home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VI

Митюха опять повадился ходить в школу и таскать оттуда книжки. Книжки у Андрея Сидорыча были особенные, но тоже занятные — про звезды, про животных и птиц, про человека, как он внутри устроен, — много других. Но так как времена были не прежние, то Митюхе приходилось читать их тайком от своих во избежание ссор и руготни. Это было очень трудно, особенно зимой, поэтому Митрий очень любил, когда его посылали ночью караулить овин. Туда к нему приходил и Семен, они садились около печи, пекли в золе картошку и при свете пылающей соломы всю ночь напролет читали и разговаривали. И это были самые хорошие минуты в их жизни.

Но однажды Кирюха полез на полати за тулупом да по нечаянности стащил не свой, а Митюхин. Стал он его закидывать обратно, — глядь, из рукава книжка какая-то торчит. Кирюха вынул ее, осмотрел, прочел по складам — «о травосеянии» — и сейчас поделился своим открытием с Анисьей. Оба они долго смеялись и за обедом, когда по обычаю все были в сборе, начали подтрунивать над Митюхой.

— Слышь, батюшка, учитель-то наш... — сказал Кирилл, подмигивая жене. — Уж вон он какие книжки-то теперича читает... как траву сеять!..

Анисья фыркнула. Митрий покраснел и потупился; отец молча взглянул на него.

— Учитель! А учитель! — продолжал Кирюха, пользуясь случаем всласть похохотать. — Ты бы нас поучил, как траву-то сеют, а? А то, может, поучишь, как пахать надо? Мы, может, и пашем-то не по-твоему? Известно, по-мужицкому делаем, а не по-ученому... ты уж поучи, сделай милость!..

Он захохотал, Анисья за ним. Отец продолжал молчать. Митюха наконец не вытерпел.

— Ничего тут смешного нет! —» с досадой вымолвил он. — Эка... рот-то разинул — гляди, галка влетит! Ты траву, небось, не сеял... ну и поучись!

Кирюха с женой залились еще пуще; Анисья даже кашей поперхнулась, замахала руками, закашляла й убежала в сени.

— Ну, поучи, поучи... — сквозь смех вымолвил Кирюха.

— Что ж... а ты думаешь, плохо, что ли, пишут в книжке-то? — неуверенно начал Митрий. — Вон у нас кормов не хватает... а земля под паром зря пропадает. А вон ежели взять да засеять ее клевером, так вот тебе и корм... А земля от клевера еще лучше родит... Вот бы взять и попробовать... Аль еще тимофеевка есть...

Но тут уж Кирюха не выдержал и разразился таким хохотом, что спавший в люльке сынишка его проснулся и закричал, а вернувшаяся из сеней Анисья по своему обыкновению присела на пол и завизжала. Смеялся, глядя на брата, и Ленька, хотя не понимал хорошенько, в чем дело; только Иван угрюмо молчал и пристально смотрел на Митюху.

— Какой такой еще клевер? — спросил он.

— Трава такая... ее у нас в лугах много. Цвет у нее красный, а листик...

— И энту траву сеять? — перебил его Иван.

— Сеять...

— На пару?

— На пару...

— Дурак ты, дурак и есть! — решил Иван и полез на печь. Но лежа уже на печи, он добавил, ни к кому особенно не обращаясь: — Аль уж мы дураки стали, а вы больны умны... Нет, видно, помирать пора...

И он долго еще что-то ворчал, ворочаясь с боку на бок и вздыхая. Непобедимое ничем упорство Митюхи в его стремлениях к книжке не на шутку начало беспокоить старика, и в его неповоротливом мужицком мозгу, придавленном веками рабства, нужды и невежества, закопошились какие-то странные мысли, книжки... клевер... отрицание домового... все это пугало его, и Ивану чудилось, что на него идет что-то грозное, непонятное, вроде чумы, голода, холеры и всякого другого божеского наслания.

Тем же вечером, когда ни Митрия, ни Ивана не было в избе, всегда молчавшая матушка вдруг заговорила, обращаясь к Кириллу:

— И что ты, Кирюха, на Митьку отцу наговариваешь? Чего вы на парня взъелись?

Кирюха опешил и с удивлением посмотрел на мать.

— Да чудно больно... — сказал он.

— Что чудно-то?.. А и чудно, ну посмеялись бы промеж себя, а не то что отца тревожить. Диви бы парень озорством каким займался аль без дела гулял, а то ведь нету этого. А ты его норовишь под гнев подвести... где бы помолчать, так нету, — надоть рот разинуть пошире. А отец серчает.

— Да ведь нешто я, господи!.. — воскликнул взволнованный Кирюха. — Кабы я со зла, что ль... аль бы мне что... а то ведь я для смеху...

— Для смеху... Пора бы уж смеяться-то бросить — сам тятя... И ты, матушка, тоже! обратилась она и к Анисье. — Хи-хи да ха-ха, а чего смешно, и сама не знает. Ровно дитя малое.

— Ну уж ты, матушка... что уж это такое? Уж и посмеяться нельзя... — сказала Анисья обиженно и надулась. Но мать замолкла и села за свою прялку.

Впрочем, на Кирюху материнские увещания мало подействовали. Дня два он крепился, а потом опять начал приставать к Митрию и дразнить его клевером. «Ну-ка, Митюха, расскажи-ка, расскажи про клевер-то, мы послушаем! Так клевер, а?» И богатырский хохот его раскатывался по всей избе.

Только что Митрию сравнялось 18 лет — отец решил немедленно его женить, полагая этим выбить у него из головы всю дурь. Невеста у него давно уже была на примете. Митюха не протестовал,— что ж, жениться так жениться!.. Но Семен Латнев был против этого и всячески старался отговорить приятеля от женитьбы.

— И охота тебе с бабой связываться! — говорил он. — Пропащий человек будешь. Вот уж я на твоем месте ни за что бы не женился!

— А что же ты сделаешь?

— Да сказал бы — не хочу, и конец!

Но Митюха по натуре неспособен был на такое энергическое сопротивление и женился. Притом белокурая Домна с своими большими голубыми глазами ему нравилась, и в глубине души он надеялся найти в ней друга, с которым можно будет поговорить по душе и который будет с ним заодно. Его ожидало горькое разочарование. Домна обнаружила полнейшее равнодушие ко всему, что интересовало Митрия, и, напротив, всей душой тяготела к тому, что ему не нравилось. Когда он пробовал говорить с ней о разных высоких материях, Домна, видимо, скучала, тупо глядела на него, зевала, чесалась и выказывала явное нетерпение, но стоило только Анисье подмигнуть ей и сделать какую-нибудь смешную гримасу, на которые вообще она была большая мастерица, — и Домна оживлялась, хохотала и заводила с Анисьей нескончаемую болтовню о разных пустяках. Иногда в этих разговорах принимал участие и Кирюха; они начинали щипать друг друга, бороться; поднималась возня, хохот, драка в шутку, а Митрий сидел в углу всеми забытый и с грустью думал, что грубые шутки и остроты брата гораздо больше нравятся Домне, чем его «умственные» разговоры.

С Анисьей Домна подружилась, и у них завелись свои бабьи секреты, какие-то шушуканья по углам, хотя, впрочем, это нисколько не мешало им по временам грызться между собою и завидовать друг другу из-за какой-нибудь ленточки, платка или стеклянных бус. Но хуже всего было то, что когда Кирилл с женой принимались вышучивать Митрия, Домна присоединялась к ним и тоже начинала рассказывать про мужа разные смешные случаи. Кроме того, у нее и другие недостатки оказались: она была неряшлива — по целым неделям ходит в грязной рубахе, а на улицу непременно вырядится в плисовую корсетку; потом ленива и все делала кое-как, только бы сбыть скорее с рук, наконец, страшно груба и бранчлива. Ей ничего не стоило из-за пустяков поднять гвалт на всю избу, а огрызалась она на каждом шагу, не то что Анисья, которая все больше молчком отделывалась и ругалась очень редко, когда уж очень «занапрасно» обидят. Все это Митрий очень скоро разглядел, но и тут по неуменью, как прежде с Кирюхой, поступил очень круто. Вместо того, чтобы постепенно отучать жену от недостатков и подчинить ее себе, он стал с нею ругаться и этим ее ожесточил и оттолкнул от себя. Начались у них ссоры; разочарованный Митрий придирался к жене и пилил ее за все, что ему в ней не нравилось; подозрительная, упрямая, своенравная Домна не поддавалась и возмещала свои обиды сторицею.

Когда Домна забеременела, Митрий почувствовал к жене жалость и нежность, и на некоторое время между супругами водворился мир. Митрий был и смущен, и в то же время рад, что у него родится ребенок, которого уж, он во всяком случае будет воспитывать по-своему.

Он пошел к учителю советоваться и был очень тронут участием и Андрея Сидорыча, и его жены, которые отнеслись к делу очень серьезно, надавали ему разных книжек, наставлений, а учительша, кроме того, обещала и крестить ребенка и нашить ему распашонок. Он ушел от них взволнованный, в страшно восторженном настроении, но, к удивлению и разочарованию его, дома отнеслись к этому не только не радостно, но даже подозрительно и враждебно. Во-первых, оказалось, что крестить младенца будет Анисья, это уже давно было решено и подписано; во-вторых, кто ее знает, что это там за учительша такая и зачем ей вдруг ни с того ни с сего рубашки чужому ребенку шить; в-третьих, наконец, роды — дело бабье, и мужику соваться сюда вовсе не след. Выслушав все это, Митрий ощутил в сердце своем отчаяние, словно у него отнимали что-то необыкновенно дорогое, собственно ему принадлежащее, и решил не сдаваться.

— Ну уж нет! — воскликнул он. — Это вы там ведьму какую-нибудь позовете да ворожить будете, уж этого я не позволю! Я земскую акушерку позову.

— С нами крестная сила! Ведьму! — закричала Анисья. — Он, девушка, сбесился! Какие слова говорит! Это кто же ведьма-то (тьфу, тьфу!)? Уж не бабка ли наша, Кириллиха?

— Кириллиха или еще там другая какая, а только я ее отсюда турну!

— Матушка, слышь-ка, что он? «Турну»! Да она, старушка божья, дай ей бог здоровья, все село на своих руках принимала, и у меня принимала, и у матушки твоей тебя же небось, непутевого, повивала, а ты — «турну»!

— И турну! Да еще соли на хвост насыплю, чтобы назад не верталась!

— Ну так я же акушерку твою турну — вот что! — входя в азарт, возопила Анисья. — Я ей все ноги ухватом переломаю, а не дам до младенчика коснуться! Видела я ее тоже, поганую! Стриженая, табачищем вся провоняла, не дай-то господи! Не с Кириллихой сравнять...

— Это, может, она-то и есть ведьма, а не Кириллиха, — заметила молчавшая до сих пор Домна.

Это замечание сразу убило Митрия. Он безнадежно взглянул на жену и замолчал. Темная сила обступала его со всех сторон, и он не умел, не знал, как с нею бороться, а только портил дело своей излишней горячностью.

Однако он продолжал крепиться, старался не сердить жену и всячески за нею ухаживал, оберегая ее от лишней работы. Домне это нравилось, но она понимала это ухаживанье совсем не так, как бы следовало, и поэтому страшно капризничала, ломалась и преувеличивала тягость своего положения, желая вызвать в Мит-рии еще большую нежность. Она и не подозревала, что Митрию иногда страшно хотелось ее отколотить за ее капризы, но он боялся за ребенка и облегчал себя только тем, что уходил на огород, брал топор и принимался изо всех сил рубить ни в чем не повинную колоду, испокон века смиренно лежавшую под плетнем в крапиве*

Еще тяжелее было Митрию, когда в избу набирались соседки и между ними завязывался разговор, близко касавшийся ожидаемого события. Бабы одна перед другой наперерыв подавали Домне советы, как надо поступать в таких случаях, и каждая из них, умудренная собственным опытом, непременно начинала с мельчайшими подробностями рассказывать, как она сама рожала, да что с ней в это время делали, что ей помогло, от чего стало хуже. Одна советовала пуще всего бояться «притки» и «ускопа»—таинственных болезней, ежеминутно подстерегающих бедную роженицу; другая сообщала, что от «младенской» непременно надо иметь наговоренную нитку; третья рекомендовала достать «овечий пузырь», высушить его и носить на шее вместе с образом. И бедная Домна, напуганная всеми этими ужасами, бледнела, не спала по ночам, потеряла аппетит и наконец действительно захворала. Все это тщательно скрывалось от Митрия, и однажды он, вернувшись откуда-то, застал в избе высокую худую старуху с орлиным носом и величавою осанкой. Она сидела на почетном месте и что-то говорила густым басом, а Домна и Анисья подобострастно ее слушали. Это и была «старушка божия», Кириллиха.

— Это у тебя, девка, «глазовая», — говорила она, обращаясь к Домне. — Ты не бойся, это брюхом у всех: бывает. Время уж такое, что лихой глаз сильнее берет.

— Верно, бабушка, правда твоя! — подхватила Анисья. — Вот и у меня было это, когда я Петяшкой была брюхата. А с чего? Иду я к обедням, а Анютка подлая встретилась да и говорит: что это ты, Аниська, аль двойни хочешь родить, расперло тебя как свинью супоросую?.. Так меня с энтих слов и прострелило...

Опухшая, пожелтевшая Домна слушала все это, и в ее глазах светились тоска и страх, так что Митрию стало ее жаль, и он не решился выполнить свою угрозу, посыпать бабушке Кириллихе соли на хвост. Но когда Кириллиха ушла, он чуть не со слезами стал умолять Домну не слушать баб, а когда придет время — обратиться к акушерке. К удивлению его, ни Домна, ни Анисья ничего не возражали, напротив, смиренно с ним соглашались, и Митюха успокоился. «Видно, не помогла Кириллиха-то!» — думал он. Однако вышло все иначе, чем он предполагал.

Это было в ноябре, в самую невылазную грязь и распутицу. Ивану вдруг понадобилось взять у зятя, жившего в соседнем селе, какую-то овчину, и Митюхе велено было запрячь лошадь и ехать к зятю, Митюха поехал, замучил лошадь, сам чуть не утонул, да и овчины у зятя никакой не оказалось, а когда он вернулся, все уже было кончено. Домна, измученная, бледная, как смерть, лежала на примосте, около нее что-то пищало и ворочалось в дубленом полушубке, а у печи бабушка Кириллиха что-то полоскала в корыте.

— А, вот и Митюха! — встретила Митрия Анисья особенным, каким-то сладким голосом. — А мы тут без тебя управились... И не чаяли, не гадали... — продолжала она, виляя глазами и избегая смотреть прямо на Митюху.

— С сынком поздравляю! — пробасила бабушка Кириллиха.

Ошеломленный Митюха тупо глядел на жену, на сына, на Анисью. Он понял, что был обманут... и так ему стало горько и обидно, что он чуть не заплакал. Не подходя к сыну, он вышел из избы, ушел на огород и, присев на изрубленную колоду, погрузился в мрачные думы.

Но увидев красненького здоровенького мальчугана, барахтавшегося в корыте, он примирился с своей обидой и опять начал воевать с бабами. Пуще всего он боялся, чтобы они его не обкормили чем-нибудь, и действительно, раз ему удалось накрыть Анисью, которая пихала в ротик ребенку какую-то серую жвачку. Он рассвирепел, вырвал ребенка из рук Анисьи и поднял такой шум, что даже храбрая Анисья испугалась.

— А ну вас к ляду! — сказала она. — Им же добра хочешь, а они.,. Да плевать мне на вас!..

Несколько дней она не подходила к ребенку, но наконец не вытерпела и посоветовала Домне кормить сына тюрькой.

— Чего на него глядеть-то! — говорила она. Не помирать же ребенку. Молоко, молоко... что в нем, в молоке-то? Никакой сытости нету — одна вода. Ты вон погляди на моих-то, все на каше выросли, а чисто налитые. Много Митька твой смыслит! — Анисья, говоря это, позабыла, что уж двоих она снесла на погост. Домна послушалась и начала кормить малютку тюрькой из Окаменелых баранок. От этой тюрьки у мальчика весь ро^ик покрылся плесенью, а животик начало пучить, и он на крик кричал день и ночь и сучил ножками.

— Что это такое с ним? — спрашивал Митрий, с ужасом глядя на белые губы ребенка.

А это он «цветет»! — объяснила Анисья. — Это у них всегда бывает...

Но Митюха испугался и побежал к учителю. Учительша дала ему лекарство, велела чище держать ребенка, а главное — ничем не кормить, кроме молока. От лекарства плесень прошла, но животик продолжал болеть, и здоровый прежде мальчик начал хиреть не по дням, а по часам. Его постоянно рвало; живот стал огромный, а ручки и ножки тоненькие, как лучинки, и сам Он весь стал как восковой. Митюха не знал, что делать, да и бабы испугались.

— Это у него «сухая стень», — решила Анисья. — Надо бабушку Кириллиху позвать.

Явилась бабушка Кириллиха и, осмотрев ребенка, подтвердила диагноз Анисьи.

— Вот лечили, лечили, да и долечили! — иронически сказала она, намекая на учительшины лекарства. Какие тут лекарства! Его перепекать надоть!

Истопили жарко печь, как для хлебов, посадили ребенка на лопату и начали его «перепекать». Митька застал уже только конец этой операции, когда полумертвого от нестерпимой жары ребенка вытаскивали обратно из печи. Это зрелище так его поразило, что он даже Остолбенел и долго не мог вымолвить ни слова.

— Что это вы делаете?.. Зачем это? — произнес он наконец, еле ворочая побелевшими губами и дрожа как в лихорадке.

— А это мы его перепекаем... — нетвердо вымолвила Домна. — Бабушка Кириллиха велела...

Бабы были испуганы и ждали бури. Но Митрий не сказал ни слова, только махнул рукой и вышел. «Ничего, видно, не поделаешь!» — решил он.

Мальчик вскоре умер, и его снесли на погост. После его смерти Митюха впал в апатию, ни во что больше не вмешивался, а с женою совсем перестал разговаривать. Она ему опротивела.

Между тем и Домна начала что-то прихварывать. Она осунулась, постарела лет на пять, и по лицу ее пошли желтые пятна. Прежняя веселость ее исчезла, а сварливость увеличилась. Она постоянно брюзжала, жаловалась на поясницу и стала еще ленивее и неряшливее. Бабушка Кириллиха несколько раз «правила» ей живот, но это не помогало, а вторые роды были у нее такие трудные, что даже «божья старушка» ничего не могла поделать и сама посоветовала позвать земскую акушерку. Это было тяжелое время в доме Жилиных; все приуныли, Анисья забилась за печку и не подавала голоса, даже хохотун Кирюха имел убитый вид и ходил как в воду опущенный.

Когда приехала акушерка, да не одна, а вместе с доктором, бабушка Кириллиха так растерялась, что у нее даже руки тряслись, и Анисья, наблюдавшая за ней из-за печки, сразу потеряла к ней уважение. Впрочем, и на доктора с акушеркой она глядела недоверчиво, и, видя, как они распоряжаются в избе, раскладывают какие-то ящики, бутылки и покрикивают на Кириллиху, думала про себя: «Господи!.. Срамота-то! Сроду ничего такого не было, а теперь вон что».., И ей даже досадно было на Домну, которая была причиной всей этой «срамоты», вздумав родить «не по-людски».

Домне пришлось делать операцию. Операция была трудная и мучительная и для роженицы, и для доктора. Всю ночь в избе Жилиных горел огонь, всю ночь в печи кипели чугуны с водой, и растерянная Кириллиха мыкалась из угла в угол, как угорелая. Она потеряла всю свою величавость, из рук у нее все валилось, и доктор в конце концов принужден был отказаться от ее услуг. Ее заменила Николавна и оказалась такой расторопной и деловитой помощницей, точно сама век была в бабках. А Анисья продолжала сидеть за печкой и, прислушиваясь к стонам Домны, думала: «Господи, страсти-то какие! И чего уж они ее мучают, — все равно помрет... Уж коли «царские врата» не разрешили, так чего уж тут... небось, и ребенок-то давно мертвый».

Но операция кончилась благополучно, и к утру Анисья услышала слабый детский крик. Это ее так поразило, что она выползла из-за печи и подошла к Домне. Домна увидела ее и слабо улыбнулась.

— Жива? — полушепотом спросила Анисья и вдруг засмеялась и заплакала. Потом в диком порыве она бросилась к доктору, который мыл у корыта руки, схватила его за рукав и, заливаясь слезами, принялась целовать ему мокрый локоть.

— Эта откуда взялась? — спросил удивленный доктор. — Вот когда тебя нужно было, небось не являлась, а когда все сделали, ты и выскочила.

— Господи!.. Кормилец!.. Да ведь кабы мы не дураки были!.. — восклицала Анисья.

И, бросившись к акушерке, она стала и ее целовать, причем чуть было не вышибла у нее из рук ребенка. «Кормилица ты наша!.. Ангел божий!» — причитала она, совершенно забыв, что эту же самую акушерку недавно называла «поганкой» и «табашницей». Все были тронуты этой сценой, а у Домны по щекам катились слезы, и она, подозвав к себе Анисью, прошептала: «Кабы не они — померла бы».

— И очень просто померла бы! — подтвердила Анисья, утирая фартуком слезы. Но в эту минуту взгляд ее упал на Кириллиху, смиренно сидевшую в уголку, и ей захотелось как-нибудь уязвить ее и показать, что она в ней совершенно разочаровалась.

— А ты что же, бабка, сидишь? — грубовато крикнула она ей. — Ишь... расселась... барышня сама ребенка моет, а она... Хошь бы помои-то вынесла!

Бедная Кириллиха покорно встала и принялась выносить помои.

После этого случая бабы, да и Кирюха тоже, на некоторое время притихли и оставили Митрия в покое. Но это было недолго. Домна скоро поправилась, и все пошло по-прежнему; даже Кириллиха как-то сумела вернуть себе прежний авторитет. Опять появились соски, жвачки, наговоренные нитки и прочие атрибуты деревенской медицины, но на этот раз ребенок стойко перенес все и, несмотря на кривые ноги и огромный живот, остался жить. Впрочем, Митюхе теперь было все равно: он как-то вдруг ослабел, перестал входить в домашние дела и жил себе в одиночку с своими неопределенными желаниями и мечтами, о которых знал только один Семен Латнев. Случалось, что домашние по целым дням не слыхали от него слова, и, глядя на молчаливого и рассеянного, с блуждающим, растерянным взглядом сына, Иван с горечью думал, что, должно быть, Митюха-то за наказание божие уродился дурачком...


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава