home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



РЕШЕНИЯ ПЛЕНУМА ПРОВОДИМ В ЖИЗНЬ

Центральный Комитет поручил мне написать статью в «Руде право» об итогах пленума. Я считал, что в статье прежде всего нужно объяснить, почему тактика выжидания — одна из самых серьезных и опасных преград на пути активного развития национально-освободительного движения.

Хотя народ люто ненавидел оккупантов, вовлечь его массы в активную антифашистскую борьбу было делом нелегким. Давали себя знать последствия роковой мюнхенской капитуляции. Многие до сих пор спрашивали: «Могли ли мы что-нибудь предпринять в 1938 году вместо капитуляции? Не способствовала ли капитуляция избавлению народа от еще больших бедствий?»

Бенеш и его политическое окружение и после Мюнхена усиленно пропагандировали эту капитулянтскую идеологию, поэтому многие считали капитуляцию актом политической дальновидности, спасшей народ от жертв, к которым могла бы привести война. Они не понимали, что оккупация грозила народу почти полным истреблением. Неясность в этих вопросах служила питательной средой тем, кто одобрял политику пассивного сопротивления; их ненависть к оккупантам выражалась лишь презрением к ним. Они ждали освобождения от союзников. Лондонское правительство всеми силами поддерживало эти настроения, так как понимало, что народ, который поднимается на борьбу с оккупантами с оружием в руках, не позволит навязать себе социальный строй домюнхенской республики.

Статью, озаглавленную «1918-й год не повторится!», напечатали в июле.

Решения Центрального Комитета поставили перед нами неотложные, конкретные задачи, которые следовало как можно быстрее проводить в жизнь. После пленума мы несколько раз встречались с товарищем Молаком. Нужно было совместными усилиями решить два основных вопроса: как лучше и эффективнее перестроить подпольное партийное движение в прочно организованную сеть вооруженных отрядов и как осуществить на практике охрану ЦК.

На пленуме выявилось, что после репрессий гестапо в 1942 году и в январе 1943 года движение приняло более широкий размах, чем даже можно было предполагать. В июле 1943 года мы вновь действовали почти по всей Чехии: Прага — город и Пражский район, Бероун, Горжовицы, Пржибрам, Плзень, Платовы, Добржиш, Табор, Писек, Ческе-будейовицы, Кладно, Раковник, Лоуны, Либоховице, Мельник, Брандыс, Челаковицы, Млада-Болеслав, Пардубице, Немецки Брод, Градец-Кралове, Наход, Врхлаби, Илемницы, Рожмитальский и Збраславский районы и еще целый ряд других. В этих районах деятельность партии в ту пору была самой активной.

Обменявшись мнениями с товарищем Молаком, решили, что я буду руководить партийными организациями Праги, Пардубице, Находа, Нимбурка, Градца, Мельника, Брандыса, Челаковиц, Млада-Болеслава, Немецки Брода, Врхлаби, Илемнице, Збрасловского района. Товарищ Молак — партийными организациями западной и южной Чехии. Для своей работы я отобрал инструкторов: Войту[26], Миладу[27], Аксамита, Пиларжа, Фрайбиша, Маржика, Видима и Курку.

Товарищей Видима, Аксамита и Войту я уже знал по довоенной деятельности, Коштялека и Курку — по подпольной работе. Только с товарищами Пиларжом, Фрайбишом и Маржиком я познакомился после заседания Центрального Комитета. О деятельности инструктора Милады мне стало кое-что известно вскоре после прибытия в Прагу.

Й. Молак рассказал мне об этих товарищах. Карел Аксамит с самого начала оккупации работал в подполье. Еще в период деятельности I ЦК он был арестован, но ему удалось бежать. Затем он работал в Лоунском районе. Наряду с партийными обязанностями ему поручили руководить физкультурным движением. Антонин Видим, исполнявший обязанности секретаря Красных профсоюзов до оккупации, теперь работал в NO'UZ. Используя свое служебное положение, он много сделал для активизации деятельности нелегальных профсоюзов. Кроме того, он поддерживал связь с подпольными национально-освободительными комитетами. Йозеф Пиларж и Ярослав Фрайбиш работали вместе. Они отвечали за Кладненский, Раковницкий, Младоболеславский районы и Прагу — север. Я. Фиала, носивший подпольную кличку Войта, считался одним из самых надежных и опытнейших инструкторов. Меня это не удивляло. Ведь я знал его по довоенной работе в аппарате. Многих людей он знал лично. Я. Фиала отвечал за Прагу — запад и поддерживал связь с пражскими «зелеными ящиками»[28].

У Вашека Курки я жил и имел возможность убедиться, что этот коммунист — прекрасный организатор, принципиальный и инициативный работник.

Мы обсудили вопрос о местонахождении ЦК партии. Я предложил перевести его из Бероуна. Деятельность партии ширилась, а ЦК слишком долго оставался на одном месте. Опыт подсказывал, что долго оставаться на одном месте небезопасно. Я предложил товарищу Молаку как можно скорее покинуть Бероун, а товарищам Коштялеку и Выдре перейти в подполье. Я предложил также перевести из Бероуна типографию и весь технический аппарат. Товарищ Молак в конце концов согласился с моими аргументами и пообещал принять конкретные меры. Наша беседа закончилась договоренностью о том, что в первую очередь я обо всем этом информирую инструкторов.

В начале августа я встретился с Миладой — инструктором пражских городских партийных организаций.

Это была радостная и приятная встреча. Ведь Миладой оказалась не кто иная, как Пепча Файманова из Брно-Лишне.

Мы знали друг друга давно. В 1929 году вместе ездили в Москву. Тогда Милада была семнадцатилетней комсомолкой. Она работала в Федерации пролетарской физкультуры в Брно. Работа с детьми доставляла ей подлинную радость. Последний раз я видел ее в 1939 году в Брно. Она сотрудничала там с нами, а позднее уехала в Прагу.

Естественно, что после такой длительной разлуки у нас нашлось много тем для разговоров.

В чудесный августовский день приятно было сидеть на берегу Бероунки, негромко разговаривать, вспоминать о прошлом, мечтать о будущем.

Милада засыпала меня вопросами. Ведь я возвратился из Советского Союза. Она хотела знать о Советском Союзе, о Красной Армии, о том, когда будет открыт второй фронт, когда предполагается конец войны.

— Не удивляйся, пожалуйста, что меня интересуют такие вопросы, — оправдывалась она. — Понимаешь, мы пережили трудное время, пока немцев не разгромили под Сталинградом. Веру в Советский Союз мы никогда не теряли. Но тогда, осенью 1942 года, нам становилось страшно. А как Москва? Сильно изменилась?

— Я был просто ошеломлен, когда после стольких лет вновь ее увидел. Похорошела. С Манежной площади исчезли старые торговые ряды, здесь же выросла огромная современная гостиница «Москва», там же станция метро. Узкая Тверская улица превратилась в широкий проспект Горького, по которому мчатся бесконечными вереницами автомашины. Моссовет передвинули метров на двадцать назад, но работа в учреждении продолжалась. Ну, и, конечно, метро — гордость москвичей. Его строили с большим энтузиазмом. Я воспользовался первой же возможностью, чтобы прокатиться в нем. Это сказочные дворцы: белоснежные стены, витражи, мозаика. Невозможно пройти по станции равнодушно.

Я вышел, чтобы осмотреть очередную станцию. Высокие стены ее до самого свода выложены мрамором. Мощенный мрамором пол сверкал чистотой.

— Нравится? — обратился ко мне какой-то москвич, заметив мое нескрываемое любопытство.

Я кивнул головой.

— А кто вы? — поинтересовался он.

— Из Чехословакии.

— Значит, из Чехословакии? Почему же вы не воевали с Гитлером? Ничего, Гитлера разобьем. Чехи на строительстве метро тоже работали. Молодцы!

И прежде, чем я опомнился, москвич поспешил дальше.

— А как москвичи вели себя, когда фашисты стояли под Москвой?

— К сожалению, тогда меня не было в Москве, но об этом мне рассказывал товарищ Шверма.

Время было тяжелое. Гитлеровцы считали себя уже хозяевами Москвы. Да и «друзья» считали, что Советы падут. Фашисты подсчитывали дни и часы, отделявшие их от победы. Но москвичи и советский народ не дрогнули. Они воевали, сражались и верили в победу. Вся Москва работала на оборону. Оружие шло с московских заводов прямо на фронт. По улицам шагали воинские части и народные ополченцы, граждане с лопатами, кирками и винтовками. Мужчины, подростки, женщины — все они копали оборонительные рвы под Москвой. Лица у людей были серьезны и решительны, никакой нервозности, никакого страха. А фашисты стояли всего лишь в нескольких десятках километров от Москвы. Они бомбили Москву. Фашистские танки снова и снова с ожесточенным упорством рвались к Москве, но москвичи не сложили оружия. Они падали, умирали, но не сдавались. Советские люди выстояли и победили.

Фашисты под Москвой были разгромлены. Миф о непобедимости немецко-фашистской армии был развеян.

Ныне на западе поражаются силе русского человека, кое-кто вновь заговорил о русском медведе, который, как они говорят, если проснется, раздавит все, что стоит на его пути. Но это не так. Сегодня русские, граждане Советского Союза, воспитаны социализмом. Несмотря на то, что они сами находятся в тяжелом положении, они думают не только о себе, но и об остальных народах, порабощенных фашизмом. Они сражаются не только за себя, но и за них. Они страдают, приносят огромные жертвы, и все-таки вновь и вновь идут в бой, чтобы победить, чтобы разгромить фашизм и освободить из-под его ига весь мир. Советские люди поведут человечество к новой жизни.

Милада внимательно слушала меня, потом мы перешли к конкретным задачам: …партийные организации, особенно заводские, должны стать боевыми отрядами, чтобы осуществлять охрану бастующих и вести активную партизанскую борьбу, которая должна затем перерасти в восстание.

— А как с оружием? — спросила Милада.

— Каждая организация должна добывать его самостоятельно любыми путями. Наладив связь с Москвой, мы наверняка получим оружие и будем, по возможности, распределять его по организациям. Мы и теперь стараемся раздобыть его. Но прежде всего нам надо создать надежные базы.

Еще шире пропагандировать призыв «Работай, не торопясь!»

— У нас здесь он находит благодатную почву…

— Этого мало? Неужели собирать товарищей с разных заводов и постоянно обсуждать с ними, что нужно делать на их заводе и как делать? Наша задача — превращать недовольство в активное организованное сопротивление. К этому имеет прямое отношение создание нелегальных заводских комитетов, которые могли бы полностью парализовать влияние насажденных предателями заводских комитетов. Необходимо создать сильное революционное движение в профсоюзах и подчинить его своему влиянию.

Наряду с этим, Милада, надо обеспечить охраной партию. На тебя мы в этом отношении очень рассчитываем.

— Я полностью со всем согласна, и наши товарищи в Москве правы, подчеркивая, что нужно повышать активность сопротивления и переходить к активным формам борьбы. Приветствую также и идею укрепления безопасности партии. А пока в борьбе с гестапо мы полагаемся на слепой случай.

Я понимаю, — продолжала Милада. — Самое слабое место у нас — это конспирация. Я работаю с самого начала оккупации, хорошо понимаю это. Приходят новые люди, они полны энтузиазма, но опыта у них нет. Они энергичны, но забывают о конспирации. Они слишком доверчивы. Мы испытываем большой недостаток в помещениях, необходимых для работы. Некоторые квартиры вынуждены использовать для нескольких операций, что затрудняет их конспирацию. С товарищем Видимом тебе следует поговорить об организации работы в профсоюзах. Я организую тебе встречу с ним в первую очередь.

— Все это очень серьезно и сложно. Понадобится какое-то время на реорганизацию. Но начнем немедленно.

— Ты спрашивал, как обстоит дело с движением в Праге. У нас есть организации почти на всех заводах: «Чешско-Моравске», «Колбенке», «Вальтровке», «Эте», «Шкодовке», «Ринггофферовке», «Орионе», «Юнкерсе», на всех вокзалах, на «Электрических предприятиях» и на других небольших заводах. Есть у нас сторонники среди банковских служащих и интеллигенции. Я сотрудничаю с группой товарищей, каждый из которых бывает на нескольких заводах.

Большую помощь мне оказывает Мирек[29]. Должна тебе сказать, что он отличный товарищ.

— Уж не влюбилась ли? — с улыбкой спросил я. — На свадьбу хоть позови.

— Да, я люблю его, и если переживем весь этот кошмар, возможно, свадьба будет.

— Желаю тебе этого от всего сердца!

— Но это пока только желания и мечты. Знаешь, с каким удовольствием я вспоминаю то время, когда мы ходили по Москве и строили планы: что сделаем, когда у нас победит социализм. Мы этого добьемся, в этом теперь нет сомнения.

Какую радость тогда мы сможем дать детям!

Милада мечтала. Нет, она ясно видела, каким будет наше будущее.

Расставаясь, мы условились встретиться недели через две.


Я встретился с Видимом.

Он вошел в контакт с группой бывших солдат и офицеров чехословацкой армии и хотел знать нашу позицию, как и о чем ему с ними говорить. Да и нужно ли вообще поддерживать с ними тесную связь. Не располагая определенными сведениями о их деятельности, мы решили вести себя очень осторожно. Сначала хорошо проверить все, и только потом поручить какому-нибудь товарищу поддерживать с ними постоянную связь.

— Если речь зайдет о партизанских отрядах и партизанской борьбе, — излагал я точку зрения руководства, — скажи им о нашей позиции в принципе. Ну, а дальше сам увидишь. В зависимости от того, как сложится разговор, или договоришься с ними о следующей встрече, или оставим их в покое: пусть действуют самостоятельно.

Кстати, раз уж мы заговорили о партизанах, думаю, что ты этот вопрос уже продумал. Понимаешь, без боевых подразделений нам нельзя. Ты прав, это не просто, но и у нас нужно создать отряды. Я уже говорил на заседании Центрального Комитета, для чего они нужны. Наряду с боевыми группами на заводах нам нужно формировать и партизанские отряды.

Я вновь и вновь думал о забастовках, которые прокатились при фашистах. Забастовки — проявление недовольства. А этого мало. Этого недостаточно было и раньше, а теперь тем более.

Поэтому полностью согласен с тем, — продолжал Видим, — что пора приступить к формированию нелегальных заводских комитетов и боевых групп. Этим мы сумеем усилить всю свою деятельность на заводах. Только тогда появится возможность перейти к боевым, политическим акциям.

В этих акциях должны участвовать боевые отряды. Они могут воспрепятствовать арестам рабочих, ставших во главе борьбы, вовремя укрыть их и перевести в подполье или в партизанские отряды. Все это дело нелегкое, но сей твердый орешек нужно разгрызть.

— Я разговаривал с Миладой, и мы договорились с ней о том, что встретимся с тобой и с товарищами с заводов, разработаем метод организации боевых групп и нелегальных заводских комитетов.

— Я решительно «за», — ответил товарищ Видим. — С Миладой мы договоримся.


В Бероуне я находился уже более четырех недель. Мы получали сообщения, что усилили свою боевую деятельность брдские партизаны. В Брдо действовало несколько отрядов. Под Сбрском была взорвана скала. Каменный завал прервал движение на железнодорожной магистрали на целый день.

— Как отнеслись к этой диверсии соотечественники? — спросил я Вашека Курку.

— Такие известия люди восторженно встречают, — ответил он. — Плохо только, что диверсия прошла не так, как намечалась…

— Что случилось?

— Ничего, просто не повезло. Понимаешь, черт бы побрал! Взрыв был приурочен к тому времени, когда должен был проследовать воинский эшелон. Не знаю, по каким причинам, но именно этот поезд был задержан. Как будто что-то почувствовали. Взорвали путь, но поезд остался цел. В результате взрыва движение на всей магистрали Прага — Плзень и Прага — Пржибрам было прервано.

— Ну, а что гестапо?

— Производило тщательное расследование, но до арестов дело пока не дошло.

— Приостановка движения на такой важной магистрали, широкий политический отклик на проведенную акцию — итог неплохой. Мы опять показали зубы.

Вашек Курка кивнул головой в знак согласия и добавил:

— Над подготовкой этой акции пришлось поработать. Без людей, разбирающихся в подобных делах, возможно, не удалось бы провести ее. Есть группы, на которые мы можем полагаться.

Большие затруднения при организации акций мы испытываем от недостатка взрывчатки, — продолжал Вашек. — Настоящую взрывчатку нам достать не удалось. Мы используем динамит. Основные наши поставщики — шахтеры Бероунского, Кладненского и Раковницкого районов, но главным образом — шахтеры с Бржезовых Гор. Там у товарища Нелибы много знакомых, и все же каждый килограмм взрывчатки — большая для нас проблема. Нужно найти мастера по взрывам, привлечь на свою сторону надзирателя склада. Они должны договориться, чтобы в случае ревизии свести концы с концами. Наши люди в этом разбираются и умеют провести гестаповцев. Притом с присущей им смелостью. Возьми товарища Пашека: тащил на спине в рюкзаке пятнадцать килограммов динамита из Пржибрама до убежища, а это несколько часов пути. Знаешь, какую еще проблему нам надо решить в будущем? — продолжал Вашек. Многие бегут из Германии. Бежит много военнопленных. Люди прячутся: одни у родственников, другие где придется. В лесах скапливаются люди. Это очень серьезный вопрос. Необходимо поддержать этих людей и найти им прочную базу в партизанских отрядах.

— Конечно, это наш долг.

Я проинформировал Вашека о своей беседе с товарищем Молаком после Пленума Центрального Комитета (решения Пленума Вашеку были известны, он на нем присутствовал) и продолжал:

— «Тотальники», бежавшие из рейха, военнопленные, могут быть полезны. Но их надо обеспечить едой. Пленных следует одеть. Это во-первых. А во-вторых, где достать оружие? Необходимо организовать действия, которые помогут вооружить эти отряды. Поговорим об этом с товарищами Молаком, Нелибой, Коштялеком, потом я посоветуюсь с челаковицкими и пражскими товарищами, а также с Пиларжом и Фрайбишом. Наш долг — обеспечить партизанское движение прочной организационной базой и установить железную дисциплину.

Могло создаться впечатление, что все обстоит благополучно. Но между тем что-то меня тревожило. Встречи с товарищами с пражских заводов, о которой я так долго хлопотал, не удалось устроить. Вероятно, мне было бы целесообразней находиться в Праге, где я мог бы скорей с ними встретиться. Тревожило и другое: Бероун был небольшой городок, и многие его жители знали меня по прежней деятельности в Кралове Дворже, Бероуне, Горжовицком районе. Куда бы я ни шел, всюду встречался со знакомыми людьми.

Трудно было обходить их, не обмолвившись словом. Каждая встреча рождала множество неожиданных вопросов, которые нередко ставили меня в сложное положение.

С одной стороны, было хорошо, что люди знали меня. У таких людей пользуешься доверием, они могут для тебя что-то сделать. Но с другой — плохо. Рождались и ползли слухи: «Ты видел такого-то? Это тот-то и тот-то. Что он тут делает?» А много ли надо, чтобы уши осведомителя перехватили подобный разговор?

Наконец, и квартира моя не соответствовала правилам конспирации. Жил я у В. Курки, а он тоже выполнял ответственное задание. Стало быть, мы друг друга ставили под удар. Все это было плохо.

Хотя меня постоянно убеждали, что опасаться нечего, мне казалось, что безопасность руководящих товарищей, и в первую очередь товарища Молака, обеспечена недостаточно. Я твердо решил выехать в Прагу как можно скорее и настаивать на том, чтобы Центральный Комитет перевели в другое место. Короче, выполнить то, о чем мы ранее договорились.

По этому поводу у нас вновь состоялся разговор с товарищем Молаком. Он соглашался со мной, что не следует находиться всем вместе, но был убежден, что пока опасность не грозит. Тревожные сигналы не заставили себя долго ждать. Гестапо произвело обыск в доме, где заседал Центральный Комитет. Фашисты ушли ни с чем: дом был пуст, но в нем время от времени ночевали товарищи Вотруба и Выдра.

Я тут же связался с Й. Молаком и опять настоятельно просил его сделать соответствующие выводы. В любом случае мы должны считать обыск серьезным предостережением. Если гестапо и не напало еще на наш след, то может его нащупать теперь. По моему мнению, следовало срочно принять меры, о которых мы договорились.

Товарищи согласились со мной, но считали, что у нас есть еще время для того, чтобы подготовить перемещение ЦК в другое место.

Однако дали себя знать новые подозрительные обстоятельства.

Мы упорно старались смонтировать рацию и наладить связь с Москвой. Но пока нам не удавалось добыть некоторые необходимые детали. Наконец удалось связаться в Раковнике с рабочим глоубетинской «Электры». Он обещал челаковицким товарищам достать нужные материалы или, если мы согласимся, смонтировать для нас рацию.

Пиларж сообщил нам, что договорился о встрече в Раковнике. Но на встречу в Раковник никто не поехал. Позднее нам стало известно, что вокзал в назначенный день оцепили гестаповцы.

От кого же гестапо получило эти сведения? Кто об этом знал? Молак, Вашек, Пиларж, Эда и я. Проанализировав обстоятельства и придя к выводу, что от этих товарищей гестапо не могло получить сведения, мы поручили Пиларжу разузнать подробности раковницких событий.

Почти одновременно мы узнали, что усилен так называемый «хозяйственный контроль» в Бероуне. Кроме того, в городе появилось много подозрительных личностей. В одном месте тебя встречает мотоциклист и расспрашивает, как проехать туда-то и туда, в другом, как будто случайно, попадаются на твоем пути незнакомые люди. И так везде: и у вокзала, и на берегу Бероунки.

Мы оказались в чрезвычайно трудном положении.

Взвесив все обстоятельства, я уже категорически потребовал выполнения решения пленума. Больше всего я настаивал на тщательном анализе причин ареста товарища Матейки, обыска дома и операции на вокзале в Раковнике.

Теперь я был твердо уверен, что товарищу Молаку необходимо немедленно сменить место жительства, товарищам Выдре и Коштялеку уйти в подполье, Карелу уехать в Пардубицкий район, а Эде поехать со мной в Прагу. Мне было ясно, что Бероун уже нельзя использовать как центр для нашей деятельности.

Мою точку зрения товарищи не разделяли.

Однако вновь поступил настораживающий сигнал. Приехала товарищ Файманова и рассказала, что ей удалось наладить связь в Праге с чешским агентом гестапо, который выразил желание сотрудничать с нами. Он передал ей, что гестапо в Бероуне напало на следы ЦК и хочет в ближайшее время ликвидировать его. Необходимо немедленно покинуть Бероун. Товарищ Файманова обещала меня познакомить с ним, как только я приеду в Прагу. Было бы очень полезно вступить в контакт с таким человеком. Он стал бы информировать нас о всех акциях, которые готовит против нас гестапо. «Ему можно доверять. Он произвел на меня хорошее впечатление», — твердила Милада.

Она настоятельно требовала, чтобы я и товарищ Молак немедленно покинули Бероун. Это было в субботу. Й. Молака в Бероуне не было, он находился где-то в Горжовицком районе. Мы не знали, когда он вернется: не то в субботу, не то в воскресенье. Поэтому я решил выехать с Файмановой в Прагу в этот же день. Договорились с товарищем Куркой, что по возвращении товарища Молака в Бероун он организует его отъезд в Прагу, а в понедельник мы будем ждать его в Хухли, заранее подготовив для него квартиру.

Но товарищ Молак в понедельник не приехал. Файманова вновь выехала в Бероун и предупредила товарищей об опасности. Они заверили ее, что делают все для того, чтобы в самое ближайшее время выехать из Бероуна. Файманова требовала немедленного выезда Й. Молака. Но тот ответил, что не сможет выехать до тех пор, пока не приведет все дела в порядок и не переправит всех из Бероуна.

Меня Милада вначале устроила в Бржевнове. В ту пору я простудился, сильно кашлял и меня трудно было скрывать, а это угрожало не только мне, но и семье, в которой я жил. Милада подыскала мне другую квартиру — у Бенишков в Богницах. Их домик был крайним на правом берегу Влтавы, идеальное укрытие с несколькими выходами.

Бенишки оказались превосходными людьми. Патриотами не на словах, а на деле. Оба, Карел и Светла Амортова, были людьми творческими, актерами.

Газету партии плзеньскую «Правду» и листовки печатал отец Карела, и поэтому Карел знал, каким преследованиям подвергается и с какими финансовыми затруднениями сталкивается партия при издании газеты и листовок. В тяжелую пору оккупации он отдавал партии все свои знания и средства. Такими же были его жена Светла и ее мать товарищ Амортова. За антифашистские настроения Карела Бенишко уволили из Виноградского театра.

Нас одолевала одна забота: как можно скорее переправить Й. Молака в Прагу. Милада выяснила, что в домике под Бржезовом гестапо вновь произвело обыск — безуспешный, но служивший сигналом об опасности.

Я послал Фиалу, а затем Миладу привезти Й. Молака. Но он опять не приехал, а дал Миладе честное слово прибыть в Прагу в среду. В среду Милада опять ждала его в Хухли, но Молак не приехал ни дневным, ни вечерним поездом.

Милада возвратилась расстроенная. Почему он опять не приехал? Что его задержало? Как быть?

Я успокоил ее, и мы решили послать утром в Бероун Вашека Курку. Но на квартире Курки нам сказали, что он в понедельник вечером выехал в Бероун и до сих пор не возвращался.

Тогда мы решили послать в Бероун Фрайбиша, с тем чтобы он выяснил всю обстановку, а к вечеру вернулся.

Я поехал на свою старую квартиру к Шнейдерам.

После обеда пришел очень расстроенный Эда.

— Что случилось?

— Молак убит, в Бероуне массовые аресты, Коштялеку, Карелу и мне удалось бежать.

К вечеру то же сообщение принесла и Милада от товарищей из «Вчелы». Молак убит, арестованы Выдра и его жена, некоторые товарищи и из «Вчелы»: Арнольд, страдоницкий староста Томса, Вотруба и другие. Аресты продолжаются.

Это сообщение ошеломило нас.

В период, когда партия полностью консолидировалась и подготовилась к наступлению, — и такой удар. Опять разрушена вся система связей, все нужно начинать сначала.



ПОДПОЛЬНЫЙ ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ ЗАСЕДАЕТ | Прыжок во тьму | ВОЮЕМ НА НЕСКОЛЬКИХ ФРОНТАХ