home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ПОИСКИ

У товарища Шнейдера в общей сложности я прожил несколько месяцев. Когда из гастрольной поездки вернулась его жена, забот у нас поубавилось, так как домашнее хозяйство попало в женские руки. Со Шнейдеровой я тоже был знаком еще до войны.

Новые впечатления и события так и сыпались на меня. Самым важным для нас сейчас было прочно обосноваться, отыскать настоящую базу. Мы обрели под ногами твердую почву и могли приступить к работе.

Эда до сих пор находится в Остраве, но о Кареле мы не имели никаких сведений. Это тревожило и беспокоило нас. Еще в Польше мы предположили, что может возникнуть ситуация, при которой нам придется работать каждому на свой риск, каждому на своем участке, а потому решили время от времени встречаться в определенном месте. Однако Карел там не появлялся.

Не прибывали и связные. Но обстановка вынуждала нас работать быстрее и налаживать контакты с людьми. Необходимо было найти новых сотрудников, расширить круг нашей деятельности, иначе нам трудно было приступить к делу.

Сведений о Центральном Комитете партии мы не имели, поэтому решили работать самостоятельно: налаживать связь с существующими организациями, обновлять и создавать новые. Если их работой руководит Центральный Комитет, значит, мы обнаружим его. Решили опираться на тех, кто работает, имеет возможность свободно передвигаться.

Чтобы заложить прочные основы, нам необходимо было использовать весь опыт и знания подпольной работы нашей партии и других братских партий в довоенные годы. Для нас, попавших в кошмарную среду оккупационного режима из социалистической страны, — все это было весьма затруднительно.

Мы постоянно должны были помнить, что теперь нам противостоит беспощадный враг — фашизм — со всем его аппаратом, включая гестапо. Враг, пользующийся в борьбе зверскими методами, прилагающий все усилия к тому, чтобы уничтожить партию.

Для успешной работы необходим пропагандистский материал. Его нужно где-то разработать, нужно апробировать. Нужно, чтобы этот материал не был случаен, а основывался на определенной методике. А для этого нам нужны помещения для технической работы со всем необходимым оборудованием, квартиры для размещения тех товарищей, которые прибудут на какое-то время с определенным заданием; нужно обеспечить возможность слушать московское и лондонское радио и застенографировать эти передачи, чтобы иметь под рукой подлинные сообщения. В нашу задачу входило создание радиостанции и связь с Москвой.

Поскольку до сих пор мы ничего не знали о существовании Центрального Комитета и издании «Руде право», то нам предстояло обеспечить выпуск этой газеты, а для этого нужно было раздобыть техническое оборудование для типографии, организовать точки распространения печатной продукции и т. п.

Наряду со всеми этими задачами стояла задача организации бесперебойного снабжения подпольных работников продуктами питания, одеждой, бельем и всеми прочими необходимыми предметами.

Мне так представлялось, что Тонда возьмется за технику, я — за обновление и создание партийных организаций, Эда — за оборудование радиостанции и налаживание связи, Карел — за формирование боевых групп.


Обретенная нами крыша над головой давала возможность действовать. В первую очередь требовались новые документы, паспорта, трудовые книжки, удостоверения личности, свидетельствующие о работе на заводах, в учреждениях и т. д. Без помощи людей из полицейских и районных политических управлений, трудовых ведомств, страховых обществ мы бы их не раздобыли. Имелся, конечно, и другой путь обзавестись нужными документами — изготовить их самим. Но для этого требовалось многое, например фотоаппараты, всевозможные химикалии, которые очень трудно было приобрести, а главное — чистые бланки. Все это поручалось Тонде, все зависело от него.

С помощью товарища Шнейдера Тонда встретился с Резничковой, чрезвычайно самоотверженным и скромным членом партии. Она помогла ему достать бумагу, краски и прочее.

Теперь главное заключалось в следующем: найти сотрудников, подобрать верных людей. Из конспиративных соображений я не хотел обращаться к старым функционерам партии. Соблюдать правила конспирации при создании движения было совершенно необходимо. Но к кому обратиться? И я решил: положусь на случай. Ходил к заводам, ездил трамваем в часы пик. Прошло несколько дней, и я встретился с несколькими знакомыми. Разговорился с ними. Расспрашивал о тех или иных товарищах, кто из них жив, кто чем занимается. А затем мимоходом осведомлялся о партии и ее деятельности. Но удовлетворяющего меня ответа я так и не получил. Люди были осторожны, некоторые говорили откровенно: «Где уж там теперь что-то делать! Головой рискуешь, а тут семья!» И сами задавали вопрос: «Ну, а ты чем занимаешься?» Я отвечал: «Работаю на н-ском заводе, теперь приехал навестить сестру».

Я знал, что наладить связь с людьми, работавшими в подполье, — задача чрезвычайно трудная. Здесь нельзя быть нетерпеливым и опрометчивым.

В конце концов выдержка и терпение дали свои плоды. Во время одного из очередных обходов Праги неподалеку от управления «Братства» на нынешнем Революционном проспекте я повстречал товарища Кулду из Высочан. Он шел с двумя незнакомыми мне людьми. Проходя мимо него, я умышленно слегка толкнул его и извинился. Он посмотрел на меня, я — на него и мы разошлись. Пройдя несколько шагов, я остановился и стал ждать. Вскоре товарищ Кулда простился со своими приятелями и возвратился ко мне.

— Что ты тут делаешь? Где обитаешь? — спросил он меня.

— Живу здесь у сестры, — ответил я.

Он оглядел меня.

— Я думал, что ты в Советском Союзе. Тебе известно, что твой брат арестован? Прошел слух, что он укрывал тебя.

Эта новость потрясла меня.

В завязавшейся беседе на мой вопрос, где он работает, Кулда ответил, что служит в «Братстве», куда теперь, мол, перешло большинство «вчелаков», однако руководящие посты занимают бывшие социал-демократы.

Потом Кулда спросил меня напрямик:

— Ведь ты все-таки был за границей?

— Ладно, буду с тобой откровенен: я приехал из Москвы. Мне поручено установить связь с партией или восстановить ее деятельность. Тебе известно что-нибудь о ней, о Центральном Комитете?

— Известно, но немного. Отдельные организации работают, но самостоятельно, это я знаю.

— А что с товарищем Мейкснером?

— Перешел с «Вчелой» в «Братство». Какую-то связь имеет, что-то делает. Никто из нас, из старых «вчелаков», об этом с ним не разговаривает. Ты же знаешь, всем верить нельзя. Теперь в «Братстве» разные люди, и при малейшей оплошности может возникнуть подозрение. Мы с ним не встречаемся, поэтому он и цел. Тебе ведь известно, что гестапо охотится за коммунистами.

— Не можешь ли ты мне организовать с ним встречу?

— Могу, но не рекомендую. Это было бы небезопасно и для тебя, и для него. Попытаюсь организовать тебе другую встречу, безопасную. Встретимся через два дня.

В назначенный день — это было в конце мая — я пришел на свидание минута в минуту. Еще не было произнесено ни слова, но я уже знал, что все складывается хорошо. Мой старый товарищ Кулда сообщил мне, что можно встретиться с товарищем Плишеком, кладовщиком «Братства» в Жижкове, и с товарищем Пайскром из Кладно. Кроме того, он дал мне адреса нескольких других кладовщиков «Братства», которые будут снабжать нас продовольственными карточками. На душе у меня просветлело.

Изложив все это, Кулда добавил, что нашел для меня резервную квартиру у товарища Ружичковой в Жижкове.

Я не выразил Кулде своей радости. Мы только пристально посмотрели друг на друга.

— А что ты делал после ухода из Кладно? — вернулся Кулда к прерванному разговору.

Я коротко изложил ему свою историю, основное Кулда знал.

— Был назначен инструктором по Моравии, но, как ты знаешь, события во «второй республике» развивались быстрым темпом. Берлин плел интриги с кликой Тисо, усиливал давление на чехословацкое правительство, которое ни о каком сопротивлении не помышляло, уступало и всячески хотело продемонстрировать антикоммунистический характер своих действий. 20 октября 1938 года правительство запретило деятельность коммунистической партии, 27 декабря — распустило ее. В начале 1939 года начались уже первые аресты.

В феврале 1939 года был арестован Отто Сынек, в Брно арестовали Богуслава Лаштовичку и целый ряд других товарищей.

В феврале Центральный Комитет партии собрался в Праге нелегально для обсуждения чрезвычайно серьезной ситуации. Поскольку гитлеровцы проводили политику отторжения Словакии и им удалось привлечь для достижения этой цели партию Глинки[9] во главе с Тисо, Центральный Комитет вынес решение: обсудить со словацкими товарищами, какие следует принять меры, подготовить к печати воззвание к словацкому народу.

После доклада товарища Зики об организационном состоянии партии было решено в спешном порядке закончить ее перестройку.

Одновременно были приняты меры к изданию в подполье «Руде право». Общественность должна видеть, что мы тут работаем и наш голос продолжает звучать.

8 марта снова состоялось заседание Центрального Комитета. Вновь обсуждался вопрос об опасности отторжения Словакии и вероятности оккупации земель Чехии и Моравии. Была заслушана и информация, поступившая от Юлиуса Фучика, о колебаниях в правительстве. Поначалу правительство приняло решение силой помешать отторжению Словакии, для чего послало туда кое-какие воинские части, но под давлением Берлина пошло на попятную. Фучик встречался с некоторыми пока еще легально проживавшими товарищами и представителями правительственных кругов. От них он и получал эти сообщения.

Мне поручили отыскать товарища Бацилека, который в ту пору возглавлял нелегальное руководство словацкой компартии и жил в Брно, и сообщить ему, что листовки для Словакии готовы и что их можно получить на условленном месте. Мне поручалось также обратить его внимание на позицию, занятую правительством по словацкому вопросу, и передать, что Центральный Комитет поручает ему держать самую тесную повседневную связь с Братиславой, чтобы в случае необходимости можно было организовать выступление народа против отторжения Словакии.

Задачу свою я выполнил и одновременно информировал товарища Бацилека, что угроза оккупации Чехии и Моравии возрастает, и хотя пока неизвестно, в каком масштабе (по слухам, речь идет о Брно и Остраве), но, возможно, будет оккупирована вся страна.

Как же выглядела конкретно в эти критические минуты политическая обстановка в Брно? Влияние партии заметно возрастало. Это подтверждает такой пример. В начале марта к нам обратились представители брненской группы «Сокол» с просьбой написать для них листовку ко дню рождения Т. Масарика. Притом они хотели, чтобы в листовке отразился весь новый опыт народа. По их мнению, такую листовку могли написать только коммунисты.

В Брно, так же как и в Остраве, генлейновцы[10]организовали провокационные выступления. Демонстранты требовали присоединения Брно и Остравы к Германии. На их транспарантах было написано, что это немецкие города. Они пытались представить, будто оккупация Чехии и Моравии происходит по желанию населения, которое ищет защиты у германской империи.

12 марта вновь по улицам Брно проходили колонны генлейновцев. Чешские граждане поначалу игнорировали демонстрантов, но во второй половине дня вышли на улицы с протестом против провокаций, заняли эти улицы и разогнали генлейновцев.

Согласно директивам партии, мы принимали меры и в Оломоуце, и в Годонине, и в Остраве на случай оккупации чешской территории. Обсудили создавшееся положение и пришли к решению: если немцы начнут оккупацию, немедленно отправиться на заводы и организовать забастовки протеста и демонстрацию. Мы не знали тогда, что на осуществление всех наших замыслов у нас оставалось совсем мало времени.

14 марта в полдень я выехал в Прагу. Переночевав дома в Глоубетине, я 15 марта отправился на явочную квартиру договориться о встрече с товарищами из Центрального Комитета партии.

Был пасмурный, дождливый, холодный день.

Приехав на Балабенку, я увидел, что проезд закрыт, и с ужасом наблюдал, как от Высочан двигались моторизованные немецкие части. Население встречало гитлеровцев холодно, с ненавистью. Народ вновь пережил внутреннее потрясение. Теперь он окончательно понял, что все это — последствие мюнхенского предательства. За это короткое время он еще больше ожесточился. Крепла решимость оказать сопротивление.

Поскольку многие пражские улицы были перекрыты, мне все утро не удавалось связаться с товарищами из Центрального Комитета. Встретился я с ними только во второй половине дня. Мы приступили к обсуждению обстановки, возникшей с оккупацией Чехии и Моравии и отторжением Словакии. На совещании присутствовали товарищи Уркс, Виктор Сынек, Зика, Клима и я. Как же была оценена обстановка? Несмотря на все приложенные усилия, партия не была еще готова выступить против начавшейся оккупации Чехии и Моравии и против отторжения Словакии. Было решено обратиться ко всему народу с воззванием.

Во время заседания мы получили сообщение, что уже начались массовые аресты коммунистов. Полиция тотчас же передала гестапо полицейский архив и активно участвует в этих арестах. В этот день было арестовано несколько тысяч партийных деятелей. Так хотели гитлеровцы оставить наш народ без его верных сынов — основы Сопротивления.

Одновременно гестаповцы захватили казармы, склады оружия. Оружием, предназначенным для обороны республики, воспользовался заклятый враг — немецкий фашизм.

Первые же повальные аресты коммунистов вынуждали партию срочно принять контрмеры. Нам необходимо было сохранить свои кадры, организовать переход через границы товарищам Запотоцкому, Доланскому, Клименту, Копрживе и другим.

Аресты послужили партии сигналом уйти еще глубже в подполье. Связь с коммунистами, пока еще проживающими легально, нарушилась. В силу этого партия провела перегруппировку руководящих деятелей, сменила всех инструкторов, связных и областных секретарей.

По окончании заседания 15 марта я тотчас же вернулся в Моравию и провел такую же организационную работу в моравских областях.

Вместе с тем мы помогли перейти границу на остравщине нашим товарищам и гражданам. Во время одного из таких переходов предстояло покинуть Чехословакию товарищам Запотоцкому, Клименту, Доланскому и Копрживе, однако на границе они были схвачены. Вместе с ними был арестован секретарь остравского обкома товарищ Кливар.

В связи с этим сообщением я был вызван в Прагу, и Центральный Комитет принял решение отправить меня с товарищем Виктором Сынеком в Москву с тем, чтобы информировать Заграничное бюро ЦК КПЧ о положении в стране. На мое место в Брно был послан товарищ Карол Шмидке.

Во второй половине апреля 1939 года мы с товарищем Сынеком покинули Чехословакию. Я выехал в Остраву, где товарищу Тюрбергеру поручалось обеспечить нам переход через границу. Переходили мы ее под Шеновом. Вел нас товарищ Ольдржих Бейчек, живший в Сухе, а работавший в Остраве. Поскольку тогда еще Суха и весь Тешинский район остравщины принадлежали Польше, у него был пропуск через границу.

Не доходя до границы метров пятьдесят, Бейчек остановил нас и сказал: «Я пойду вперед. Если будет тихо, значит путь свободен и можете следовать за мной. Я подожду вас. Если же на пути кто-то окажется, вступлю в разговор; тогда вы спрячьтесь и ждите, пока все не утихнет. В последнем случае я не смогу ждать вас на границе. Встретимся на окраине».

С этими словами он двинулся по шоссе к границе.

Я хорошо знал этот край еще с той поры, когда работал в Остраве секретарем. Тогда не составляло никакого труда попасть в Суху: прошел по этой дороге — и там.

Мы залегли на поляне неподалеку от дорожной канавы за кустарником. Было тихо и темно. Слышим, товарищ Бейчек заговорил. Значит, его задержали. Виктор Сынек, обладавший тонким слухом и знавший немецкий язык, услышал, как немцы спросили Бейчека, с кем он шел. Тот ответил, что идет один. «С кем разговаривал?» — «Ни с кем». Немцы не поверили: «Не лги, говори, с кем разговаривал?» Наш товарищ повторил, что идет один и ни с кем не разговаривал. Часовые осветили полянку карманными фонариками, но ничего не обнаружили: мы хорошо замаскировались, а фонарики светили недалеко.

Побранив еще какое-то время Бейчека, часовые отпустили его, но сами остались там же. Через минуту к ним подъехала автомашина, остановилась, направила рефлекторы на поляну и осветила ее. Однако и рефлекторы не нащупали нас, мы спрятались надежно. Вскоре машина уехала, а спустя какое-то время сменились и часовые. Они что-то отрапортовали друг другу и направились вдоль границы.

Мы быстро подползли к дороге, пересекли ее и метров двести бежали по поляне, пока не оказались на польской земле. Затем перешли вброд речку Луцину и вышли к Сухе — промокшие и продрогшие.

На окраине нас встретили товарищи и отвели на квартиру, где мы переоделись. Ночью полька выстирала наше белье и высушила верхнюю одежду. Однако, чтобы двинуться дальше и все подготовить, нам пришлось прожить там еще три дня. Затем нас поселили у другого товарища, который жил на втором этаже двухэтажного домика: внизу помещалось полицейское управление и комиссариат, а наверху жили мы.

В воскресенье мы выехали в Варшаву. Товарищи хорошо организовали наш отъезд. На вокзал меня отвела десятилетняя девочка. «Дяденька, сюда, дяденька, туда», — без конца говорила она. Польская полиция не очень обращала внимание на подобные сцены, так как в ту пору еще сравнительно много людей ходило сюда из Остравы к знакомым, чешский язык тут не вызывал никакого подозрения. И товарища Сынека на вокзал проводила девочка. Ожидавший нас товарищ купил нам билеты до Тешина и поехал с нами. В Тешине мы вышли, и он купил нам билеты до Кракова. Все это делалось для того, чтобы маршрут наш оставался втайне. В Кракове мы задержались, проинформировали товарищей о положении на родине, предупредив их, что еще много наших людей проследует этим маршрутом в эмиграцию. Через них они и будут получать информацию о развитии событий в Чехословакии.

Нам выдали удостоверения комитета, и на следующий день мы выехали в Варшаву и зашли в советское посольство.

Товарищи из советского посольства были уведомлены о нашем прибытии, кроме того, мы имели надежные рекомендации. В тот же день мы выехали в Советский Союз.

В поезде на польской границе проверяли документы. У Виктора Сынека пограничники обнаружили какие-то неполадки. Они долго советовались, задержать его или нет, но в конце концов решили отпустить с условием, что он не вернется в Польшу. Виктор заверил их, что никогда сюда не вернется. Тогда еще эти пограничники не знали, что очень скоро и Польшу постигнет та же участь, что и Чехословакию, что и они подвергнутся нападению фашистских бандитов, которые оккупируют их родину.

На вокзале в Негорелом нас ожидали советские товарищи из МОПР, они заботились о нас до самого отъезда в Москву.

В Москве нас тотчас же принял товарищ Кроснарж, работавший в то время в МОПР. Нас отправили в один из подмосковных санаториев. Там уже находились ряд наших товарищей и крепкая группа немецких коммунистов из Чехословакии. День ото дня прибывали все новые и новые люди.

Советские товарищи проявляли о нас неустанную заботу. Прежде всего нас всех послали на отдых и лечение и только потом устроили на работу. Многие наши люди пошли работать на заводы.

Товарищи из ЦК КПЧ предложили нам с Сынеком сделать сообщение об обстановке на родине. Сначала с нами побеседовал товарищ Грушка — представитель нашей секции в Коминтерне, затем товарищи Готвальд, Копецкий и другие.

В течение трех недель мы делали сообщения на заседаниях Исполнительного Комитета Коминтерна. Подробный отчет о событиях было поручено составить товарищу Сынеку. На заседаниях Исполнительного Комитета мне довелось встречаться с руководящими деятелями коммунистических партий. Председательствовал на них товарищ Димитров, которого я тогда увидел впервые; встречался я и с товарищем Мануильским и рядом других политических деятелей.

Я подготовил подробный доклад о деятельности нашей партии. Товарищи Димитров и Мануильский, проанализировав его, пришли к выводу, что 15 марта 1939 года — следствие Мюнхена, что партия приняла все необходимые меры. Отмечались и недостатки в работе партии. В частности, указывалось, что после перехода в подполье она не подготовилась к быстрому развитию событий, оказалась застигнутой врасплох, а позже не имела достаточно ни времени, ни сил для оказания действенного сопротивления.

На основании этой оценки Заграничное бюро ЦК КПЧ в Москве приняло решение разработать инструкции для дальнейшей работы нашего Центрального Комитета на родине.

Товарищу Сынеку поручалось вернуться в Чехословакию. Он выполнил это задание и продолжительное время работал на родине в подполье[11]. По решению ЦК КПЧ я остался в Москве и был направлен на работу в нашу секцию Коминтерна в распоряжение товарища Копецкого.

Прервал я свой рассказ такими словами:

— Ну, а теперь я тут, и задачу мою ты, Кулда, знаешь.


Товарищ Кулда проделал большую работу по возобновлению деятельности партии. Он доказал делом, что идет по стопам своего отца, павшего в декабре 1920 года в кровавой битве рабочего класса с властью капитала. В годы первой республики вся семья Кулды сражалась в рядах партии против чешской буржуазии за права народа. В период оккупации она считала своим долгом бороться против гитлеровского фашизма. Такими людьми, несмотря на все преследования, пополнялась наша партия и в самые тяжкие годы. Это были настоящие герои.



ЕЩЕ РАЗ ВОЗВРАЩАЮСЬ К ПРОШЛОМУ | Прыжок во тьму | СЛЕДЫ ВЕДУТ В БЕРОУН