплошной линией надолб.

Кругом тянулись леса и болота. Поезд шел ходко. Лес за окном, казалось, валился назад. Солнце пылало.

Время от времени поезд останавливался в глухом лесу у маленькой избушки и брал новых пассажиров. Поездной патруль военной полиции ходил по вагонам, проверяя отпускные. В соседнем купе играла гармошка. Тощий сонный солдат ходил и собирал деньги, как служка в церкви бедного прихода. Он шел по вагону и протягивал каждому свою шапку. Не говорил ни слова и даже не благодарил, если кто бросал ему марку. Сидевший рядом с Йоосе младший сержант из частей Лагуса[1] кинул пятерку, но потребовал, чтобы ему сыграли «Очи черные». Через минуту явился маленький черноволосый солдат — тоже с шапкой. Ему никто ничего не дал.

— С каждого по марке, — требовал он. — Все слушали!

Ему велели катиться колбасой. За музыку заплачено вперед. Поднялся страшный шум, но тощего сонного солдата не нашли.

Поезд остановился на большой станции. С обоих концов в вагон вошел патруль военной полиции. Снаружи поезд оцепили часовые. Методично начали они перерывать солдатские вещи. Сразу же в конце вагона поднялся шум: у кого-то в рюкзаке нашли пару сапог. Солдата увели без долгих слов. Тщетно он уверял, что все объяснит. Он может представить объяснения потом.

— Предъявите справку от командира роты, что эти сапоги вы привезли из дому или сшили на фронте из собственного материала, — бубнил свое полицейский.

— А у этого толстяка ты уже просмотрел рюкзак? — спросил полицейский своего товарища, кивая на Йоосе.

— Да, я все это купе прочесал.

Если не считать этих реплик, в вагоне, пока были полицейские и даже после их ухода, царила мертвая тишина. Полицейские повели на станцию двоих задержанных: один из них был тот, с сапогами. Потрясая кулаками, он, видимо, все еще пытался что-то доказать. Проверка закончилась, полицейские собрались во дворе станции. Они болтали и смеялись. Двое полицейских толковали между собой, как хорошие друзья. Но вот к одному из них сзади подкрался потихоньку третий и, ни слова не говоря, присел, упершись руками в колени. Тот преспокойно разговаривал, как вдруг собеседник толкнул его так, что он полетел вверх тормашками и, сделав в воздухе вольт, шлепнулся на землю. Полицейские загоготали. Солдатам, сидящим в вагонах, этот смех казался злорадным утиным кряканьем. Кувырнувшийся полицейский с трудом поднялся, потирая ушибленные места и косо поглядывая исподлобья. Багровея, он начал наскакивать на своего недавнего собеседника. Остальные полицейские гоготали вокруг.

Тут кто-то из поезда крикнул:

— Не спускай ему! Бей в морду!

Военные полицейские, вмиг оставив шутки, бросились к окнам вагонов. Откуда-то появился дежурный по станции, махнул флажком. Паровоз загудел, вагоны дернулись, сшибаясь один с другим.

— Что, суки легавые! Теперь довольны? — полоснул воздух тот же леденящий кровь голос.

Дальше все произошло очень быстро. Не успел поезд двинуться со станции, как его снова остановили.

Мощная волна проклятий хлынула из открытых окон поезда. Многие просто надсаживались. Особенно чей-то густой бас отчетливо выделялся среди общего гама.

— Сейчас вы смеетесь, но погодите, вы еще заплачете! — вопил, воздевая руки, длинношеий солдат на площадке одного вагона.

— Лучше покажите ваши рюкзаки! Обиралы! — заливался высокий голос, звонкий, точно свисток паровоза.

— Приезжайте хотя бы на день на передовую! Я разрешаю! — кричали из последнего вагона.

Тощий сонный солдат перегнулся через дверцу открытой площадки вагона. Медленно проезжая мимо стоявшего на платформе лейтенанта военной полиции, он вынул из кармана кусочек сахару и, причмокивая, ехидно прошептал:

— На, на, сука. На!

Казалось, этот шепот не дойдет ни до чьих ушей, ведь кругом стоял такой гвалт, что слышно было за восемь километров на артиллерийской батарее. Но полицейский лейтенант большими прыжками побежал за вагоном, показывая рукой на тощего сонного солдата.

— Эй! Вот вы! — крикнул он и вскочил на подножку. Но тощий сонный солдат угрем вильнул за спины товарищей и скрылся в вагоне, — слово не аркан, на месте не останавливает. Едва проскользнув в дверь, он бросился на первую же скамейку и втиснулся между двумя солдатами. Не успел он толком сесть, застряв между ними, как лейтенант ворвался в вагон и начал кидаться из стороны в сторону, тыча пальцем то туда, то сюда. Он все искал и не находил виновного, положение становилось уже неловким. Соседи тощего сонного солдата незаметно подвинулись настолько, что он смог опустить на скамью свой зад. Узкое лицо его было сонным, — казалось, парня разбудили, но он еще не вполне проснулся.

— Ах, вот вы где! — обрадовался лейтенант. — Сидит себе, как невинный агнец. Очень рад с вами встретиться! У вас уже кончился сахар?

Тут все с облегчением стали оглядываться: кого там наконец нашли? Тощий сонный солдат тоже повернул голову и поднял левую бровь, глядя на лейтенанта.

— Господин лейтенант, я все время сидел рядом с этим парнем. Он ни разу рта не раскрыл, — заметил младший сержант из частей Лагуса.

— Вас я ни о чем не спрашиваю. Прошу не вмешиваться. А вот вы — да, да, вы, с острым носом, — вы кричали из окна. Вы что, не слышите, вы, там, у окна? Ну-ка, пройдемте!

— Господин лейтенант, я не кричал, — начал было уверять остроносый солдат.

— Как будто я не видел, что вы кричали!

— Ну, раз так... — забормотал солдат.

В вагон протиснулись трое полицейских. Они видели, как исчез в этом вагоне начальник, и сообразили, что их помощь может понадобиться.

Лейтенант приказал забрать Йоосе и остроносого.

— Господин лейтенант, хотя меня это дело нисколько не касается, но я все же хочу сказать: тут происходит ошибка. Вы берете не тех людей. Все здесь могут подтвердить, что эти двое ничего плохого не сделали, — не выдержал младший сержант из частей Лагуса.

— Да, совершенно точно, — подтвердил его товарищ, тоже лагусовец, судя по нарукавному знаку.

— А разве я утверждал, что они сделали что-нибудь плохое? А?

Ответа не последовало.

— Да встаньте же вы, бога ради, — сказал лейтенант, схватив Йоосе за рукав, и заставил подняться. Йоосе стоял, хлопая глазами. Но остроносый солдат, словно ничего не слыша, продолжал сидеть и смотреть в окно.

— Я вам приказываю! Вы что, оглохли, или до вас не доходит? Встааать!

Остроносый солдат испуганно повернул голову. Медленно начал он подниматься со скамейки, медленно, как поднимается тесто. Дрожжами служила могучая воля лейтенанта.

Йоосе молча рухнул на прежнее место, так как воля лейтенанта, по-видимому, перестала действовать на него. Не могла же она поспевать всюду.

Лейтенант повернулся на каблуках и взглянул на четырех солдат, сидевших по другую сторону прохода. На его лице отразилось ласковое сочувствие, как будто он вдруг лишился памяти.

— Что, ребята, в отпуск едете? — спросил он необычайно дружелюбно.

— Да вот вроде бы собрались, — осторожно ответил один из солдат.

В тот же миг лейтенант повернулся, бросился в проход и выволок остроносого солдата вон. Следом за остроносым и Йоосе вылетел из вагона. С непокрытыми головами они очутились на платформе в окружении полицейских, которые повели их на станцию. Полицейский, оставшийся в вагоне, искал их головные уборы и рюкзаки.

— Да что ты там выбираешь? Тащи все! — подзуживал младший сержант из частей Лагуса.

Выйдя на платформу, лейтенант военной полиции достал зеленый флажок и хотел уже дать сигнал к отправлению, как вдруг новое неожиданное явление остановило его руку. Долговязый младший сержант, лагусовец, длинный, как волос в супе, и его товарищ вывели из вагона тощего сонного солдата. Следом за ними вышли еще трое солдат, один из которых вскоре вернулся в вагон, получив по морде.

Младший сержант и его спутники, — среди них был и маленький черноволосый солдатик с гармошкой через плечо, — хотели освободить Йоосе и остроносого в обмен на истинного виновника, который не отрицал своей вины. Правда, он, казалось, засыпал на ходу и вовсе не спешил сознаваться. Поскольку лейтенант на этом обмене ничего не терял, он согласился освободить Йоосе, но остроносого солдата не отдал.

Как только Йоосе со своими спасителями вернулся в вагон, лейтенант военной полиции отправил поезд. Крика на этот раз не было, лишь кое-где в окнах вагонов виднелись ухмыляющиеся рожи.

— Я никогда не оставлю товарища в беде, — сказал младший сержант из частей Лагуса и потрепал Йоосе по затылку. Маленький черный солдат с гармошкой и его шустрый приятель с лукавыми глазами, тоже участвовавший в спасательной экспедиции, теперь перешли в купе, где ехали Йоосе и лагусовцы. На место остроносого к окну сел пожилой солдат. Он завернулся в шинель и через минуту заснул.

— Слушай, будь другом, сыграй «Очи черные», — попросил младший сержант маленького чернявого солдата. Тот сыграл специально для него, потом закинул гармонь на полку и предложил перекинуться в карты.

— А ты, жирный, будешь играть с нами? — спросил он Йоосе.

Но Йоосе не понял, что вопрос относится к нему, и ничего не ответил, а потому карт ему сдавать не стали.

— Нельзя же вот так просто взять и отвести человека к легавым! Нет уж, настолько-то надо иметь мужества, чтобы не выдавать товарища военной полиции. Отродясь еще такого не видывал, — ворчал кто-то в соседнем купе.

Ропот осуждения ширился по вагону. Но картежники громко разговаривали между собой и ничего не слышали.

Поезд прибыл на станцию, где работала толпа военнопленных. На спинах у них белели огромные буквы «V»[2].

— Ребята, передовой отряд Лагуса грузит дрова! — нарочито весело прозвенел чей-то голос.

На миг воцарилась полная тишина. Все смотрели на лагусовцев. Они почувствовали издевку, но не подали виду, только бровями повели и продолжали играть.

В соседнем купе очень нудный голос очень долго рассказывал очень короткую историю. Лишь один раз за все время младший сержант прореагировал на него. Поглядев на рассказчика через спинку скамьи, он сказал товарищу, подражая монотонному голосу рассказчика:

— Вот сатана, голос — точно у вымоченной трески...

— ... Как-то раз Лагус прохаживался по улицам города, выискивал, кого бы посадить в кутузку. Стоило ему заметить солдата, который не отдавал чести, или нетвердо держался на ногах, или не по форме был одет, или еще что, Лагус командовал: «Пристройтесь в затылок и следуйте за мной!» Собрав таким образом человек двадцать проштрафившихся, Лагус решил, что на сегодня хватит, и повел их прямым ходом на гауптвахту. Тут он соизволил наконец повернуться лицом к своей арестантской команде и увидел, что за ним топает один-единственный солдатик, да и тот своей же — лагусовец.

Лагус удивился: вот черт, куда провалились остальные арестованные?

Солдат, не моргнув, отвечает:

«Не могу знать, господин генерал!»

«Чего же вы здесь торчите? Ступайте, ладно уж. За то, что вы не удрали, я освобождаю вас от гауптвахты», — сказал Лагус.

Солдата как ветром сдуло.

Он был в полном недоумении, потому что никаких других арестованных не видел. Бедняга и до сих пор не может взять в толк, о каких таких «остальных» говорил ему Лагус. А дело в том, что других арестованных и не было. Был только он — несчастный лагусовец, он двадцать раз удирал от своего начальника, но все снова и снова попадался ему на глаза.

Все от души захохотали.

— А теперь слушайте, ребята, меня, — сказал младший сержант, лагусовец, повышая голос. — Мне эта история известна доподлинно, потому что солдат, который якобы так влип, из моего отделения. Вот как это было. Лагус действительно вел за собой полтора десятка задержанных болванов, как вдруг попадается навстречу этот наш солдат. Вовсе не пьяный и не особенный какой — самый обыкновенный, неплохой солдат, хотя, может, и не слишком хороший, но в общем-то с башкой на плечах. Лагус его подозвал: «Возьмите-ка, егерь, эту команду и отведите на гауптвахту». Солдат взял под козырек и говорит: «Слушаюсь!» Что ему еще сказать? Лагус пошел своей дорогой, но через некоторое время заглянул на гауптвахту. А там — ни пройти, ни проехать! Улица запружена. Арестантов тьма-тьмущая. Идут колонной. Наш егерь — впереди и командует: «Ать-два! Ать-два! Внимание! Ррравнение нналево!» А конца колонны не видно, сколько ни пяль глаза.

«Послушайте, егерь, что это за полчища татарские вы сюда нагнали?» — спрашивает Лагус. Егерь оглянулся — и сам обомлел от такого множества народу.

«Господин генерал, тут, видать, больше артиллеристы».

«Но ведь у них и пушек-то нет», — недоумевал Лагус. Он, вишь ты, хотел выяснить, по какому признаку егерь считает их артиллеристами. Ведь у них не было никаких знаков различия.

«Так у них же колени в грязи», — сказал егерь.

«Да, это все объясняет, — сухо признал Лагус. — Но зачем они к вам пристроились? Надеюсь, вы им не приказывали?»

«Не приказывал и не просил, господин генерал. И мне не ясны их намерения».

Тогда Лагус стал спрашивать их самих, зачем они пристали к чужой колонне.

«Знать не знаем, господин генерал!» — в один голос ответили артиллеристы.

Лагусовцы ржали, как лошади.

На этом и закончился диалог. Счет был равный. Внимание всех отвлек солдат, сидевший у дверей. Он поднял шум из-за того, что у него из рюкзака украли пачку табаку, почти целую, начатую только вчера вечером. Конечно, ее украли военные полицейские.

Тут пожилой солдат, спавший под плащом у окна, сбросил свое покрывало, выхватил из-под головы рюкзак и стал лихорадочно инвентаризировать его содержимое. Он извлек на свет пять армейских полевых шапок с козырьками. Очевидно, все были целы, так как он запихал их обратно в мешок и снова укрылся плащом.

Спутники смотрели на него, раскрыв рты, и только переглядывались.

— Этот парень не будет с непокрытой головой ходить, — заметил кто-то.

Картежники продолжали играть, но в вагоне было тихо — многие уже отправились в страну сновидений. Солнце закраснелось, спускаясь к закату, а поезд еще не достиг границы Финляндии[3].

Что пригорюнился, приятель? Отчего такой серьезный? — с удивлением спросил Йоосе младший сержант. — Брось, не принимай все так близко к сердцу. Слишком коротки наши отпуска, некогда нам горевать.

Приятель гармониста поражался человеческой глупости.

— Видали каков? Везет в котомке пять кровавых поварешек. Я бы такой штуки вообще на голову не надел, когда б не неволя. А этот домой везет, да еще боится, не украли бы! Вот уж поистине верх глупости. Не беда, если солдат и тащит домой, да пусть бы дельное что, а не этакое, прости господи. В прошлую поездку видел я чудной случай. Сидим мы в вагоне, клюем носами, вот как сейчас, и не можем взять в толк, что стряслось с одним солдатиком: сидел он, сидел да вдруг ни с того ни с сего как грохнется на пол.

«Что с тобой? Ну, говори же, божье создание, чем помочь тебе, если есть средство от твоей болезни?»

Ничего не говорит, лежит себе на полу меж скамьями, как колода. Подняли мы раба божьего, обратно на скамейку посадили. Немного погодя он опять — бух на пол!

«Веревку...» — бормочет.

Я было подумал, он просит достать где-нибудь веревку, чтобы привязать его к скамье.

«Нет у нас никаких веревок. Вот пояс у каждого есть».

Подняли мы его, голубчика, усадили опять на скамейку и привязали поясами. Чуть не со всего вагона собрали ремни.

«Ну, теперь не упадешь?» — спрашиваем.

А он только мычит да головой мотает, потом собрался с силами — и снова: «Веревка...»

Ну, думаем, и привередливый мужик. Все не по нем, подавай ему веревку, и баста! А у него уже зеленая пена изо рта пошла.

«Помогите, ради бога», — лепечет.

Ну, отвязали мы страдальца, уложили на скамейке во всю длину. Думали — отлежится, легче ему станет. Куда там! Просит опять веревку — помогите, говорит.

«Чем же мы тебе еще можем помочь?» — спрашиваем.

«Снимите веревку», — говорит.

Ага, думаем, ему кажется, что мы его связали! А может, и в самом деле надо бы связать, потому как пена у него на губах и бельмами вертит во все стороны? Тут он начал биться на скамье — ну, мы опять собрали ремни, связали его и пошли за врачом. Пришел никудышный фельдшеришка. Мы говорим:

«Дай приятелю успокоительное».

Стал он совать ему какой-то героин, так, что ли, он назывался, но тот все выплевывал.

«Видите, не могу с ним справиться», — говорит фельдшер.

А мы ему: «Должен справиться, сатана, раз уж у тебя такая должность».

Он этак вывернулся и хотел было дать тягу. Но мы его схватили за шиворот и говорим, что, мол, нам вовсе не охота брать на свой счет загубленную душу. Делай что-нибудь, да поживее, а не то... И вот он начал раздевать больного, стащил с него сапоги, брюки.

«Не думаешь ли ты ему клизму ставить?» — спрашиваем.

«Должен же я осмотреть больного. Может, у него грыжа».

Мы — ну честить горе-лекаря. И, конечно, никакой грыжи не оказалось, а только то, что у всякого мужчины должно быть. Фельдшер надел на солдата сапоги и брюки. «Придется, пожалуй, и верхнюю половину осмотреть, — сказал он и начал стаскивать с больного гимнастерку. — Может, у него ребра поломаны. Симптомы вроде как на то смахивают».

Валяй раздевай, думаем, потому как черт его знает, может, и верно поломал себе ребра, когда со скамейки грохался.

Смотрим, а у него вокруг туловища десять сажен веревки намотано, да так туго затянут узел, что никак и не развязать! Ножом разрезали. Ну, легче ему стало. Отдышался помаленьку. И такой оказался говорун! Начал запускать турусы на колесах, и чего только не нагородил, и на нас же валить стал: дескать, мы его нарочно веревкой связали, по злобе! Подумать только, до чего жадность человека доводит!

— И крохоборство, — добавил гармонист.

— Дураков сеять не надо. Они сами родятся, — заключил младший сержант и спросил Йоосе: — Верно я говорю?

Йоосе не ответил. Вид у него был до того серьезный, словно он ехал не в отпуск, а на похороны. Пот градом катился по его лицу.

— Ладно, приятель! Не принимай так близко к сердцу. Все равно жизнь от этого не изменится. Оставь заботы начальству. На то у начальства большая голова.

Под вечер прибыли на станцию, где был пункт питания. Все отпускники везли с собой сухой паек, но на станции был хороший колодец. Вагоны опустели. Кто пошел пить, кто просто размяться. Младший сержант, лагусовец, со своим товарищем задержался в вагоне. Они пошли было к выходу вместе со всеми, но вернулись. Младший сержант вынул из кармана плаща плоскую фляжку и, сделав глоток, дал хлебнуть приятелю. Момент был выбран удачно. Один только Йоосе присутствовал при этом и имел право приложиться к бутылке. Младший сержант, ухмыляясь, протянул ему флягу.

— На, глотни разок.

— Глотни, сколько примет душа, — сказал его товарищ, подбадривая.

Наконец Йоосе открыл рот.

— Я не пью, даже если само в рот польется.

— Ну, значит, пьяницы из тебя не выйдет.

— В таком разе ты уж и не начинай, коли дожил до таких лет и все еще не вошел во вкус, — засмеялся младший сержант.

— Чем позднее начинают, тем горше пьют. Самые горькие пьяницы как раз и получаются из тех, кто поздно начинает пить. И отчего бы это? — недоумевал его товарищ.

— А оттого, что им становится жалко упущенных радостей и они торопятся наверстать их. Обидно до слез, сколько ты уже успел бы выпить в свое удовольствие, если бы вовремя начал да если бы деньги были.

Сказав это, младший сержант допил остатки из фляжки, и они с товарищем отправились за водой.

У колодца все еще стоял огромный хвост, когда они стали в очередь. Наконец подошел и их черед, но поезд уже успел тронуться. Младший сержант наскоро накачал полную флягу воды и бросился догонять поезд. Но впопыхах он уронил шапку. Поезд быстро набирал скорость, так что сержанту некогда было возвращаться. Он едва- едва успел догнать поезд и вспрыгнуть на подножку последнего вагона.

Потеря шапки на гражданке — дело пустяковое, но солдату без головного убора далеко не уйти. Товарищи наперебой выражали свое сочувствие, но что пропало, то пропало. Оставалось лишь разбудить спавшего под плащом пожилого солдата и поведать ему, какое несчастье постигло сержанта.

— Слушай, надо выручить приятеля! — с надеждой втолковывал гармонист старику, продравшему наконец глаза. — Когда у тебя столько шапок, а у него пропала единственная, должен же ты быть человеком и уступить ему одну какую-нибудь, — объяснял он все снова и снова, теперь уже несколько раздраженно.

Старик то ли не понимал спросонья, то ли не хотел понимать.

Гармонист достал пачку сигарет и предложил старику закурить. Тот взял сигарету и попросил огоньку. Со страшным кашлем, чуть не выворачиваясь наизнанку, он докурил сигарету до конца.

— Я вообще-то некурящий, — сказал он, оправдываясь.

Тогда гармонист попробовал подъехать к нему с другой стороны.

— Из каких будешь мест, папаша?

— Из Луумэки.

— Ах, вот оно что! С Костяной Горы, значит. Это там, где горы, стало быть, костистые, а озера каменистые, так, что ли? Сам-то я в тех местах не бывал, но слыхать слыхивал. А далеко ли от вас до Кокколы?

Тут пришел на помощь товарищ гармониста.

— Это точно, горы там костистые, а озера каменистые. Бывал я в ваших краях. А что, жива ли еще та старуха, у которой два сына? Младшего, помню, звали Вилле. У бедняги лопнула слепая кишка да так бы и осталась с дыркой, если бы я не отвез его в больницу в Вийпури[4]. Я, видишь ли, в это время машину водил. И по сей день водил бы, кабы не война. Старуха была чертовски скупая и спрашивает меня:

«Неужто ты еще и плату потребуешь за то, что отвез Вилле в Вийпури?»

Я говорю: «Не мешало бы хоть немножко заплатить». Она дает мне двадцать пять пенни. Я отдал ей монету обратно и говорю: «Ладно, пусть мне на том свете зачтется любовь к ближнему. Для меня это мелочь. Я, — говорю, — не ради денег, а ради спасения вашего сына старался».

Ну, вышел Вилле из больницы живым. Старуха, должно быть, подумала, что я слишком дорогой шофер и проезд автобусом дешевле станет. Послала сыну Вилле денег, чтобы ему расплатиться за лечение в больнице и доехать автобусом до дому. Но Вилле тоже был скупой, жмот — каких мало. Да и теперь такой же. Всю жизнь он мечтал приобрести гармонь, но мать и слушать не хотела о таком баловстве. И вот Вилле пошел в магазин. Но разве купишь гармонь на такие деньги! Их едва хватило на самую дешевую губную гармошку. «Ну и ладно», — думает Вилле. Согнулся в три погибели, держится за живот, идет- бредет пешком. Зато у него губная гармошка. Шел, шел и пришел домой на третий день. Губную гармошку спрятал под сараем, не рискнул-таки показать ее матери. Так и играл потом, хоронясь от старухи. Ты с ним, случаем, не знаком?

Старик из Луумэки посмотрел на него долгим взглядом и ничего не ответил.

— На, дай ему сотню. Ясное дело, я заплачу, — сказал. младший сержант, передавая деньги гармонисту, и тот снова принялся обрабатывать старика.

— Слушай, раз у тебя столько лишних шапок, неужели ты не продашь одну? Сторгуемся по-братски. Ну же, черт тебя побери!

Солдат из Луумэки снова закутался в свой плащ. Все уговоры были напрасны.

— Возьми, — произнес гармонист, возвращая деньги сержанту. — Он добром отдаст, ежели на то пошло.

Гармонист протянул руку и вытащил рюкзак из-за спины старика. Тот моментально проснулся.

— Не трогай мой мешок! — всполошился он.

— Не шуми. Тихо, все будет хорошо. Отдам я его тебе. Вот только взгляну, не тот ли это мешок, который был у меня в Зимнюю войну[5]. Да, точно такой же. И зашитая дырка на том же месте. Точь-в-точь.

Гармонист открыл рюкзак, вынул оттуда шапку и бросил ее младшему сержанту.

— Вот, при всех даю тебе шапку. Кокарду добудешь сам. Ну, надевай.

И, завязав мешок, бросил его старику.

— А тебе, папаша, даю мешок. Он не совсем новый, но целый, хоть и заштопанный. Берешь?

Уроженец Луумэки бросился на гармониста, но тот был сильнее и моложе. Он с силой усадил его на скамью и держал за плечи, не выпуская.

— Было бы очень неприятно бить такого старого, слабого человека, так что, папаша, ведите себя прилично.

— Вор! Зачем крадешь? — во весь голос закричал солдат.

— Что такое? У тебя что-нибудь украли? Ну, говори, облегчи свою душу. Что у тебя стянули?

Старик сделал отчаянную попытку вскочить, но силы были слишком неравны, и он снова рухнул на скамейку.

— Не брыкайся, дорогой. Ты слаб, и жеребячьи повадки тебе не к лицу, — укрощал его гармонист.

Старик, казалось, покорился судьбе. Тем временем Йоосе взял с полки свой вещевой мешок и, протиснувшись между стариком и гармонистом, пошел к выходу.

Оказавшись на свободе, старик рванулся к младшему сержанту и хотел сдернуть шапку с его головы. Шапка была велика, и, казалось, старик легко добьется своего.

— Куда же смылся этот серьезный парень? — успел проговорить сержант, прежде чем старик вцепился в него. Сержант остался при шапке. Старика усадили на место и разъяснили ему, что не следует зазря обзывать людей ворами, так как это серьезное оскорбление. Кричать тоже бесполезно, поскольку в поезде едет патруль и крика никто не боится. Можно пойти заявить поездному патрулю, что украдено, и тогда сразу будет ясно, кто доподлинный вор.

Старик, помолчав, стал снова укутываться в свой плащ.

— Дайте же людям покой наконец! — заорал кто-то у дверей в конце вагона. — Какого черта вы там деретесь? Дрались бы лучше на передовой, чем здесь. А ты, жирный, зачем людей топчешь? Ходи осторожней. Какого черта шляетесь туда-сюда! Бегают, бегают — ни минуты покоя! Да закрой дверь: дует же!

— Дует, как на кладбище в Пирккале: там, говорят, ворота вечно нараспашку, — добавил кто-то, зевая.

Йоосе прошел через два вагона. В третьем вагоне он нашел свободное место у самой двери.

В вагоне было уже так темно, что лица людей казались мутными пятнами. За окном еще различались отдельные деревья, но все стало серым: краски исчезли. Свет едва брезжил снаружи, но не проникал внутрь, в потемки вагона. В окно ударили первые свинцовые капли дождя и, точно пули, отскакивали рикошетом, оставляя прочерк на толстом стекле.

Один из игравших в карты солдат замахнулся, чтобы хлопнуть на стол решающий козырь, который ему словно подсунула богиня счастья. Будь вместо карты нож — он отрезал бы Йоосе кончик носа. Йоосе ахнул, и картежник удивленно обернулся к нему:

— Ты еще откуда вылез?

— Я из другого вагона, — пробормотал Йоосе.

— Ах, из другого вагона! Ну, и что там за народ?

— Да вот, воровать стали, — сказал Йоосе, чтобы отделаться.

— Вот и я тоже подумал, что там воры. Потому и не пошел туда. «А еще кресты на них!» — как сказал работник с хутора Калвола, по ошибке заехав ночью с возом муки на кладбище. — Игрок, видимо, был в ударе. — Ох, ребята, ребята! Ну и времена-то! Хлебца попросишь — еле ноги уносишь... А ты как насчет хлеба? — вдруг спросил он у Йоосе.

— И хотел бы дать, да нету, — пробормотал Йоосе, заерзав на скамейке.

— Вот оно, значит, какие чудные дела! Ну, так я с тобой больше не разговариваю. Тоска слушать, как беседуют двое голодных.

Игра шла своим чередом. Сосед Йоосе сыпал прибаутками и сам себе отвечал. Вот уж у кого язык без костей! А по другую сторону прохода сидели четыре тени и по очереди, не спеша, рассказывали друг другу разные случаи из военной жизни — ужасные или просто страшные. Рассказывали, собственно, трое. Четвертый — судя по выговору житель Турку — только поддакивал. «Это точно. Ну, а дальше? Да, уж это точно... А дальше-то что?» — любопытствовал он. Рассказы велись так неторопливо, что надо было долго слушать, прежде чем становилось ясно, идет ли рассказ о войне или о мире. Первый рассказ к тому же был вовсе не героический, хоть и из военной жизни.


| Манильский канат |