home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VII

Поссорившись с женой и почувствовав щемящую тоску, Митрий решил пройтись к старой раките и посидеть там на бережку. Речонка была скверная, вонючая, вся заросшая зеленой плесенью; ракита корявая, морщинистая, облезлая, но Митюхе казалось, что лучше этого места и быть не может, потому что здесь всегда было пусто и тихо и никто не мешал сидеть и думать сколько душе угодно. А может быть, и Семен прибежит. Спустившись с обрыва, Митюха заглянул сначала в латнев-ский огород — не видать ли товарища. Но в огороде было пусто, только подсолнухи важно покачивали головами, глядя на заходящее солнце, да красные маки, вздрагивая и перешептываясь, собирались спать. Митрий подождал-подождал и спустился еще ниже, к раките.

И как только он сел на облупленный, покрытый лишаями корень ракиты, так то знакомое ему, торжественное и тихое настроение, которое он так любил, овладело им. Все, что было там, вверху — все эти мелочные дрязги, брань с женой, воркотня отца, хозяйственные нужды и заботы, — все было забыто, ушло куда-то далеко-далеко. Здесь было все другое, особенное; речка как-то тихо и таинственно журчала, в траве радостно и беззаботно пели кузнечики, и чувствовалось так легко и свободно, и мысли являлись другие, хорошие, как то высокое светлое небо, которое как будто тоже думало важную думу, глядя на затихающую землю. И Митрию казалось, что и река, и небо, и ракита думают одну и ту же думу: зачем ссориться и браниться, когда на свете так хорошо, когда солнце такое ясное, трава такая зеленая, и так славно пахнет коноплей и даже какой-то крошечный кузнечик изо всех сил стрекочет и радуется...

Вдруг треск плетня над головой Митрия вспугнул его мысли и заставил его оглянуться. Через плетень перелезал Семен Латнев. Это был высокий ловкий парень совсем другого типа, чем Митрий. В смуглом лице его, в курчавых темных волосах и тонких черных бровях было что-то цыганское, подвижное, беспокойное; небольшие черные глаза смотрели твердо, решительно и самоуверенно; тонкие ноздри так и играли. А Митюха был приземистый, нескладный, с неуверенными движениями, о длинными руками, болтавшимися как-то зря; волосы у него были серые, лицо серое, большие глаза растерянно блуждали по сторонам; притом он имел привычку постоянно открывать рот, что придавало ему глуповатый вид и действительно делало похожим на дурачка.

Митрий, взглянув на приятеля, сейчас же заметил, что он не в духе. Над бровями морщина, ноздри прыгают и губы скривились на правую сторону.

— Покурить есть? — отрывисто спросил он, располагаясь на животе у ног Митрия.

— Есть, — отвечал Митрий и поспешно вытянул из кармана полинялый ситцевый кисет, сшитый Домной еще в первый год их свадьбы.

Приятели молча сделали себе крючочки и закурили.

— Опять поругался! — сказал Семен после пятой затяжки.

— Поругался? — испуганно спросил Митрий.

— Да как же! — раздраженно начал Семен, перевертываясь и садясь на землю как следует. — Все драться кидается! Ну уж бил бы меня, что ли (да я еще не дамся! — вставил он между прочим), а то на мать лезет! И так уж она еле жива ходит, хрипит, кашляет, а он на нее с обротью... Ну уж, говорю, не-е-т!.. Взял оброть да и закинул ее на сарай. Вот тебе, говорю, что!.. Распалился страсть. Весь трясется.

— Ишь ты! — сочувственно воскликнул Митюха в вздохнул.

— Да еще что загнул, — продолжал Семен, и нижняя губа у него затряслась, что было признаком крайней степени нервного возбуждения. — Уж я, говорит, выпорю тебя в волостном... подожди! «Выпорю»!., А?

Он взглянул пылающими глазами на Митрия и даже вскочил на ноги. Руки и плечи у него дрожали, мускулы лица ходили ходуном.

— Н-ну., — протянул Митрий и, помолчав, добавил успокоительно: — Зря болтает... Себя только тешит! Нетто будут в волостном ни за что драть?

— Да уж попробуй только! — успокаиваясь так же быстро, как вскипел, сказал Семен и опять сел. » Ну-ка дай-ка еще табачку-то...

Он сделал себе новый крючок и стал усиленно затягиваться, мрачно глядя на голубые столбы дыма, поднимавшиеся кверху и таявшие в воздухе.

— А я, брат, тоже! — уныло проговорил Митрий.—* Жена опять... Ведь эдакая злыдня! Одно только слово и сказал ей, а она и почала, и почала... И не рад был... Уж, кажется, и то молчу, как зарезанный, а им все неймется. Силов никаких нету!

— Но уж с женой-то я бы не посмотрел! — угрюмо говорил Семен.

— А как же?

— Изволочил бы, да и все. Живо бы у меня усмирилась.

— Нну... — нерешительно проговорил Митрий. — Изволочил бы!.. Чего с ней взять? Баба...

— А баба, так и молчи!.. Эх, Митька! — с сердцем воскликнул Семен. — Розя ты, погляжу! Как барана тебя женили, да и баба еще помыкает! Терпеть не люблю тебя за это дело!

— Розя? Ты говоришь, — розя? Нет, постой!.. — горячо заговорил Митрий и остановился, как всегда затрудняясь сразу высказать волновавшие его мысли. Он и сам удивлялся не раз, отчего это в голове у него все так хорошо и складно выходит, а как начнет говорить или писать — черт знает что получается, даже совестно. Семен смотрел на него сердито и насмешливо.

— Розя и есть! — повторил он. — С бабой не справится, какой же ты есть мужик!..

— Нет, погоди, погоди! — продолжал Митрий, мучительно волнуясь и напрягаясь, чтобы поймать ускользнувшую мысль. — Как так розя? Это значит, по-твоему, чуть что, кулаком? А ежели я не хочу? Моих правил на это нету! Человек — дурак, понимать не может, а я его вдруг кулаком за это — рраз!.. Хорошо, по-твоему, это, а?

— Хорошо, не хорошо, а не приставай.

— Постой, постой, Сеня! Изволочить — что! Изволочить недолго и очень даже просто можно. А толку-то что? Ну, я тресну ее.., ну что же? Прибавится у ней ума, что ли, от этого, а? Как по-твоему?

— А шут ее знает! Я почем знаю.

— То-то и оно-то!.. Нет, брат... Вон тебя отец пороть хочет, ты что же после этого будешь? Усмиришься, ай нет?

Семен молчал, А Митюха, в порыве внезапного вдохновения и поймав наконец нужную ему мысль, продолжал:

— Эх, Сеня!.. Ведь живем-то мы как, аль ты не знаешь? Темно у нас... бедно.., податься некуда... Чего мы знаем? Чего мы видали? Зарылись в навозе, да и сидим, и дохнуть некогда. За что же ты их бить-то будешь? Ты вот погляди, вот речка, скажем, бежит... Так ведь в ней одна капля, может, в тыщу разов больше нашего перевидала, а у нас все одно да одно... И тыщу лет было одно, и еще, может, тыщу лет будет то же самое. А капля-то все бежит да бежит... и до моря она добежит, а мы все будем в своем навозе сидеть. Одуреешь ведь, Сеня, а? И будешь ты и драться, и ругаться, и водку пить от тоски, и черту какому-нибудь лысому кланяться, а я тебя за это приду да в морду кулаком... Так, что ль? Поставил синяк и прав?

Семен опять ничего не отвечал. Митюха его пронял; каждое слово товарища било его по сердцу словно молотком, и, уткнувшись лицом в землю, Семен чувствовал, как от сердца и до самого горла подымается у него что-то горячее и жжет и душит. А Митюха, уставившись покрасневшими неподвижными глазами в пространство, продолжал дрожащим от волнения голосом:

— Это я тебе про мужиков все сказывал... а бабы-то? Им еще тошнее нашего. Мужик все-таки и туда, и сюда, и в волость ходит, и в кабак, и на заработки он... а баба бесперечь дома. Что ей? Откуда ума-то набраться? Погляди-ка... Корыта, да горшки, да квашня... да мужик свой же придет пьяный, аль так, со зла, двинет кулачищем... где ни попадя, словно лошадь она. Редко Кто не бьется-то... а то все. На что Филипп вон, — добер, добер, а тоже видал я, как он свою за косы волочил. Ну-кась, что, хорошо бабе-то это? Аль хошь бы и твою мать взять, — отчего она такая? Много ль ей годов-то, а у ней и голова трясется, и согнулась вся... вот оно, бабье-то житье! «Доля ты, долюшка русская, женская, вряд ли труднее сыскать»! — продекламировал он вдруг и, сам растревоженный собственными словами и пришедшими на память стихами Некрасова, замолчал.

Кругом было все так же тихо, и темнеющее небо так же торжественно думало свою важную думу. Солнце давно село; заря догорела и потухла. Речка невнятно что-то шептала и потихоньку бежала вперед, а приятели все сидели под ракитой, охваченные тоской, и глядели, как струйка за струйкой пробиралась сквозь вонючую плесень и уходила все дальше и дальше, торопясь покинуть родные берега.

Вдруг Семен поднялся и изо всех сил ударил кулаком по раките. Ракита встрепенулась и застонала; Митрий вздрогнул и с испугом посмотрел на друга.

— Нет, будет! — вымолвил Семен. — Уйду я!

— Куда уйдешь-то? — спросил Митрий.

— Куда глаза глядят. Аль места нету? Только бы мне пачпорт выправить.

— А я-то... как же? — упавшим голосом вымолвил Митрий.

— И ты пойдешь! Вместе и закатимся. Айда, ребята, прощай! Только вы нас и видели... Э-и-их!

Он гикнул, пронзительно засвистал и, схватив огромный ком сухой земли, изо всех сил запустил его в реку. В воде что-то ахнуло, мирные лягушки в испуге посыпались в речку, плесень заколыхалась и расступилась во все стороны.

— Во как! — весело сказал Семен и обернулся к приятелю. — Ну... а ты чего молчишь?

— Нет... мне нельзя уйти... — прошептал Митрий.— Как я уйду... сам третей... Куда жена-то денется? А они-то?..

Он безнадежно махнул рукой, замолчал и, скорчившись, стал глядеть на реку, которая все бежала вперед и нашептывала тихонько о том, как скучно и тесно ей здесь и как хорошо там, далеко, где широко и вольно раскинулась зеленая степь, где гуляют на просторе бурливые синие волны.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава