home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



СЛЕДЫ ВЕДУТ В БЕРОУН

Мы нашли прочную точку опоры.

Однако на меня свалилась новая забота: из Остравы приехал Эда и нужно было обеспечить его жильем. Несколько дней он оставался у Шнейдера, а я ушел в Жижков на новую квартиру. Вскоре мы нашли ему жилье.

О Кареле до сих пор ничего не было известно. Что с ним, где он? Когда мы расставались в Польше, я советовал ему ехать в Пардубицы. Карел согласился с моими доводами, но я чувствовал, что он так и не решил, ехать ли ему в Кладно или в Пардубицы.

Я упорно разыскивал товарища Плишека. Этот кладовщик, проработавший много лет во «Вчеле», в период руководства Зики был инструктором Челаковицкого района. Даже в пору ожесточенных преследований гестапо он не утратил своих связей с членами партии в районе. Они строго соблюдали правила конспирации, и волна арестов их не коснулась. Плишек поддерживал связь с товарищем Нелибой, работавшим в Горжовицком и Пржибрамском районах.

Увидя в магазине Плишека, я договорился с ним о новой встрече, на которую он обещал привести товарища Достала, работавшего у «Вольмана» в Челаковицах, и товарища Флейшнера — рабочего вршовицкой «Эты»[12].

В воскресенье утром мы встретились — Плишек, Достал, Флейшнер и я — в крчском лесу. Сюда люди приходили подышать свежим воздухом, поэтому наше появление здесь в воскресное утро не вызывало подозрения. Мы могли посидеть и поговорить. Это свидание явилось для меня важным событием, так как могло заложить основу нашей организации. Я многое передумал: как встретят меня товарищи, будут ли доверять мне. Товарища Плишека я знал еще издавна, но с Досталом и Флейшнером встречался впервые. Меня буквально забросали вопросами, в основном о международном, положении: «Когда будет конец войне, почему до сих пор не открыт второй фронт? Не скрывается ли за постоянным оттягиванием открытия второго фронта какая-то хитрость союзников? Люди не очень верят западным союзникам. Да и фашисты всюду распускают слухи, что, мол, американцы и англичане сговариваются с ними против Советов».

Вопросы так и сыпались: «Действительно ли Советский Союз так силен, что сможет разбить Гитлера и повести наступление на Берлин, или же он остановится на границах Румынии, Карпат и Польши? Когда Советский Союз перейдет в наступление? Немцы говорят о подготовке нового наступления против Советов.

А что Бенеш, каковы его планы?»

Я ожидал подобные вопросы, и все же ответить на них было нелегко. Я рассказал товарищам о силе СССР. Прежде чем выехать из Москвы, говорил я, мне посчастливилось посмотреть захватывающий фильм о Сталинградской битве. В фильме запечатлен не только великий героизм советских людей, сражавшихся за каждый камень, за каждый дом, но и показано, как Красная Армия, готовясь к мощному контрнаступлению, стягивала свои людские и материальные резервы. Сокрушительный разгром фашистской армии под Сталинградом означает, что конец войны — это теперь лишь вопрос времени. В самое ближайшее время советские войска перейдут в наступление. Однако нужно считаться с тем, что война продолжается, и готовиться к суровой борьбе как на фронте, так и в тылу врага.

Наступление советских армий также будет зависеть и от того, когда и где будет открыт второй фронт. Было бы иллюзией думать, что союзники раньше времени откроют его, помогут ускорить поражение Гитлера. Они заинтересованы в том, чтобы Красная Армия была как можно больше обескровлена. Это дало бы им возможность после разгрома фашистской Германии силой решать судьбы Европы и всего мира. Следует помнить о том, что союзники отстаивают прежде всего свои интересы. Однако победоносного наступления Красной Армии ничем не удержать. Сила ее уже такова, что она один на один разгромит врага и будет продолжать свое победоносное наступление до тех пор, пока не овладеет логовом фашизма — Берлином.

Продвижение советских войск будет также зависеть от того, откроют или нет союзники второй фронт. Думаю, что это произойдет только тогда, когда они захотят встать на пути Красной Армии, чтобы помешать ее продвижению на Запад, — во Францию, Бельгию, Голландию и другие страны.

Не хочу быть провидцем, но полагаю, что второй фронт будет открыт не в помощь Советскому Союзу, а как заградительный заслон от него. Империалисты боятся, что волна просоветских симпатий охватит капиталистические страны западной Европы. Нам надо видеть, против кого в данное время должен быть направлен главный удар. И так же, как в нынешней обстановке, нельзя ставить на одну доску Гитлера и западных союзников, нельзя отождествлять и гаховцев с Бенешем. Нам необходимо создать широкий народный фронт, стать плечом к плечу с людьми, упорно борющимися против фашизма, а стало быть, и с теми, кто еще верит Бенешу и считает его политику справедливой. Но в ходе этой борьбы мы должны уметь убеждать людей в порочности бенешевской выжидательной политики, в ее пагубности.

Какой социальный строй будет у нас после войны — решит народ, когда прогонит оккупантов с нашей земли. И прежде всего этот вопрос будет решать рабочий класс. Теперь почти всем ясно, что он отстаивает народные интересы, что он больше всех проливает кровь в борьбе с гитлеровским фашизмом. Но есть еще и партия, которая будет отстаивать не только интересы рабочего класса, но и всех трудящихся. Она сделает все для того, чтобы не повторились события 1918–1920 годов, чтобы наш путь лежал к социализму. Наша задача сегодня такова: усилить боевые действия в тылу врага, шире развернуть партизанское движение и помочь тем самым Красной Армии изгнать фашистов из Чехословакии. По желанию товарищей я стал рассказывать им о героизме советского народа, о его партизанах и армии, о своем глубоком убеждении, что Советский Союз и его народ принесут в этой борьбе свободу угнетенным народам, а это значит и нам. Поэтому нельзя, как говорил товарищ Готвальд, ждать, сложа руки, когда придет Красная Армия; в интересах нашего народа как можно скорее развернуть партизанскую войну.

Потом стал задавать товарищам вопросы я. Прежде всего, мне хотелось знать, какая обстановка сложилась на заводах.

Товарищи рассказали, что фашисты постоянно требуют повышения производительности труда, ради этой цели прибегают к арестам и телесным наказаниям. Рабочих посылают на работу в Германию или на строительство оборонительных укреплений. Движение сопротивления среди людей ширится, но, к сожалению, пока еще достаточно и таких, которые боятся, колеблются. Вместо борьбы предпочитают политику пассивного сопротивления. Организовать открытую борьбу против тотальной мобилизации до сих пор не удалось.

— И все же движение Сопротивления намного активнее, чем это кажется на первый взгляд, — заметил я.

Товарищи со мной согласились. Пассивное сопротивление на заводах — весьма активная и действенная форма борьбы против фашистов. Производительность труда падает, и немцы тут бессильны. Гестапо следит за рабочими, но не может уличить их в саботаже. Рабочим свойствен также здоровый оптимизм. Об одном они только думают: хватит ли у Красной Армии сил, чтобы сокрушить фашистов. Ведь фронт еще очень далеко, почти у самой Москвы.

Я спросил товарищей, кто руководит их работой, знают ли они что-нибудь о Центральном Комитете партии. К сожалению, после разгрома ЦК, возглавляемого Зикой, им ничего не было известно о создании нового ЦК. Сами они руководствовались указаниями Заграничного бюро ЦК КПЧ по московскому радио. Мы договорились встретиться еще раз. Товарищи обещали на будущую встречу пригласить новых товарищей.

Одновременно я условился встретиться с товарищами Флейшнером и Досталом и поговорить с ними об их работе на заводах.

Я спрашивал себя, удастся ли нам снова развернуть движение в таком масштабе, чтобы выполнить задание?

После встречи в крчском лесу наступили дни, насыщенные событиями. Товарищ Достал дал мне возможность встретиться с челаковицкими товарищами и через них наладить связь с целым рядом партийных ячеек пражских заводов.

Тонда организовал мне встречу с товарищем Антонином Гавелкой, работавшим в то время на «Колбенке». Товарищ Гавелка познакомил меня с общей обстановкой на заводе и рассказал, как там работает партийная группа, в которую входит более девяноста членов партии. Эта группа делилась на тройки.

— Как! — удивился я. — В пору жесточайшего террора на «Колбенке» существует партийная группа из девяноста человек?

Связи с партийным руководством они не имели. Да и сам Гавелка не мог сказать, существует ли такое руководство. По его мнению, оно существует, так как время от времени он достает «Руде право».

Следующее отрадное сообщение я получил от старого члена партии товарища Лукавского, который работал на «Электрических предприятиях — Прага». Я встретился с ним в Смихове во время одной из своих прогулок по городу. Всегда улыбающийся, жизнерадостный Лукавский буквально был нафарширован анекдотами и непрерывно рассказывал их, когда характеризовал наших врагов и так называемых «друзей из Лондона». Он до глубины души ненавидел фашизм и гордился своими трамвайщиками.

— Хотя наша организация понесла большой урон, — говорил он, — мы при любых обстоятельствах находим новых людей. Работают они хорошо. Связи с центром не имеем, но «Руде право» достаем и в работе руководствуемся указаниями Заграничного бюро ЦК КПЧ по московскому радио. Пражские трамвайщики резко изменили свои взгляды. Мюнхен показал им, за кем правда. Но люди все еще пребывают в состоянии подавленности: до сих пор жива в их памяти расправа после убийства Гейдриха. Однако после Сталинградской битвы они немного повеселели, победа Красной Армии их окрылила. Они стали верить. И вера эта дает им силы для дальнейшей борьбы против фашизма.

Мы договорились с товарищем Лукавским встретиться еще раз и обсудить дальнейшие действия трамвайщиков. А пока их главная задача — парализовать движение уличного транспорта, в основном в часы пик, когда люди едут на работу.

Немногие понимали, что значило запаздывание трамваев на час, на два, а иногда и больше. Тысячи и тысячи рабочих и служащих в результате этого увольнялись с работы. Кроме трамвайщиков диверсии устраивали рабочие электростанций. В результате повреждения сети многие заводы на несколько часов прекращали работу. Энергетики делали это так ловко, что для гестапо такие аварии оставались загадкой. Неделя за неделей, месяц за месяцем, во все годы оккупации они наносили ощутимый ущерб военной экономике. Несмотря на неистовый террор гестапо и всей фашистской машины, сила народного сопротивления не ослабевала. По мнению гестапо, партия после убийства Гейдриха была разгромлена. Но я находил уже не первую партийную организацию жизнедеятельной. Это открытие было для меня весьма ценным, так как демонстрировало силу и влияние партии, способность отдельных ячеек самостоятельно решать вопросы организационной и политической работы.

Вскоре по инициативе товарища Флейшнера с «Эты» мне устроили встречу с товарищем Матушеком с «Вальтровки». В прошлом там происходили ожесточенные схватки между рабочими и управляющим «Вальтровки». Этот пан до смерти ненавидел коммунистов.

Всеобщая забастовка 1932 года, когда администрация завода вызвала жандармов для усмирения рабочих, еще более обострила обстановку. Рабочие «Вальтровки» не склонили головы и победили. Не склонили они головы и перед немецким фашизмом.

Товарищ Матушек рассказал мне о забастовке 1942 года, когда каждый двенадцатый рабочий был арестован и казнен. Фашисты хотели запугать вальтровцев и других пражских рабочих. Не вышло. Многие рабочие были казнены и замучены, но растущее сопротивление вынудило гитлеровцев сократить репрессии и массовые аресты. Забастовка и покушение на Гейдриха оставили глубокий след в сознании рабочих.

Мы с Матушеком решили создавать на заводах вооруженные группы рабочих, которые станут организаторами саботажа и диверсионных актов. Нужно было любыми способами тормозить выпуск промышленной продукции, чтобы наносить ущерб военной машине гитлеровской Германии. «Вальтровка» выпускала авиационные моторы, и каждый бракованный или в срок не сданный мотор имел значение. Я посоветовал Матушеку наладить прочную связь между боевыми группами, чтобы весь завод был охвачен единой организационной сетью. Уходя, Матушек обещал обо всем этом подумать и посоветоваться с товарищами.


Квартиры, квартиры… Это было вечной проблемой. Но можно ли удивляться тому, что люди неохотно предоставляли кров незнакомым? Ведь у них не было никакой гарантии, что кто-нибудь из соседей не обратит внимания на нового «съемщика» и не сообщит об этом блокляйтеру. А за укрывательство гестапо карало смертной казнью. Поэтому мы очень ценили людей, которые, заранее зная, что их ожидает, не отказывали нам в жилье.

Но речь шла не только об убежище. Нужно было где-то писать, печатать, где-то разместить печатные станки, хранить бумагу и прочие необходимые материалы. Для этого требовалась прочная база.

В большинстве случаев мы имели дело с настоящими патриотами, которые, вступив в борьбу, отдавали ей все, а нередко и жизнь. Но встречались и такие, которые могли помочь нам, но не хотели. Приходилось сталкиваться и с «героями»: они желали нам успехов в борьбе и… отправляли ночевать в лес. Там, мол, нам будет безопаснее. К счастью, такие встречались редко.


О том, как трудно было встречаться вне дома, свидетельствует случай, который произошел со мной, когда я отправился на очередное свидание с товарищем Матушеком. Мы договорились с ним встретиться на Девичьих холмах. Стояло воскресное утро. Небо было иссиня-голубым, вокруг — тишина. Я обдумывал предстоящую беседу. Вдруг навстречу мне вывернулся полевой патруль. Я сделал вид, что не обращаю на него внимания. Но патруль остановил меня. Что, мол, мне надо так рано в поле? Куда иду, зачем? Стараясь скрыть свою растерянность, я сделал удивленное лицо и ответил:

— Иду к Прокопу на прогулку.

Патрульные поверили мне, я мог идти дальше. И все же они проводили меня до самого Прокопа.

В тот день все окончилось благополучно.

В другой раз мне пришлось спасаться бегством, чтобы избежать проверки документов.


Нельзя забыть о той большой, неоценимой помощи, которую оказала партии в те мрачные времена пражская «Вчела».

Работники бывшей «Вчелы», «вчелаки», помогавшие нам в годы первой республики, теперь включились в борьбу против фашизма. Тут сказывалось многолетнее, проводимое в партийном духе, воспитание членов «Вчелы». Они организовывали помощь тем, кто подвергался преследованиям, контролеры выполняли роль связных, кладовщики, как правило, снабжали продуктами питания и продовольственными карточками. Вскоре мне удалось с ними связаться.

На товарища Мейкснера, как я позднее узнал от Йозефа Молака, возлагалась задача обеспечить одеждой членов I и II подпольного ЦК КПЧ. Вместе с Мейкснером в движении сопротивления работали и другие товарищи из «Вчелы», такие, как Кулда, Плишек, Пайскр, Соукуп, Коловецкий. Многие из них позднее были казнены или брошены в концентрационные лагеря.


Эда нуждался в инструментах и необходимых деталях для радиостанции. Несмотря на неимоверные трудности мы кое-что раздобыли. А без техники, без листовок мы не могли активно вмешиваться в события и призывать людей к борьбе.

Гитлеровцы, пользуясь тем, что второй фронт еще не был открыт, старались укрепить свой тыл. С присущей им жестокостью они проводили тотальную мобилизацию, посылая на рабский труд в Германию все больше и больше людей, в основном рабочих и молодежь, но также служащих и ремесленников. Мелкие предприятия и мастерские закрывали, а их владельцев отправляли на работу в Германию или в принудительном порядке заставляли работать на фабриках.

Летом 1943 года гитлеровцы приступили к строительству обширных военных полигонов в центральной части Чехии, выселяя крестьян с обжитых мест. Многие деревни опустели. На дорогах стали появляться надписи: «Вход запрещен, за нарушение смерть!» Крестьяне вели борьбу с оккупантами. Однако их сопротивление носило стихийный характер, они не верили в свои силы.

Помимо страха перед репрессиями для этого были и другие причины, прежде всего — влияние бенешевской пропаганды. Бенеш не пользовался среди крестьян популярностью, но призывы лондонской эмиграции: «Ждите, мы вас освободим!» и «Запад исправит свою ошибку» доходили до их слуха. Лондон спекулировал на интересах одиночек, призывая их переждать, не предпринимать активных действий. Обыватели не понимали, что «гуманистические» призывы из Лондона не имеют ничего общего с борьбой народа против фашизма, что в них отражено стремление изменить характер освободительной борьбы в пользу буржуазии.

Нельзя, конечно, сказать, что все люди, ожидавшие, когда «придет время», примирились с фашизмом. Отнюдь нет! Большинство из них ненавидело его. Но они не могли понять, что «протекторат» нельзя как-нибудь «переждать», что слов недостаточно, когда время требует действий.

Боевое настроение было у молодежи и студентов. События, развернувшиеся после 17 ноября 1939 года, когда были закрыты высшие учебные заведения, показали им, что фашисты — их смертельные и беспощадные враги. Для большинства студентов новыми университетами стали концлагеря, которые рано или поздно привели их в нашу партию. Мы не собирались делать поспешных выводов, но, бесспорно, из студентов вырастали деятели антифашистского сопротивления, новые функционеры партии, которые шли на смену арестованным и казненным товарищам.

Шаг за шагом создавали мы актив молодежи, укрепляли связи с ним. Организации начали работать.

Как-то в беседе с товарищем Коловецким зашла речь о товарище Шефрне, которого я хорошо знал еще с довоенных лет. Шефрна работал на вокзале в Бубнах. Я попросил Коловецкого организовать встречу с ним.

Мы встретились. Шефрна рассказал мне, что партийная организация на бубненском вокзале не прекращала работы с самого начала оккупации. Раньше ее возглавляли товарищи Полка и Карел Местек, но их обоих арестовали (впоследствии Полку казнили в Освенциме).

Мы обсудили вопросы будущей работы среди железнодорожников. В основном они касались действий, препятствовавших перевозкам, особенно — на фронт. Акции саботажа в тот период проводились повсеместно. Железнодорожники сыпали песок в шарикоподшипники, перерезали соединительные шланги между вагонами, а порой парализовывали всю работу на станции. Нередко замирало движение не только в Бубнах, но и на товарных станциях в Либне, в Высочанах, в Нимбурке, Ческе-Тржебове. Железнодорожники наклеивали на вагоны ложные этикетки. Так, например, на вагон, которому следовало ехать в Пардубицы, наклеивали маркировку, указывавшую противоположное направление. В результате составы переформировывали, и вагоны, которых ждали, например, в Остраве, прицепляли к поезду, следовавшему по маршруту Подмоклы — Дечин, и они отбывали в Германию. Случалось, что вагоны или весь состав, следовавший на восток, вновь уходил в Германию, в Австрию или куда-нибудь еще, только не к месту назначения. Иногда проходили месяцы, прежде чем «заблудившиеся» вагоны отыскивали и выясняли, куда, собственно, они должны направляться.

Шефрна был связан с Пойером, тоже железнодорожником, в прошлом работавшим в Усти на химическом заводе. Он ездил в Усти к старым товарищам и привозил оттуда капсулы-детонаторы. Их крепили к вагонам с военными грузами, в результате чего эти вагоны спустя какое-то время взрывались. Часто возникали пожары товарных составов. Однажды пожар возник в поезде, доставлявшем на фронт размонтированные самолеты. Для борьбы с пожаром привлекли железнодорожников, и они гасили его так «усердно», что все превратили в пепел.

Однажды товарищи Шефрна и Станислав Влчк сопровождали транспорт с заключенными до Терезина. Среди заключенных находились и русские военнопленные.

— Мы помогали русским чем могли, — рассказывал Шефрна. — Их набивали в вагоны, как сельдей в бочку, окна вагонов наглухо закрывали. Нам приходилось по нескольку раз проходить вдоль вагонов, прежде чем удавалось передать заключенным еду или воду. Открывали мы и заколоченные окна. Когда немцы обращали на это внимание и приказывали окна заделать, мы заявляли, что рамы перекосились и нужно отцепить вагон для ремонта. Немцев это, разумеется, не устраивало, и им ничего не оставалось, как разрешить оставить окна открытыми. Таким образом мы могли передавать заключенным продукты, одежду и другие вещи…

Мне лично товарищ Шефрна очень помог. Он снабдил меня формой и документами железнодорожника, что давало возможность свободно передвигаться, а главное без всяких опасений ездить в поездах.

С каждым новым днем мы убеждались в том, что движение Сопротивления живет и крепнет.

Удобную базу для нашей деятельности мы нашли в Челаковицах. С челаковицкими товарищами удалось войти в тесный контакт, и работа начала развертываться благополучно. Поначалу они проявляли осторожность. На одну из наших встреч они пригласили товарища Бедржиха Штястного. Это принесло большую пользу. Товарищ Штястный хорошо меня знал, и его отношение ко мне не могло не оказать влияния на челаковицких товарищей.

Мое внимание привлек молодой интеллигентный рабочий — товарищ Ирушек. Говорил он обдуманно и энергично. Ему были присущи инициатива и хорошие организаторские способности. Ирушек рассказал, что связался с парашютистами из Лондона, которые, по его словам, получили особое задание от Бенеша и Ингры[13].

Я посоветовал Ирушеку сотрудничать с западными парашютистами, но не сообщать ничего конкретного о нашей организации, ни в коем случае не давать ни адресов, ни списков наших людей. Такие меры предосторожности были необходимы.

Я разъяснял товарищам линию партии, осуждавшую выжидательную тактику Лондона. ЦК КПЧ считал, что от пассивного сопротивления необходимо перейти к активной борьбе, создавать боевые группы и тем самым помогать наступлению Красной Армии на Запад. Нужно было не давать возможности фашистам использовать нашу индустрию, ресурсы нашей страны. Нужно было усилить борьбу против тотальной мобилизации и против выселения крестьян с их земли.

Мне задавали вопросы о Красной Армии, о Советском Союзе, о том, что делают наши товарищи: Готвальд, Шверма и другие. Эта тема была неисчерпаема. Я рассказывал о Советском Союзе, о героизме Ленинграда, о партизанах…

Прошло почти четыре недели с того дня, как мы приехали в Прагу. Сфера нашей деятельности значительно расширилась. У нас уже была налажена связь с целым рядом пражских и других заводов: «Колбенкой», иноницкой и косиржской «Вальтровкой», «Рингоффером», смиховской «Шкодовкой», вршовицкой «Этой», «Электрическими предприятиями — Прага», с железнодорожным вокзалом в Бубнах, челаковицким «Вольманом», пардубицким «Семтином». Связались с подпольщиками Пардубице, Находа, Градца-Кралове, Врхлаби, Раковника и Клатовска. Назначили инструкторами: Ирушека, Достала, Шефрны, Матушека, Плишека, Штястного. Наладили связь с Москвой через Остраву и Польшу, но пользовались ею только в крайних случаях. В то же время не прекращалась работа по монтажу нашей радиостанции, с нетерпением ждали мы, когда Эда получит возможность отправить первое прямое сообщение в Москву.

Пришло время переходить к активной борьбе с оккупантами. Мы рассчитывали создать пять — десять боевых баз, которые стали бы в будущем опорой для партизанского движения. Создавать диверсионные группы мы рассчитывали с помощью челаковицких товарищей, обладавших практическим опытом. Выполнение этой задачи мы возложили на товарища Рудиша.

Договорились, что поначалу эти группы в интересах мобильности будут небольшими: из пяти — шести человек.

К созданию партизанских баз в лесах мы решили приступить позднее. Товарищ Плишек должен был связать нас с товарищем Нелибой, группа которого действовала в Брдских лесах.

Точки зрения отдельных товарищей на партизанское движение расходились. Депрессию после убийства Гейдриха пока еще не удавалось преодолеть.

Но были уже первые признаки деятельности подпольного Центрального Комитета партии. Нам стало известно, что Карел, о котором до сих пор мы не имели известий, находился в Кладно, а оттуда перебрался в Бероун, где наладил связь с товарищем Молаком[14]. Он просил передать, чтобы я приехал в Страдоницы. Тонда тоже получил сообщение от товарища Мейкснера, что тот устроит нам встречу с товарищем Молаком.

Сообщили об этом челаковицким товарищам. Вместе с Ирушеком, Досталом и Плишеком решили: установить связь с Центральным Комитетом.



ПОИСКИ | Прыжок во тьму | ВСТРЕЧА С ЧЛЕНАМИ III ПОДПОЛЬНОГО ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА