home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VIII

А у Домны, между тем, тоже были свои волнения и тревоги. Ее давно уже беспокоила холодность к ней мужа, и она никак не могла взять в толк, отчего это происходит. По ее бабьим понятиям она была баба хоть куда, не хуже других, и свое бабье дело исполняла как должно. Работать работала, умела и хлебы испечь, и щи сварить, и пряла, и ткала, и детей рожала, — чего же еще нужно? У всех так, а ведь живут же другие бабы в ладу с мужьями. Вон Кирилл с Анисьей, — и женаты давно, и дети у них уже большие, а до сих пор душа в душу живут; иной раз поднимут между собою такую возню и грохотню, хоть святых вон выноси, точно молоденькие.

Отчего же у них с Митькой этого нет? Отчего Митька идолом на нее смотрит — не пошутит, не посмеется, не подойдет к ней никогда, словно она ему и не жена, а дерево какое-нибудь? Да хоть бы мужик-то был настоящий, а то глупый какой-то, пустой — «читатель», над которым походя все смеются, как над дурачком, и которого отец с утра до ночи бранит за лень и ротозейство. И вдруг этот ледащий мужичонка, который по-настоящему должен бы ценить такую жену, как Домна, не обращает на нее никакого внимания, дуется, молчит, а если и заговорит, то все попреками да укорами... обидно было это Домне! А тут еще и соседки стали поговаривать, да жалеть, до покачивать головами, — что это, Домнушка, аль у вас с мужем-то неладно?.. аль, Домнушка, муж-то тебя не любит?..

Слушая эти намеки, Домна мучилась и злилась; досадно и завидно было ей глядеть на чужое счастье, зло брало на соседок, на Митьку-дурака, на свою несчастную долю, а придумать ничего она не могла, да и думать не умела... И вот в одну из особенно горьких минут, когда Кирюха привез из города Анисье кумачу на сарафан и Анисья прибежала к Домне в клеть похвастаться подарком, Домне пришло в голову, что и вправду, должно быть, Митрий ее не любит... а коли не любит, так, наверное, у него «какая-нибудь» есть... Ревность и злость запылали в уязвленном сердце Домны, она принялась подсматривать за Митюхой, перебрала всех деревенских баб и девок и даже выследила Митрия, когда он ходил под ракиту.

Но нигде ничего подозрительного она не нашла; под ракитой Митюха только и делал, что лежал на животе да глядел чего-то в воду; ни с кем из девок и баб особенно не был ласков, напротив, даже избегал их, в гости никуда не ходил, только разве забежит к соседу Филиппу, жене которого, Анне, уже давно за сорок перевалило. Несмотря на это, Домна не унялась и продолжала доискиваться причины охлаждения к ней мужа. И вдруг ее осенило... зачем Митюха так часто в школу бегает? Книжка-то книжками, да ведь не одни же книжки... И недаром Митрий при каждой ссоре учительшей ее попрекает... Учительша и такая, и сякая, у учительши чистота, учительша слова грубого не скажет, а она, Домна, и неряха, и лентяйка, и лается походя. Эти попреки и раньше очень обижали Домну, и она заочно возненавидела учительшу; теперь же, когда она додумалась до того, что у Митрия с учительшей неладно, каждая мелочь получала для нее особенный смысл и значение.

С затаенной злобой она заметила, что Митрий, отправляясь в школу, непременно надевал чистую рубаху и причесывал волосы; заметила также, что возвращался он оттуда веселый, а однажды в церкви Домна к ужасу своему увидела, что Митрий поздоровался с учительшей за руку. Это обстоятельство почему-то особенно утвердило Домну в ее подозрениях, и она решила во что бы то ни стало вывести все дело на свежую воду, «накрыть» и осрамить, а пока молча злилась и вымещала злость на горшках и ухватах. Но терпения ее не хватило надолго, при первой же стычке с мужем она не выдержала, прорвалась и выложила все, что накипело на душе. А когда Митюха вместо того, чтобы оправдываться и защищаться, плюнул и ушел, Домна почувствовала себя совсем покинутой и глубоко несчастной. В страшном душевном расстройстве она испортила хлебы, перебила несколько горшков, оттаскала за волосы сынишку, поругалась с Анисьей, наконец, заперлась в клети и стала во весь голос выть.

Это было через несколько дней после их последней ссоры с Митрием. Все это время Митрий проводил в поле и потому не знал, что делается с женой, а о ссоре своей с нею совершенно забыл. Ничего не подозревая, он возвращался домой, на душе у него было хорошо и весело; любимец — Чалый тоже был весел и бежал торопливою рысцой; день был светлый, но не жаркий. Митрий вообще любил бывать в поле, любил полевые работы, полевую кашу с дымком, веселый лязг кос, веселый шум травы и хлебов; он любил и росистые ночи в поле, и спанье под телегой, и бродячие туманы по оврагам, и ржанье лошадей, и утренний пронизывающий холодок, и утреннее пение жаворонков... Все это возбуждало в нем какое-то особенное настроение, особенное, захватывающее чувство простора, свободы; в душе вспыхивали неясные, но сладкие ощущения: впереди мерещилось что-то светлое, огромное; вспоминались стихи Некрасова, Кольцова, тургеневские «Записки охотника»; хотелось куда-то туда, в другую жизнь, так хорошо описанную этими поэтами, и в то же время казалось, что уже и сам жил когда-то «там» и вместе с ними думал, чувствовал, видел...

— Эх ты, степь моя, степь широкая!.. — декламировал Митюха, зажмурившись, и ему чудилось, что это Он сам — кольцовский косарь, что у него «плечо — шире дедова», что русы кудри его — «лежат скобкою», и в лицо ему дует вольный степной ветер, и цветы ему кланяются до земли, и добывает он своей вострой косой золотую казну для неведомой красавицы-девицы... Тпру! Чалый остановился у ворот, и Митюха очнулся. Степь куда-то ушла, исчезла, перед глазами растрепанная гнилая крыша; на завалинке роются в земле грязные пузатые ребятишки, и Митюхин тут же с своими кривыми ножками и большой головой, а сам Митюха уже не косарь, поэтический и красивый, с кудрями и румянцем в виде алой зари, а просто Митюха, растрепанный, в грязной рубахе, пропотевшей насквозь, в рваных лаптях, в засаленной шапке. «Эва, куда заехал!» — подумал Митрий, и ему самому стало смешно над собою и немножко грустно. Кривоногий сынишка увидал его и с криком «тянька, тянька!» заковылял к нему навстречу, но зацепился нога об ногу и упал. Митюха поднял его, приласкал и опять посадил на завалинку, потом отпряг Чалого, поставил его под навес и вошел в избу.

— Ну, здравствуй! — сказал он весело. — Поесть нет ли чего?

Анисья, сумрачная, завозилась у печи, гремя ухватами и ворча.

— Поесть, поесть... Небось поесть-то всякий спросит, — это уж небось! А вот ты ворочай, как каторжная, день-деньской, и помоги тебе нету. Дьяволы...

— А Домна где же? — спросил Митрий, оглядываясь.

— Да уж твоя Домна!.. Поди, поцелуйся с нею! Она ноне у нас барыня; ее ноне день-то в избе убираться, а она, ишь ты, разбросала все, раскидала... прибирай за ней. Я на вас не крепостная работать-то!..

— Да где же она? — повторил Митюха, чуя недоброе.

— А чума-е-знать! В клети залегла, ровно медведица, всех облаяла, да еще и воет. Ишь, и ребенка-то бросила, с утра не емши.

В эту минуту ребенок с плачем перелезал через порог и что-то лепетал, показывая на голову и протягивая ручонки к отцу. У Митрия сжалось сердце; он взял ребенка на руки, дал ему хлеба, и ребенок утих.

— Мама... бия... — силился он объяснить. — Боня... Боня!

Митрий посадил его на лавку и пошел посмотреть, что делается с женой.

— Поди, поди, покланяйся ей... — ворчала ему вслед Анисья. — О, чтоб вас, дьяволы...

Клеть действительно была приперта изнутри, и оттуда слышались какие-то странные звуки. Митрий постучался.

— Домна, а Домна!

Звуки прекратились, настала гробовая тишина.

— Домна, ты что же это дуришь? Иди, обедать собирай! Там Ванюшка от крику надселся, а ты разлеживаешься. Слышишь, иди!

Молчание. Митрий начал терять терпение.

— Да ты больна, что ли? Аль нет? Слышишь, что ли? Домна!

Ни звука. Митрий плюнул.

— А, ну тебя... задурила! Коли не хочешь говорить, так и сиди, а мне тут некогда с тобой валандаться.

И он повернулся было уходить. Но в расчеты Домны вовсе не входило покончить дело таким образом. Затаив дыхание, с бьющимся сердцем, с злобной радостью она ожидала, что Митюха будет ломиться в дверь, поднимет шум, и уж тогда она ему все «выгвоздит», за все отплатит. Ей хотелось задеть его за живое как можно больнее, довести до злости, до остервенения, чтобы он тоже ругался и кричал, чтобы он даже побил ее... И услышав, что Митрий уходит, Домна живо бросилась к дверям.

— Ну... Ты чего? Чего тебе надоть? — грубо закричала она.

Митрий поддался на удочку и остановился.

— Не дури, вот чего! Ишь, моду какую выдумала! Что на тебя наехало? За что Ваньку побила? Выходи, поесть собери.

Дверь вдруг неожиданно распахнулась, чуть не ударив Митрия по лбу, и на пороге предстала Домна, растрепанная, с опухшим от слез лицом и злобно сверкающими глазами.

— Чего ты ко мне пристал, чего пристал, нечистый дух? — завизжала она, наступая на мужа и размахивая руками.—Сам вихрится бознать где, идол, а как жрать захотел — и про жену вспомнил? Не жена я тебе, черту, вот тебе что... Руки на себя наложу, и Ваньку придушу, и дом сожгу, подлец ты эдакий...

— Да что ты, что ты? — отступая от натисков жены, говорил оторопевший Митрий. — Что ты, сбесилась, что ли?

— Подлец, распутник! — кричала Домна, входя все более и более в азарт. — К учительше своей ступай, пущай она тебе обедать собирает, а я не буду... Я к отцу сейчас уйду и Ваньку возьму, а ты сиди с учительшей... обнимайся с ней, с потаскухой...

Митрий побледнел и во все глаза поглядел на исступленную жену.

— Что ты болтаешь, дура? — проговорил он, сдерживаясь, но чувствуя, что в сердце его что-то закипает. — Ты вот что, брат... ты не мели зря-то... кабы худо не было. Ругаться ругайся, коли хочется, а учительшу трогать не смей!..

— Ан уж нет! Уж я не замолчу! Я на все село вас осрамлю, подлых эдаких! Чужемужница она, учительша-то твоя, вот что! С женатыми парнями путается, своего-то мужа мало ей! Полюбовников завела...

Домна кричала все громче и громче, и грубые, гадкие слова градом сыпались на голову Митрия. Бессмысленная злоба ее передалась и ему; у него потемнело в глазах, и он бросился к жене.

— Молчи, гадина! — крикнул он и, схватив жену за ворот рубахи, ударил ее в спину.

Домна только этого и дожидалась. Она неистово закричала, вырвалась из рук мужа и с разорванным воротом, с растрепанными волосами бросилась на улицу.

— Ой, батюшки, убил, убил!.. Ой, родимые, помогите, убил, с учительшей связался, меня убить хочет... Ой, караул!..

Митрий кинулся было за нею, но опомнился и остановился, Он весь трясся, как в лихорадке, зубы его стучали, сердце колотилось. «О, господи, да что же это такое?» — растерянно шептал он, прислушиваясь к воплям Домны. Злость его мигом прошла и сменилась стыдом и раскаянием. В первый раз он ударил жену и теперь с каким-то ужасом глядел на свои сжатые кулаки, в которых еще сохранялось противное ощущение удара о человеческое тело. «Небось больно я ее... Тьфу, до чего довела... И как это я? Господи... А она-то, она-то... на всю улицу кричит... люди сбегутся... срамота!»

Действительно, на крики Домны сбегались соседи, а главное, соседки, и всем она показывала разорванную рубаху, причитала во весь голос и жаловалась на мужа и на учительшу. Соседки ахали, качали головами, сочувствовали; Анисья побросала горшки и тоже вертелась в толпе, а в избе заливался всеми брошенный и голодный Ванька. Но Митрий уже не пошел в избу. Он проскользнул в задние ворота, вышел на гумно и побрел куда глаза глядят, стараясь поскорее убежать от всего, если бы можно, даже от самого себя.

Но окружающая тишина, теплый ветерок, веющий в лицо, и полное безлюдье привели его в себя. Он перевел дух, вытер выступивший на лбу пот и присел на ворох прошлогодней соломы. «Ну, дела! — проговорил он вслух. — Что теперь делать-то, а?»

Все происшедшее представилось ему во всем своем безобразии; все было так противно, гадко, что даже и думать не хотелось. Гадко, что кричала Домна про учительшу, гадко, что он ее ударил, гадко, что собрался народ и все это видел и слышал... Теперь разнесут сплетни по всему селу, дойдет до учителя, и Митрий хоть глаз не кажи в школу. А что подумает о нем учительша, когда узнает грязную сплетню?.. При этой мысли Митрия даже в жар бросило. Он так уважал учителя и его жену, так высоко их ставил, что даже подумать о них дурное казалось ему невероятным. И вдруг глупая баба во все горло кричит на улице про учительшу, про эту недосягаемую для него женщину, что она — его полюбовница... Митрий от стыда и обиды даже зажмурился и замотал головой. «Фу-у, батюшки вы мои! — шептал он. — Что же я теперь делать-то стану? Как на людей глядеть, на учительшу?.. Вот так, скажут, гусь! Ведь откуда-нибудь да взяла она это, Домна-то! Ну и прямо на меня... он-де выдумал... чтобы похвалиться, дескать... фу-фу-фу-у! И еще бить кинулся... А туда же тогда с Сенькой расписывал... и то, и се... и как это бабу бить, а сам сейчас и с кулаками... у, дьявол!»..,

Митюхе захотелось плакать. Может быть, он и заплакал бы, но в эту минуту его внимание привлекла какая-то унылая фигура, копошившаяся неподалеку около омета соломы. «Да это никак Филипп! — подумал Митрий и, оглядевшись, увидел, что он сам сидит на Филипповом гумне. — Чего это он там делает? Ему бы в поле надо быть, а он дома... Аль что стряслось?»

Филипп был их ближайший сосед, и Митюха любил его за тихий нрав и за то, что с ним, как и Семеном, можно было поговорить обо всем, без боязни встретить насмешку или равнодушие. Труженик и хлопотун, он так же, как и Иван Жилин, всячески старался поддержать свое хозяйство в равновесии, но, несмотря на неимоверные усилия в этом направлении, ему как-то не везло. Несчастия преследовали его: то у него сгорела изба, то старший сын, уже большой парень, помер от горячки, то украли лошадь. Дела его запутывались все больше и больше, но он не падал духом и всегда был ровен; неудачи не ослабили его, не расшатали, а закалили. Другой на его месте давно бы махнул на все рукой, запьянствовал или сбежал куда-нибудь, но Филипп крепился и боролся с нуждой изо всех сил, хотя никаких надежд на лучшее будущее у него не было.

Напротив, он сознавал, что жизнь с каждым днем становится все сложнее и ставит современному мужику такие мудреные задачи, которых он своими силами, пожалуй, и не разрешит. Он сознавал, что мужик слишком темен для этого, что одним каторжным трудом ничего не поделаешь и что нужно мужику еще что-то такое, кроме здоровых рук, здоровой спины да матушки — Сохи Андреевны. На эту тему у них с Митрием часто происходили долгие разговоры, причем Митрий, по своему обыкновению, ударялся в самые розовые мечты, а Филипп со вздохом приговаривал: «Эх, брат, так-то оно так, да мы-то, старики, этого не увидим... Ну, а вы, молодые, живите, учитесь, авось и доживете до чего-нибудь»... Сам он был неграмотен, но любил послушать чтение, интересовался разными новостями, а детей своих всех посылал в школу, даже девчонок, из-за чего у них с женой происходили иногда стычки.

Жена его, Анна, была баба умная, но чересчур житейская; выше всего на свете она ставила хозяйство, и самой задушевной мечтой ее, самым страстным желанием было то, чтобы всего у них было много, чтобы амбары ломились от хлеба, чтобы в клетях нанесены были горы яиц, ветчины, кудели, в сундуках — холсты, овчины, пряжа, на дворе — куры, овцы, телята, свиньи... Бедность и недостатки были ее больным местом, и добродушная по природе Анна испытывала болезненную зависть и злость при виде чужого благосостояния. «„Эх, господи! — горько жаловалась она по временам.— Хоть бы денечек пожить так, как люди-то живут, чтобы было у чего хлопотать, к чему руки приложить... А то выйдешь на пустой двор, — глядеть тошно»...

— Не греши, не греши! — ворчал на нее Филипп.— Каша есть, хлеб есть, чего же тебе? Сыта и благодари господа. Мало ей, ишь ты! Мало, и то ты в церкву никогда не заглянешь, а много будет, и вовсе про бога-то не вспомнишь!

— А на что я ему нужна? — возражала Анна. — Он, батюшка, все мои грехи видит и знает, а ходи я в церк-ву-то каждый праздник, так вы бы все голодом насиделись.

И хотя, по ее же словам, Анне «не к чему было руки приложить», она вечно была в хлопотах, вечно выискивала какого-нибудь дела и всячески старалась хоть немножечко приблизить свою жизнь к тому идеалу, который мерещился ей во сне и наяву. Она неустанно пряла, шила, выворачивала наново какие-нибудь никуда не годные обноски, скоблила, мыла, и при помощи этих неимоверных хлопот ей действительно удавалось кое-как замазать и приукрасить свою нищету. Девчонок своих, когда они подросли, она тоже запрягла было в работу и ужасно протестовала, когда Филипп надумал посылать их учиться. Грамота, по ее мнению, была пустое дело, а для девок и вовсе неподходящее, и Анна долго воевала с мужем из-за школы.

Но Филипп уперся, даже, несмотря на свой тихий нрав, поколотил жену и поставил-таки на своем. Девчонки начали учиться. Впоследствии, впрочем, Анна примирилась с этим; одна из девочек выучилась в школе вышивать, и все деревенские щеголи начали заказывать ей рубахи с расшитыми подолами, а другая пошла читать по покойникам и так ловко навострилась «выводить голосом», что совсем отбила практику у черничек. После этого практическая Анна принуждена была признать пользу школы и смирилась.

Митрий подошел к Филиппу, который тащил лукошко с соломой, и по его расстроенному лицу увидел, что опять какая-нибудь беда случилась.

— Что это ты нынче дома? — спросил он.

— Да что, паря, плохо дело! Корова издыхает! — отвечал Филипп, поставив лукошко наземь и здороваясь с Митрием за руку.

Он был сильно взволнован. Его черные, жилистые руки дрожали, добрые выцветшие глаза часто моргали, и он беспрестанно поводил своей морщинистой тонкой шеей, словно ему было неловко. Митюха глядел на него, на его рваный зипун, и ему так жалко стало Филиппа, что он совершенно позабыл о своей домашней неурядице.

— Вот незадача-то тебе, а? — сочувственно воскликнул он.

— Незадача! — повторил Филипп. — И ведь как вышло, сам не знаю. Вечор и в поле ходила, и корм ела, ничего, а ноне раздуло всю и лежит. То есть такая беда, не знаю, что и делать.

Они пошли во двор. Посреди двора на голой земле лежала бурая корова, тяжело водя раздутыми боками. Изо рта у нее сочилась слюна, большие глаза были полны слез; изредка она глубоко вздыхала. Над нею стояла Анна и мрачно смотрела на страдающее животное.

— Ишь, лежит! — сказал Филипп с грустью. — Вот соломки хочу подстелить, что же на голом-то ей валяться? Может, и отлежится, кормилица... а подохнет, так все-таки... как следует...

Он отвернулся и высморкался. Тем временем Митрий присел около коровы на корточки; корова повернула к нему голову и замычала жалобно, точно прося помощи. Митрий пощупал ей нос, — весь нос был сухой и горячий; потом он запустил руку под пах, постучал кулаком по вздутому животу, который издал барабанный звук, и вдруг почувствовал, что все это он делает зря, что ничего-то он не знает и не понимает и ничем помочь не может. А корова следила за ним глазами и как будто чего-то ждала от него... Митрий отвернулся от нее и встал.

— Ишь ты, вспучило-то! — сконфуженно вымолвил он. — К коновалу бы надо...

— Был! — отозвался Филипп. — Отлучился куда-то... Я уж ей кладку ставил... да не помогает ничего. Видно, уж одно к одному.

— А может, и того... и выправится... Экое ведь дело-то! Право!.. Ничего мы не знаем... чисто олухи царя небесного! — бессвязно бормотал Митрий.

Все это было плохим утешением, и Митрий сознавал, что говорит чепуху, и оттого еще более терялся. Ему было досадно на свое невежество и беспомощность, совестно за пустословие, а тут еще корова смущала Своим пристальным взглядом. Она точно понимала его мысли и, казалось, думала про себя: «что, брат, и ты тоже ничего не поделаешь? То-то.., а говорить-то мастера... эх, вы!»

— Испорчена она, вот что!—сказала вдруг Анна, выходя из своей мрачной неподвижности.—С чего ей больше подеяться? Испорчена и есть! Кто и испортил—знаю!

— Будя молоть-то! — сурово перебил ее Филипп.— Чего зря болтать... мелет, пустая мельница!

— Ты умен больно! Здоровехонька была корова, ни хвори в ей не было, ничего, и вдруг эдакое дело! А корова-то была какая, сытая да добрая, что твоя купчиха... (Анна всхлипнула и утерла глаза фартуком.) Эдакой коровы во всем стаде не было... вот и позавидовали добрые люди! А все Дунька глазастая, чтоб ей... Поругались мы с ней надысь, она и говорит: ну, говорит, подожди, я тебе сделаю!.. Вот и сделала, ведьма хвостатая! Вечорось вышла я ее доить, кормилицу, гляжу, а она стоит вся будто в росе. Я ее погладила — вся рука мокрая стала... А на ту пору и росы-то не было. Я еще подумала: что-то не к добру это, должно... Ох, родимая ты моя, не встать тебе больше, запричитала и заплакала она.

— А ну тебя... — проворчал Филипп и начал подкладывать под корову солому. — Завыла... на свою голову!

Все замолчали. Слышались только вздохи коровы да всхлипыванья Анны. Митрий стоял в раздумье и не знал, что делать. Вдруг счастливая мысль осенила его,

— Стой, Филипп! — воскликнул он радостно. — Сем-ка я сейчас к учителю добегу, спрошу, может, он чего знает! Я что вспомнил: у Сенькиных лошадь как-то захворала, так учитель дал какие-то камушки белые, ведь отдохла!

— Отдохла?

— Право слово! Сейчас и побегу...

— Ну, беги, что ли! Може, с твоей с легкой руки...

Но Митрий уже не слышал слов Филиппа и почти бегом побежал в школу. Он совсем забыл, что дома его, вероятно, ждут, что он не обедал нынче, что с женой у него вышло неладно. Он думал только об издыхающей корове и о Филиппе, который с этой коровой лишался самой большой части своего состояния. Ведь она на худой конец рублей 25 стоит, а где их взять-то, такие деньги?

Запыхавшись, он подошел к школе и заглянул в открытые настежь окна. Никого не было видно, только где-то слышно было, как плакал ребенок. Митрий покашлял, — никто не выходит. Тогда он решился войти в сени и увидел учительшу, которая с засученными рукавами, в длинном белом фартуке, мыла в корыте белье, а около нее в корзинке сидел ребенок и капризничал.

— А... Дмитрий! — сказала она. — Заходи, заходи, ничего... Ты что?

— Як Андрей Сидорычу.., — нерешительно проговорил Митюха.

— Его дома нет — в город уехал. Тебе книжек?

— Нет... я по другому... — И Митрий рассказал о корове.

Учительша вытерла мокрые руки и взяла на руки плакавшего ребенка.

— Как же это вы так?.. К ветеринару бы нужно...— в раздумье сказала она. — Я уж, право, не знаю, что вам посоветовать. Впрочем, постой, я пойду посмотрю... Да не плачь же ты, крикса! — обратилась она к ребенку. — Ступай к дяде!

Ребенок уставился на Митрия и перестал плакать. Митрий агукнул ему; он улыбнулся сквозь слезы и потянулся к нему.

— Ну вот и ступай! Возьми его, Дмитрий, а я пойду, поищу чего-нибудь.

— А он не забоится? — спросил Митрий, неуклюже принимая от нее ребенка, который так и вцепился ему в бороду.

— Нет, ничего. Он баб не любит, а мужиков ничего.

Она ушла, оставив Митрия в неловкой позе с ребенком на руках. Ребенок был славный, чистенький, с толстыми розовыми ножками, синими глазами и беленьким тонким пушком на голове. Глядя на него, Митюха вдруг вспомнил своего сопливого, кривоногого Ваньку, и сердце у него заныло от жалости к сынишке. Он вдруг представился ему таким жалким, покинутым... сидит небось теперь где-нибудь в навозной куче, облепили его мухи, кричит — и никто не слышит, никто к нему не подойдет... И тут же Митрий вспомнил и о ссоре с женой. При этом воспоминании его кинуло в жар, и он чуть было не выронил из рук ребенка.

Вошла учительша с книжкой в одной руке и с каким-то пакетиком в другой.

— Ну вот, попробуйте это,—сказала она, заглядывая в книжку.—Нужно сейчас развести это в теплой воде... одну четверть ведра воды... да вот возьми сам, сделай по книжке, — тут отмечено. Ну что, не плакал?

— И ни крошечки! Как пришитый сидел, и не гукнул ни разу!

— Вот молодец! Ну, давай его сюда. Тебе бы нянькой быть, Дмитрий! — пошутила учительша, наклоняясь к Митюхе, чтобы взять ребенка.

В эту минуту произошло нечто неожиданное. Дверь в сени широко растворилась с улицы и на пороге появилась Домна с блуждающими глазами и искаженным лицом. Она, видимо, прибежала впопыхах, кое-как накинув на голову платок и не успев вытереть слез, которые оставили на ее лице длинные грязные полосы. Увидев ее, Митрий обомлел...

— Чего тебе, милая? — обратилась учительша к Домне; она не знала, что это жена Митрия, и приняла ее за какую-нибудь деревенскую просительницу.

Домна молчала. Она сама почувствовала, что сделала как-то неладно, и оторопела в первую минуту. Но, взглянув на бледного как смерть мужа и вспомнив все свои воображаемые и действительные обиды, она сейчас же оправилась и понеслась, как лошадь с горы, сама себя разжигая и подшпоривая.

— Вот ты где, миленький! — начала она хриплым от злости голосом.—То-то мое сердце чуяло... где-где Мить» ка пропал, а он у сударки... Да что же это делаешь-то, бесстыжие твои глаза? Да ты хоть бы людей-то добрых постыдился от живой жены к чужой жене бегать...

Она кричала на весь дом, обезумев от ревности и злости, осыпая мужа и воображаемую соперницу циническими ругательствами. Учительша сначала ничего не могла понять, но взглянув на помертвевшего Митрия, догадалась, в чем дело, и, схватив ребенка, убежала в училище. Послышался звон два раза поворачиваемого ключа... этот звук заставил Митрия прийти в себя.

— Пойдем отсюда, —твердо сказал он, беря жену за руку.

— Куда еще? Аль убить хочешь? Ну, бей, бей, один конец! — продолжала кричать и бесноваться Домна, вырываясь от мужа.

— Пойдем, тебе говорят! — еще настойчивее повторил Митрий.

Особенный звук его голоса и выражение лица сразу охладили Домнин пыл. Она притихла, съежилась и пошла за Митрием, все еще продолжая повторять: «бить хочешь? Бей, бей... хоть убей, — мне все равно»...

Они вышли на улицу. Здесь Митрий оставил Домнину руку и взглянул жене в лицо. Она стояла перед ним все такая же растрепанная, с не успевшими еще Остыть от злобной вспышки щеками, но в глазах ее ясно выражался страх. Страшная ненависть и отвращение поднялись в душе Митрия при взгляде на это знакомое и когда-то нравившееся ему лицо. Ему захотелось убить ее... задушить сейчас же... захотелось, чтобы она умерла как можно скорее, вот тут, на этом месте... У него даже в глазах потемнело от этих мыслей... «Хоть бы издохла ты, проклятая»...

— Ну... вот что, слышь ты, — вымолвил он хрипло, подавив в себе вспышку ярости и стараясь говорить спокойно. — Ты не кричи... не стану я тебя бить... на кой ты мне... дрянь! — с презрением добавил он.—Я вот что тебе скажу: коли ты так, значит, я тебе не муж, ты мне не жена... Слышишь? И не лезь, значит, ко мне...

С этими словами он повернулся и пошел по улице. А Домна долго еще стояла посреди улицы ошеломленная, испуганная, не зная, что ей делать, куда бежать, кому жаловаться... Да и на что жаловаться? Кабы побил, ну так, а то вон что сказал: «ты мне не жена, я тебе не муж»... И, чувствуя, что совершилось что-то страшное, бесповоротное, смутно сознавая свою вину, Домна уже не завыла, не закричала на весь мир о своей обиде, а тихо заплакала и смиренно побрела домой.

В этот день домашние так и не дождались Митрия.  


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава