home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



V

Ночью я долго не мог заснуть. Обычно после выпитого засыпал мгновенно, а тут никак. Где-то ходили часовые, изредка слышался их вкрадчивый говор. Приходила смена, менялись часовые, а меня по-прежнему не брал сон. На душе было тревожно и скверно. Подобное ощущение я испытал, когда тяжело заболела мама. Я боялся, что она умрет. Вскоре она действительно умерла. С тех пор прошло четыре года. И вот снова это ощущение приближающейся беды…

Чтобы заставить себя уснуть, я начал считать до ста. Не помогло. Тогда я попытался думать о чем-то отвлеченном. Когда думаешь об отвлеченном, ты освобождаешь себя от реальностей и расслабляешься. А так легче погрузиться в сон. Это у меня с детства. Перед тем как заснуть, я воображал себя воином, сражающимся с полчищами всякой нечисти, или футболистом, который, спасая команду, смело рвется к чужим воротам и забивает один мяч за другим. В эти игры я играю по ночам всю жизнь, они помогают во время бессонницы лучше любого лекарства. Но на этот раз не помогло.

Где-то рядом спали на своих железных койках мои соседи. Проклов храпел, как старый медведь, Макаров почмокивал губами, а зам. по тылу Червоненко то и дело портил воздух. Им хорошо, думал я, они дрыхнут без задних ног. Поэтому завтра встанут свежими, как молоденькие опята. А что будет со мной? Да я ведь и десяти минут не смогу высидеть на оперативном совещании — усну прямо на глазах у командира полка.

В голове мелькнула мысль: а что, если я притворюсь завтра больным и не выйду из палатки? Это другим, коли они попытаются симулировать болезнь, не сойдет с рук — медицина-то под боком, а я сам врач, меня проконтролировать некому. Савельев не в счет — он мой подчиненный. Конечно, в его лице я приобрел настоящего врага, лишив его удовольствия таскать из медпункта спирт и угощать им своих дружков, — кто ж такое простит? Тем не менее он меня не выдаст, и в этом я был абсолютно уверен. У него была морда порядочного человека.

В голову полезли недобрые мысли. Мне вспомнилась умирающая мама, вспомнилась собиравшая свои шмотки и уходившая от меня жена, вспомнился ад одиночества, которое я ощутил, оставшись один. Темнота обостряла чувства, на душе было тяжело. Я продолжал вздыхать, ворочаться, а иногда мне казалось, что из моей груди вырывался глухой стон.

— Что с тобой, майор? — нечаянно проснувшись и услышав мои страдания, спросил меня Макаров.

— Да вот что-то не спится, — ответил я ему.

— А почто стонешь? — не унимался он.

— Я?.. Да не может этого быть…

— Ну, как не может, если я слышал.

Мы помолчали.

— Послушай, от тебя в самом деле ушла жена? — неожиданно спросил меня Макаров. Видимо, хмель выбил из его башки не всю память, и некоторые фрагменты вчерашнего застолья у него в ней застряли. А я, кажется, что-то там ляпнул по пьяному делу про свою бывшую. Вроде того что сам виноват в том, что она меня оставила.

— Ушла, — ответил я.

— Ты что, такой хреновый муж? Я спрашиваю, почему она ушла? — допытывался Макаров.

— От хреновых мужей жены не уходят — мужья их сами бросают, — сказал я. — Впрочем, это я так, в шутку. На самом деле я, видно, и впрямь был никудышным мужем, коль не смог ее удержать…

— И немудрено. Женщины ведь идеалистки, они думают, что достойны большего — вот и зыркают по сторонам, вот и ищут все чего-то. А что ищут — и сами не знают. А я так думаю: дал Бог тебе мужа — держись за него.

— А у тебя со своей все в порядке? — поинтересовался я.

— Не знаю, — отвечает начфин. — Вроде бы неплохо жили. Она даже плакала, когда я уезжал на войну.

Он вдруг переключается на другую тему.

— Послушай, майор, как ты относишься к этой войне? — заговорщицки спрашивает он. — По мне так это какая-то авантюра.

Я не знал, что ответить. Нет, я не боялся высказаться — не то время, чтобы бояться. Просто я на самом деле не знал, что сказать. На войну эту я пошел добровольно, потому что считал, что здесь решается судьба России. Ведь если, думал я, сепаратисты одолеют нас, страна начнет разваливаться на глазах. Дурной пример, как говорится, заразителен. И все же, чем дольше я находился на войне, тем больше понимал, что мы что-то делаем не так. Мне вообще эта война стала казаться странной, какой-то искусственной, что ли. Я считал, что настоящими войнами бывают войны позиционные, которые ведутся на протяженных и стабильных фронтах, с глубоко эшелонированной обороной. Говоря попросту, здесь — мы, там — враг. А тут происходило нечто непонятное: противник находился повсюду — и впереди тебя, и позади, и справа, и слева. Получалось, мы были в его кольце. А все потому, что мы, как мне казалось, воевали не с настоящим врагом, а с частью своего народа, которая по каким-то причинам взялась за оружие. Вот поэтому я был сдержан в оценках, поэтому старался на людях не высказывать своего мнения. Более того, я постоянно испытывал неприязнь к тем, кто называл чеченцев заклятыми врагами России и винил во всех грехах только их. Но ведь нужно было знать историю наших взаимоотношений, чтобы судить о сегодняшнем дне. А история интересная — ведь некогда мы плечом к плечу с чеченцами сражались против общих врагов, а развело нас в стороны то, что мы не смогли сохранить нашу дружбу. Причина банальная — дурь человеческая. Началось с мелочей: кто-то кому-то не то сказал, кто-то не так что-то сделал. Стали ссориться. В конце концов отношения зашли в тупик. И вместо того, чтобы их наладить, царское правительство начало покорять горцев. Огнем и мечом прошлась Россия по кавказским кручам. И завоевала-таки Чечню. А разве можно насильно стать милым? Долго тлели угли в этих горах, пока не налетел ветер и не раздул их.

— Ну, что молчишь? Я же вижу, что ты тяготишься всем этим… — не унимался Макаров.

— Мне все равно, — солгал я. — После развода с женой меня уже ничто не интересует.

— Ну ты даешь! — возмущенно проговорил Макаров. — Его, видите ли, ничто не интересует… Так нельзя жить.

— Можно, — сказал я.

— Нет, нельзя!..

— Человек живет только тогда, когда ему есть ради чего жить. У меня же никого на свете нет, — сдержав вздох, произнес я.

Макаров сочувственно цокнул языком.

— Знаешь, война портит людей, — неожиданно говорит он. — Я армию люблю, но войну ненавижу. Потому что она превращает меня в идиота, и я это чувствую.

— Да, война — гнилое дело, — соглашаюсь я. — Тем более такая, как эта. Нет, надо прекращать стрелять и начинать переговоры.

— А с кем их вести, ты подумал? Ты видел среди чеченцев хотя бы одного здравомыслящего человека? Сплошь бородатые бандиты. Дай-ка вспомнить, как они себя величают… — проговорил Макаров.

— Ваххабиты, — подсказал я ему.

— Вот-вот, именно… Какую только нечисть к нам не принесло в последние годы. Раньше жили под партией и в ус не дули. И никаких тебе националистов, террористов и других смутьянов. Но стоило вожжи ослабить, как понеслось. Нет, нельзя России без диктатора, нельзя без твердой власти, — решительно заявляет Макаров.

Я усмехнулся.

— Что, по партсобраниям соскучился?

— Да не по партсобраниям, а по тому порядку, где все стояло по местам и жизнь была сносной, — отвечает Макаров.

— Скажи, капитан, а что тебя угораздило военным финансистом стать? — неожиданно спросил я. — Кстати, где учился-то?

— У меня отец был бухгалтером. Так что, считай, финансы — это наша семейная профессия. А учился я в Ярославле, в военно-финансовом институте.

— Надо же, и училище специальное для вашего брата имеется, — удивился я. — А я думал, что все армейские начфины — это бывшие гражданские бухгалтера. Скажи, а девки в Ярославле над вами не смеялись? Дескать, все военные как военные, а эти — ни богу свечка ни черту кочерга.

— Всякое бывало, — признается Макаров. — Как нас только в городе не дразнили — и «дебетом с кредитом», и «рупь пишем — два в уме»… Ничего, терпели. Ради такой военной специальности и не такое стерпишь.

— Что, нравится служба? — спрашиваю я.

— Я сознаю свою чрезвычайную пользу воинской общественности, — философски и в то же время не без улыбки произнес Макаров. И вдруг: — Ну а ты, майор, ты-то как в армию попал? Академию, поди, медицинскую окончил?

— Нет, — говорю, — пришел с гражданки, после института.

— И как тебе армия? Нравится? — интересуется начфин.

— Раньше нравилось, когда с женой жил, теперь не знаю. Впрочем, не все ли равно — все мы сегодня по уши в дерьме.

Макаров вздохнул.

— Про дерьмо это ты правильно сказал, — пробурчал он и громко зевнул. — И, наверное, не скоро мы из него вылезем. Быстрее бы эта проклятая война кончалась. Домой хочется. Там меня жена ждет, дети. У меня ведь их двое, слышь? Мальчик и девочка.

Он еще долго говорил о чем-то, но я, убаюканный его речью, уже потихоньку погружался в сон. Мне снилось море. Оно было теплым и спокойным. Мы лежали с Лидусей на песке, а рядом играла с воздушным шариком наша маленькая Ирка. Настроение было приподнятое. Мы о чем-то весело болтали с Лидусей, и я гладил ее рыжую головку. Волосы ее были мягкими, словно пух. Мне невольно захотелось закричать от счастья, но меня опередил какой-то грохот. «Тревога!» — услышал я сквозь сон.


предыдущая глава | Брат по крови | cледующая глава