home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Истоки

Пес внимательно смотрел на дорогу. Время от времени он высовывал морду из окна машины, подставляя ее порывам ветра. Подняв черный кожаный нос к небу, он смеялся над стихией, гордо бросал ей вызов. Иногда еще он клал лапу на мою правую руку, ничего при этом конкретного не требуя, просто вглядываясь в мое лицо в поисках молчаливого одобрения. Впервые в жизни Ватсон ехал в баскские земли. После такой, мягко говоря, своеобразной недели, которую я пережил, я решил вернуться к истокам. Я знал все дороги, которые туда вели, и «Триумф» тоже знал, он катил с каким-то даже удовольствием, довольный своей новой технической оснасткой и достаточными количествами масла и бензина. Чем дальше я оказывался от Тулузы, тем больше меня отпускала память предков, подобно тому, как швартовы отвязываются один за другим по мере того, как корабль отходит от пристани. Запах древности в Сен-Годенс, ледяные пики Леннемезана, спуски и подъемы в Капверне и все такое.

В Андае пасмурное небо сгладили вершины Рюн и Жезкибель, и зимний дождь моросил, покрывая серой завесой новое казино, старую виллу Эскуальдуна и береговую линию моря. Этот город был из тех редких мест, где время словно бы не имеет значения, где люди одинаково легко приспосабливаются и к ливням, и к сильной жаре. Возле самой кромки воды два огромных обломка скалы, оторванной от суши, купались в притихшем, мирном океане.

Когда пес увидел море, он затрепетал, обуреваемый радостью и нетерпением. Он тоже вернулся к истокам, почуял в воздухе запах йода и морской соли, вдохнул влажный аромат океана. Несмотря на дождик, я остановил машину, и Ватсон выскочил на мокрый песок. Без страха, но с осторожностью он попробовал кончиком лапы волну прибоя, а затем, сочтя, что уже достаточно рискнул, галопом вернулся ко мне. Шерсть у него слиплась, выражение морды было счастливое, родом из тех дней, когда вокруг нас все в мире было спокойно, радостно и безмятежно.

Я снял студию в Фонтаррабиа, с испанской стороны баскских земель, на другом берегу реки Бидасоа. Она была расположена на последнем этаже высотного здания, из окна открывался вид на все побережье. Из окна мне был виден и французский порт, туда приходили суда с телами утопленников, которые там-сям лежали на дне залива Тсингуди. Каждые пятнадцать минут летом, каждые полчаса зимой между двумя городами курсировал катер: весь головокружительный рейс, включая маневры у причала, занимал пять минут.

Дома я высушил Ватсона. Он притащил на себе кусочек водоросли, который, похоже, был ему дорог, как друг детства. Я включил телевизор, и какой-то тип с физиономией страхового агента произнес: «Manuel, beba Kas, beba Kas, y nada mas». Когда мы приезжали сюда, отец, как это ни странно, всегда пил «Кас», дешевый сильногазированный напиток, обильно сдобренный лимонным или апельсиновым ароматизатором. Едва сделав глоток, он объявлял свой вердикт: «Ну чистая химия!»

Завечерело. В это время года владельцы кораблей не любили выходить в море, и в порту было тихо и безлюдно. Вечерние рыбаки, равнодушные к капризам погоды, разворачивали свои снасти. Они могли оставаться в одном положении часами, ждали, надеялись или думали о чем-то своем, вспоминали ушедшую молодость.

На следующий день я поехал в Ирун, чтобы сделать кое-какие покупки перед тем, как вернуться во Францию. Дорога шла по горному серпантину на Сен-Жан-де-Луз и порт Сокоа. Именно там я встретил своего вербовщика.

В нашем виде спорта вербовщик — это немножко волшебник: он приносит счастье, творит чудеса и возводит на трон маленьких королей. Все начинающие игроки надеются в один прекрасный день встретить такого или услышать в телефоне его голос. Моего звали Ласло Папп (как того знаменитого боксера в 50-х). Он работал на мистера В. Беннета Колетта, шефа фронтона «Джай-Алай» в Майами. Его миссия состояла в том, чтобы прочесывать все фронтоны планеты, от Мексики до Филиппин с заездом в Милан, чтобы найти молодых игроков, способных выстоять одиннадцать месяцев непрерывной пелоты во Флориде. Баскское побережье было для него излюбленным местом охоты, и он кружил там во время летних турниров и потом, в конце сезона, совершал телефонный звонок одному или двум избранникам, всегда начиная разговор так: «Я Ласло Папп, П-А-два П, как тот боксер в 50-х». Большинство ребят моего возраста не знали, что этот венгерский спортсмен, выступавший в полусреднем весе (потом перешел в средний), был чемпионом Европы, олимпийским чемпионом в Лондоне в 1948 году, в Хельсинки в 1952 году и в Мельбурне в 1956 году. Подавляющее большинство пелотари не видели ни единого его боя, но зато все знали, что, если этот другой Папп позовет, надо крепко вцепляться в веревки ринга, чтобы не рухнуть под напором эмоций.

Папп. Джо Пеши[5]. Одно лицо, точно клонировали. Голос как у охрипшего кларнета, сам мелкорослый и кучерявый, как баран, нервный и нетерпеливый, одновременно невероятно подходящий к своей роли и при этом какой-то отстраненный. Вербовщик. Именно так. Он напоминал тех типов, которые целыми днями прочесывают пляж в поисках раковин. Иногда они находят моллюска, который привлекает их особое внимание. И тогда они подбирают его, рассматривают, изучают, достают штангенциркуль, тщательно измеряют находку, а потом суют ее в карман или, наоборот, из каких-то одним им понятных соображений выбрасывают.

Одним словом, Ласло Папп отбирал спортсменов для В. Беннета Колетта, который для пелоты значил столько же, сколько для кино Уорнер Бразерс и Парамаунт вместе взятые. Папп был ростом не более того пальца, которым он на нас указывал, но мы знали, что это перст судьбы.

Первая встреча случилась здесь, как раз над портом, в стареньком домике рыбака, который решил, очевидно, поселиться так, чтобы море его не тронуло ни при каких обстоятельствах. Это был уникальный в своем роде дом, единственное обитаемое место между стеной скал и грохотом океана. Угнездившись на этом островке пустоты, он висел над морем, над портом Сокоа, над волнорезами — линией Мажино для налетающих бурь, над бухтой Сен-Жан, и один на один вел переговоры с отрогами Пиреней.

Я так никогда и не понял, почему Папп выбрал именно этот дом для нашей первой встречи. Он принадлежал одному из его друзей, который не имел никакого отношения к пелоте, поскольку работал на заводе оптических приборов, производящем линзы для фотоувеличителей и кинопроекторов. Когда Папп показывал мне дом, мы вышли на террасу. Продуваемый всеми ветрами садик в нескольких шагах от дома лепился к скале. Он поглядел на оползень и сказал: «Тут все рухнет. Все обвалится. Видишь эти колышки, вон там, и там, и там? Это знаки, показатели. Они исчезают один за другим. Однажды здесь все обрушится. И лучше отсюда уехать, когда это все начнется. Ты веришь в Бога?»

Странная идея. Верить в Бога. Не мог я верить в Бога, когда играл в пелоту. Ни когда круглый год имел дело с болезнью и страданиями, ни когда в доме самоубийство стало семейным видом спорта, ни когда вся семья собиралась на вечерние бдения перед маленькой реликвией Иосифа Сталина, плавающей в формалине.

«Позволь мне сказать тебе одну такую вещь. Есть моменты, когда вера в Бога может оказать тебе хорошую службу. Вот, например, ты — атеист, и каждый раз, когда ты начинаешь партию из тридцати пяти пунктов, ты знаешь, что необходимо выиграть их один за другим, эти сраные очки. Ты понимаешь, о чем я? А тот, кто верит — заранее знает, что семь или восемь очков ему заранее аккредитованы Высшей Силой. Это те самые очки, которые висят на волоске, балансируют на грани, но никогда не перевалятся на твою сторону, та фора, которая, как правило, никогда не превышает семь очков, а может и не быть больше четырех, странные, крученые или просто корявые удары, которые сбивают с толку, подачки-неберучки. Или наоборот, какие-то необыкновенно удачные и красивые удары, словно направленные небесами. Тут я как-то видел тебя в Сен-Жане, ты совершенно блестяще провел матч и проиграл в итоге, у соперника было преимущество всего в два очка. Две жалкие подачи, которые тебя уделали. А почему? Потому что твой соперник — я его знаю, это испанец, парень старой закалки, — он верил в Бога. И ты об этом даже не догадывался, но в этом матче у тебя против него не было ни единого шанса. Он начал партию, имея фору как минимум в семь или восемь очков, я называю это „преимущество веры“. Вот как-то так. Всегда почему-то так получается. Я уже больше тридцати лет это наблюдаю. Если ты хочешь сделать карьеру в этом виде спорта, уверяю, ты хоть в лепешку разбейся, а в Бога поверь».

Когда он говорил со мной, я улыбался, думая, что из Ласло получился бы неплохой римский папа. Я не был уверен, что он сам так уж верит в свои проповеди или он пользовался таким иносказанием, чтобы объяснить, что он наместник Бога на Земле, единственный и неповторимый, нам всем отец родной, и если мы хотим попасть прямой дорогой в рай Беннета Колетта, нам придется твердить молитвы и осенять себя крестным знамением. Волны внизу с новой силой принялись подтачивать осадочные породы, прилив загрохотал, как призыв, как колокольный звон. Камень резонировал при каждом ударе волн, вгрызающихся в скалу. Я подумал о человеке, мирно полирующем линзы, о его дедушке, который жил здесь до него, и решил, что обитателям этого места уж точно лучше было бы верить в Бога.

Папп зажег сигарету, глубоко затянулся, запуская дым в воспаленные бронхи. «Разница между нами, понимаешь ли, в том, что я могу верить в типа вроде тебя, который не верит в Бога. Я знаю, что ты будешь играть в следующее воскресенье. Ответственный матч в Биаррице. И я буду там. И в следующую пятницу тоже. И еще через неделю. Буду смотреть, что ты делаешь, как двигаешься, насколько ты быстр, хороша ли реакция. Я проведу лето следя за тобой. И еще этим летом я буду так же отслеживать еще двух игроков, молодого Игуазабаля и Фернандо Очоа из Герники. В конце сезона у меня будет готов один-единственный контракт. Насколько мне известно, двое остальных в отличие от тебя начинают матч с семью или восемью очками преимущества».

Ласло Папп повернулся ко мне спиной, подошел к обрыву, расстегнул ширинку и, как ребенок, не осознающий опасности, пописал в пустоту.

И даже больше, чем все его рассуждения и демонстрации преимуществ веры в Бога, мне врезался в память образ моего вербовщика на краю обрыва с членом в руке, извергающего клубы табачного дыма и струи мочи.

Лето показалось мне вечностью. Я превзошел все премудрости ремесла, выдержал все испытания ученичества, ощутил горечь поражений и сладость побед, при этом изнуряя себя постылыми занятиями медициной, перемежающимися сеансами интеллектуального подавления и иерархического унижения. Но никогда, ни во время экзаменов в институте, ни во время отборочных соревнований, я не чувствовал такой разъедающей душу тревоги, такого мучительного беспокойства, как в те моменты, когда на меня был направлен взгляд Ласло Паппа.

Партия в пелоту играется двое на двое. Таким образом, каждый игрок оказывается зависим от умения и мастерства своего партнера. Мысль, что любое мое движение скрупулезно записывается в тетрадочку, что весь сезон мне придется играть под пристальным наблюдением, просто парализовала меня.

Встреча в Биаррице была позорным провалом. Мы играли с сыгранной парой испанцев, мастеров высокого класса, и на их фоне нас было просто не видно. Их вера, несомненно, была истова и непоколебима, потому что согласно правилам «уравнения Паппа» они выиграли с преимуществом в семь очков.

На следующие выходные турнир проходил в Осгоре, на самом старом крытом фронтоне во Франции, расположенном между бассейном и казино, еще хранящем память о первых чемпионатах мира в 50-е годы. Папп был где-то среди публики, я ощущал его присутствие, чувствовал его запах. Я и мой партнер на передней линии Эчето, парень из Байонны, играли против другой испанской пары, братьев Легизамон из Эрнани. Два упорных, четких игрока, звезд с неба не хватают, но и слабых мест у них не найти. Когда я выходил на поле, я чувствовал себя молодым актером, который приходит на прослушивание, голова заполнена текстом, мысли разбегаются, язык едва ворочается во рту. На меня напал столбняк, я был охвачен страхом, словно дебютант. Может быть, еще и потому, что я осознавал, что, помимо данного конкретного матча, я разыгрываю часть жизни, причем лучшую, ту, о которой я мечтал с самого детства, как только услышал стук кожаного мяча с деревянной сердцевиной о стенку фронтона в Андае. У меня было два месяца на то, чтобы заработать билет на самолет, забросить папочкину медицину и университетскую науку, останки Иосифа Джугашвили и остановившиеся навеки часы семейства Гальени. Я вбил себе в голову, что это даже не битва за будущую жизнь, это битва за выживание.

После первой подачи я увидел, как братья Легизамон подбадривают друг друга и при этом что-то яростно пытаются показать знаками. И тогда что-то, что я не могу расценить иначе, чем чудо, произошло со мной. Какая-то трансмутация. Все волнение, весь страх предыдущих двух недель материализовались в непреодолимый гнев, в негасимую ярость против этих двух братьев, которые исключительно благодаря принадлежности к пастве Отца нашего по теории Паппа уже в начале встречи обладали преимуществом в восемь очков, помноженные на два.

У людей их моторы начинают порой работать в самый неожиданный момент, и не стоит быть в такие моменты слишком требовательным к виду топлива, которое привело его в движение. В Осгоре в этот день Легизамоны столкнулись с Божиим гневом, не их христианского создателя, конечно, но другого, гораздо более жуткого, бога пелотари-язычников, которые отныне отказывались начинать партии со всякими условиями ставок, словно лошади на бегах. Мощные удары чередовались с хитрыми, изящными комбинациями — в общем, было на что посмотреть. Головокружительный матч получился. Эчето и я, мы так решили, волны расступились, открывая перед нами сияющий путь, и сомкнулись над головами братьев Легизамон, поглотив их вместе с верой и всеми пирогами.

Я знал, что где-то среди публики сидит человек и улыбается. И сейчас сделает пару пометок в блокноте. И через какое-то время позвонит Бенетту Колетту с еженедельным отчетом. Проходной матч. Ничего особенного. Но вот игрока на задней линии стоит посмотреть.

В этот месяц Ласло Папп приезжал посмотреть на мою игру два раза, в Бильбао и в По. Эти встречи были более спокойными и уравновешенными, я чувствовал себя свободным. Я знал, что два других вербовщика работают для фронтона «Джай-Алай» в Бриджпорте, в штате Коннектикут, и в Тампа, на Мексиканском заливе, прочесывая баскские земли. Если бы я хорошо сыграл в этом сезоне, они тоже вполне могли мной заинтересоваться и предложить контракт участия в американском профессиональном спорте. Но в любом случае нужно быть внимательным, информированным обо всем, что происходит по ту сторону Атлантики, — и главное, ничего сразу не подписывать! Некоторые фронтоны пользовались сомнительной репутацией из-за контактов с мафиози; другие по той или иной причине находились в конфликте с законом: нарушения правил проведения игр, фальсификация документов, уклонение от налогов — агенты налогового управления замораживали счета — и должностные преступления. Совсем недавно первый владелец «Джай-Алай» в Бриджпорте, Дэвид Френд, признался, что выплатил представителю демократической партии Коннектикута двадцать пять тысяч долларов за разрешение построить свой фронтон. Другие детективы начали расследование по поводу майамского синдиката — дюжины мелких гангстеров-игроков, использовавших сложные математические модели для того, чтобы определить вероятность победы или проигрыша, но которые при этом подгоняли под свои расчеты и подделывали результаты, когда уравнения не срабатывали. Сотни миллионов пари, циркулирующих каждый год вокруг фронтонов американского Юга, вредно воздействовали на человеческую совесть и толкали самых неосторожных в круговорот денежных вихрей.

Однажды после тренировки Папп назначил мне встречу и пришел, поедая чуррос из бумажного кулька, пропахший пережаренным маслом. Он заглатывал эти сласти с невероятной быстротой, словно его жизнь зависела от каждого кусочка, останавливаясь лишь на секунду, чтобы вытереть пальцы, блестящие от жира, и вновь захватывая новую порцию. «Надо мне тебя посмотреть. Это же ведь здорово, ты того хотел? А скажи, вот мне сказали, что ты врач? Это правда или фигня какая-то? И ты закончил, прям закончил? И ты в самом деле хочешь стать профессиональным пелотари? А дай я тебе объясню? Если мы тебя все же отберем, ты знай на всякий случай, что в Майами всем будет абсолютно наплевать, что ты лекарь. В „Джай-Алай“ коновал, шнырь или заклинатель змей — вообще без разницы. У нас дипломы используют в качестве подставок для кастрюль, вот оно как. Нам от парней только одно надо: приходить вовремя, тупо стучать по мячу, скакать по стенам и уважать игроков и зрителей. Не надо ничего, кроме этого. Мы хотим только, чтобы парни ходили на работу. Ну, и как везде, есть хозяин, есть куратор и есть акционеры. Надо, чтобы дела двигались, а деньги крутились. Вот это и есть работа. И ничто иное. Вот твой отец где вкалывает? А, понял. Мой работал в Детройте на железной дороге».

Ласло Папп поедал сладости (губы все в масле), внимательным, даже подозрительным взглядом провожал прохожих, кто как одет, у кого какая походка; вроде и здесь, со мной, и где-то еще, благожелательный и отстраненный, одновременно способный на большую правду и мелочный расчет, обаятельный и меркантильный. Я читал в его глазах, что он не может меня понять и даже немного презирает. Ощущал, что он, подобно отцу, осуждает образ жизни, который я выбрал, что он убежден: парень, который знает, как делать шунтирование сердца, не должен стоять между четвертой и седьмой линией, что для каждого существует предназначенное ему место и его следует в должное время занять. Папп был уверен, что для того, чтобы стать хорошим пелотари, нужно быть голодным и не стесняться утянуть кусок из чужой тарелки. Сын врача со свеженьким медицинским дипломом абсолютно ничего не знает о голоде, кроме того, что он обусловлен падением уровня гликогена в печени и реакцией клеток мозга, расположенных в гипоталамусе, которые ответственны за контроль содержания глюкозы в крови. Нужно проводить дни в постоянной сытости, чтобы иметь время и возможность заниматься аппетитом с научной точки зрения и пользоваться такими определениями. Я догадался, что на железной дороге в Детройте понимание и мироощущение шли каким-то более прямым путем, по накатанным рельсам. Достаточно было взглянуть, как он поглощает свои чуррос, чтобы в этом убедиться.

С окончанием каникул туристы разъехались, и сезон пелоты тоже подошел к концу. Я доигрывал последние матчи, уверенный, что провалился на прослушивании. Путался в тексте, пробалтывал реплики, находил неверные интонации. Я сыграл, конечно, но так, как это бы сделал мальчик из хорошей семьи, то есть достаточно далеко от стандартов, которых ожидают от настоящего профессионала.

За несколько дней до моего отъезда в Тулузу Папп позвонил мне. «Ты свободен сегодня после обеда? Ну тогда в шестнадцать часов в Сокоа. В доме моего друга». Я, конечно, надеялся на хорошие новости, неожиданную удачу, на чудо, наконец. Но мой порок безбожия умерял веру в путеводную звезду, даже если где-то когда-то она мне и светила порой.

Была гроза, хлестал ливень, скрывая очертания крепости, и первые волны прилива, начавшегося в равноденствие, бились о пирс и отлетали вертикально вверх, к низким тучам.

Папп смотрел на море, на порт, на потоки воды, извергающиеся с неба. Он и на этот раз ел чуррос, на этот раз маленькие крендельки, которые плясали в его пальцах и потом совершенно магическим образом исчезали во рту. Некоторое время он продолжал поглощать сладости, пристально глядя на меня, словно хотел убедиться, что перед ним находится оригинал и ему не подсунули копию.

«Я скажу тебе правду. Я следил за всеми играми этого сезона и могу тебе признаться, что получился он не таким уж ужасным. Я посмотрел все твои матчи, и порой мне казалось, что ты весьма неплох, вот только играешь нестабильно, с перепадами. Тем не менее Игуазабаль на один пункт похуже, чем ты. А вот Очоа на один пункт получше будет, он отлично провел турнир, он силен и вообще хороший парень, но главное его преимущество перед тобой в том, что перед началом матча у него (именно конкретно у него) плюс три или четыре очка, ну ты понял, о чем я. Это уже неплохо. Да вот, к сожалению, он не хочет уезжать из страны. У него здесь все друзья и родственники, хорошая работа в Автономном сообществе басков в Сен-Себастьяне. Так что он мне отказал. Вежливо, аккуратно, но отказал. Он предпочитает играть в Гернике и жить дома. Ну и вот, если ты хочешь, контракт этого года будет твоим. Ты был мой кандидат номер два, но тебя это, впрочем, не должно касаться. Ты будешь первым лекарем, которого я беру на работу. Но я уверен, что, если ты согласишься, идея нанять дипломированного врача здорово позабавит Бенннеттта Колллеттта. А дай мне, пожалуйста, бумажную салфетку».

Он протянул мне кулек с чуррос, я взял один, едва теплый. Как только я вгрызся в него, все масло мира потоком хлынуло на мои зубы. Это было самое поразительное масло из всех, что я когда-либо пробовал: пережаренное, жирное, тяжелое, густое и невероятно насыщенное. Масло для дизельного мотора. Масло праздничного дня.

У Ласло Паппа с собой не было контракта, и он назначил мне встречу через три дня на террасе Швейцарского кафе в Сен-Жан-де-Луз. Это были самые долгие семьдесят два часа в моей жизни. Я представлял себе, что Очоа в последний момент вдруг передумает и согласится, что Папп попадет в автокатастрофу или с ним случится сердечный приступ, что Бенннеттт Коллеттт проявит бдительность и не допустит появления медика в своей организации. Самые невероятные и неприятные предположения не давали мне спать по ночам и омрачали белый день. Я боялся, что в последний момент судьба сыграет со мной злую шутку. И насколько серьезно воспринимать эту теорию Паппа про дополнительные очки? Если я и правда раскаюсь, искуплю грехи и уверую, увеличит ли это мои шансы на успех? Надо ставить свечки? Вносить пожертвования? Перебирать четки? Носить власяницу? На протяжении этих трех дней я многократно пытался обратиться в истинную веру, прожить хотя бы день как настоящий христианин. В конце концов, Майами стоит обедни.

«А ты позвонил, предупредил родителей?» — Папп задал этот вопрос машинально, даже не подозревая, что для меня невероятно тяжело признаться, что из всей семьи у меня остался один отец, который ненавидел страну басков Эускади в целом, а занятия своего единственного сына пелотой в частности: ни разу, ни одного разика он не пришел посмотреть матч с моим участием. А потом, что я ему скажу, если позвоню? Что занятия медициной сошли с повестки дня? И что я в качестве второго кандидата прошел экзамен в «Джай-Алай» и что сейчас, в 1984 году, я решил стать профессиональным игроком в Майами, работающим на некоего мистера Уилльяма Беннеттта Коллеттта-старшего, главу огромной компании. Что в этом деле задействованы миллионы долларов, которые крутятся туда-сюда, и типы из ФБР не покладая рук исследуют движения и пути этих денег.

«Ну, вот все бумаги. Ты читаешь, просматриваешь все параграфы на каждой странице и вот здесь, внизу, подписываешь. Два экземпляра, один тебе, другой мне. Я составил для тебя стандартный договор Первого Года. На один сезон, но он возобновляется, если обе стороны за. Никаких особенных ограничений, но ты больше не имеешь права играть где-нибудь, кроме как у нас. Жилье ты оплачиваешь сам. Но мы можем помочь тебе найти подходящую квартиру. На то время, пока ты будешь обустраиваться, тебе предоставляется бесплатная неделя в отеле. Шесть вечеров работы в неделю и одна ночная смена в пятницу или субботу. Зарплата: тысяча восемьсот долларов в месяц плюс премии. Если ты хорошо покажешь себя, можно рассчитывать, что эта сумма увеличится вдвое. У нас не играют партию на тридцать пять очков, только quiniela на тридцать минут. Знаешь, как играют quiniela? Выигрываешь партию — остаешься в игре, проигрываешь — выбываешь. Все происходит очень быстро, крутится без остановки, игроки, которые на вас ставят, такое просто обожают. Это одновременно та же игра, что и здесь, и все же немного другая. Там на тебя ставят будто бы ты лошадь. Тебе надо будет к этом попривыкнуть. В любом случае, играют там хорошо. Пелотари собрались из самых разных мест, разговаривают в основном на английском, испанском и вашем долбаном баскском. Начинаешь через два месяца. Это тебе подходит?»

Я подписал с закрытыми глазами, быстренько отрекшись в душе от едва зародившейся спекулятивной веры и прославляя благочестие Фернандо Очоа. Горите в адском пламени, постулаты теории Паппа! Мой вербовщик убрал бумаги в портфель и с видом страхового агента, закончившего рабочий день, удалился с площади Луи XIV по направлению к улице Гамбетта.

Все это было уже довольно давно. Но я чувствовал необходимость после смерти отца увидеть порт, посмотреть на дом, вернуться к корням.

Ласло Папп. Я обязан ему годами, исполненными легкости бытия и наслаждением жизнью. Я так и не узнал, была ли правдой история про Очоа. Действительно ли он отказался от контракта или Папп просто придумал эту историю, чтобы подавить в зародыше мои претензии по поводу зарплаты и нанять меня подешевле? Я через какое-то время заметил, что получаю чуть ли не меньше всех. Он вполне способен был разработать такую стратагему. В Майами, как я потом узнал, о нем ходили самые разнообразные слухи: что он педофил и растлитель малолетних, что он «саларимен» крупной венесуэльской корпорации, которая хочет наложить лапу на основные фронтоны «Джай-Алай» во Флориде. Еще его подозревали в том, что он занимается контрабандой редких животных — в особенности рептилий, и шла молва, что на него подала заявление в полицию первая жена, обвиняя в домашнем насилии. Для одного человека многовато, не правда ли? Я поэтому ничего не могу добавить по поводу Паппа. Кроме того, что два года спустя после нашей первой встречи он погиб, переходя улицу, в двух шагах от Хайалиа Драйв, его задавил громадный джип, который скрылся в неизвестном направлении, и потом его так и не нашли. Это дело рук венесуэльцев, говорили одни. «Нет, это отомстила семья обесчещенной малолетки», — уверяли другие. А возможно, в это утро Ласло вышел из дома с непривычным для него «дефицитом веры», потерял семь или восемь очков и у него не осталось шансов на выживание.

Пес подошел к портовым сходням, ведущим в воду, понюхал воздух и ногу парня, который смазывал лебедку буксира, потом подобрал какую-то деревяшку — плавун, выброшенный на берег, — и принес ее с такой гордостью, словно представлял мне лучшего друга.


Квагга | Наследие | Большая забастовка