home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XIV

Учитель, Андрей Сидорыч, сидел на крыльце своей школы и в ожидании вечернего чаепития отдыхал от работы в крошечном садике, который он вздумал развести перед школой. Сирень, акации и тополя он рассадил еще весной, и они принялись, а сегодня он целый день рассаживал саженцы, присланные ему из губернского питомника, и устал до смерти. Руки и ноги так и гудели, но теперь, когда работа уже кончилась, это было даже приятно. Андрей Сидорыч с удовольствием поглядывал вокруг; вечер был славный, тихий и теплый, несмотря на то, что была половина сентября.

Целый день по площади мимо школы тянулись возы, нагруженные снопами, но теперь возка прекратилась, пыль улеглась, и воздух был чистый, сухой, с легким ароматом спелой ржи и пшеницы. Из отворенных окон школы слышался звон чайной посуды, и жена уже раза два кликала Андрея Сидорыча пить чай, но он не торопился. Ему было так хорошо сидеть на крылечке, отдыхать и думать о разных пустяках, попадавшихся на глаза. Вон крапива-то как разрослась... надо бы выкосить... А воронья-то сколько над церковью!.. Вот уж чисто «клуб вороньего рода»... Чья-то корова, должно быть, заблудилась и жалобно мычит посреди площади... Какой-то мужик с понурой головой прошел к батюшке... вот опять вышел, держа шапку в руках, и остановился в раздумье у крыльца. Верно, треба какая-нибудь... Стой, да это никак Дмитрий Жилин! Он и есть...

— Дмитрий! Дмитрий! — закричал Андрей Сидорыч, махая рукой. — А, Дмитрий! Зайди-ка сюда...

Митрий услышал зов и испуганно поднял голову. Увидев учителя, он растерянно оглянулся по сторонам, точно ища место, куда бы спрятаться, но так как спрятаться было некуда, он неохотно подошел к крыльцу.

— Давненько, давненько мы с тобой не видались, Дмитрий! — говорил учитель, протягивая Митрию руку — А ты что же это, брат, а? Едешь мимо и не зайдешь... а-а-а!.. нехорошо!

Дмитрий молчал и комкал в руках свою шапку. Он сильно похудел и осунулся; глаза глядели сумрачно и устало. По-видимому, он только что вернулся с работы, потому что руки и лицо у него были в пыли, в волосах торчала солома, старая заплатанная рубаха, штаны, сбитые лапти — все было покрыто мякиной.

— Нехорошо, нехорошо! — продолжал учитель. — А у меня новые книжки есть, — на днях из города привез, да еще кое-что надо с тобой поговорить, а ты вот и глаз не кажешь.

— Рабочая пора... — пробормотал Митрии.

— Ну, все же кое-когда можно бы забежать! Зачем к попу-то ходил?

— Мальчонка у меня помер!..

— Как так? Отчего? — воскликнул учитель и тут только обратил внимание на убитый вид парня.

— Да бабы огурцами обкормили... Я на гумне был и не знал... Вдруг схватило... начало рвать.., то огурцами, а то и кровью. Я прибег — он уже и кончился...

— Да как же это так? Да что же это такое? — твердил Андрей Сидорыч. — Вероятно, детская холерина... уж очень быстро... Впрочем, я слышал, что ребята стали мереть часто, батюшка говорил.

— Да вот от того же, от самого! — со злостью сказал Митрий. — Сами жрут и ребят пичкают. То есть без всякой осторожности... вот и помирают. Ведь как есть одни огурцы. Господи ты боже мой!..

Он поперхнулся и вытер шапкой выступившие на глазах слезы.

— Ну, Дмитрий... ты не того!.. — ласково сказал учитель. — Ты уж не очень... Что же, ничего не поделаешь теперь. Бог даст, поживешь, и еще будут дети...

— Нет уж, пущай, больше не надоть! — мрачно сказал Митрий.

— Андрюша, что же ты чай-то пить! — послышался из окна голос учительши.

При звуках этого голоса Митрий вдруг вспомнил о скандальном происшествии летом и, густо покраснев, стал прощаться.

— Да куда же ты? — удерживал его Андрей Сидорыч. — Пойдем чай пить... да ну, чего ты артачишься? Домой еще успеешь, там теперь и без тебя бабы все сделают... хоронить не сейчас. Ну, пойдем!

— Да нет, Андрей Сидорыч... я не пойду!

— Да отчего, отчего?

Митрий глядел на свои грязные руки и рваную одежонку.

— Да, вишь, я и не убрамши... кубыть совестно.

— Чего там совестно! И какое убранство? Я сам, видишь, как... а что руки-то грязные, так мы вымоем,— у меня тоже, видишь, какие. Заходи, потолкуем.

Митрий помолчал и вдруг заявил решительно:

— Нет, Андрей Сидорыч, я не смею!

— Как не смеешь? Что такое? — воскликнул изумленный учитель.

— Да летом жена тут сдуру набрехала шут-те что.,.

Андрей Сидорыч вспомнил, что жена ему рассказывала о выходке Домны, и расхохотался.

— Так потому ты не смеешь? Вот чудак-то... Да тебе-то что? Твоя жена накуролесила, тебе за нее отвечать?.. Может, поэтому ты и летом не ходил?

— Я полагал, вы серчаете... — прошептал сконфуженный Митрий.

Но Андрей Сидорыч уверил его, что ни он, ни жена не сердятся на такие пустяки, и затащил-таки Митрия пить чай. Ему хотелось как-нибудь развлечь и утешить бедного парня.

— Ну, брат, каких книжек я тебе нынче дам! — говорил он. — Просто зачитаешься. Я сам вчера до полночи просидел, — даром что устал!

Андрей Сидорыч думал, что Митрий сейчас оживится, начнет расспрашивать, как это бывало прежде, выкажет нетерпение поскорее получить книжку в руки... но ничего этого не случилось. Митрий остался безучастным, даже не спросил, какие книжки, и Андрей Сидорыч с удивлением взглянул на жену. Учительша объяснила дело по-своему.

— Что ты к нему с книжками пристаешь, Андрюша! — обратилась она к мужу, делая ему укоризненные знаки. — Ему, я думаю, не до книжек теперь,, а ты... экий ты какой! Да какие книжки, когда эдакое несчастье? Ах!..

И она даже вздрогнула, представив себе, что ее ребенок тоже когда-нибудь может умереть.

— Ну так что же такое? — возразил учитель. — Ну, конечно, горе, а киснуть-то зачем же? Все равно этим не поможешь, а жить-то ведь надо.

— Какой ты бездушный, Андрюша! — с негодованием воскликнула учительша. — Терпеть не могу, когда ты так рассуждаешь! Ну, вообрази, что у тебя... ах, и подумать-то страшно! Что и у нас тоже...

— Умрет наш маленький? Очень скверно будет, и совсем я этого не желаю! Но допустим, что он умрет. Что же мы сделаем? Ну поплачем, погорюем, а все-таки и в школе будем заниматься, и пообедаем, и книжки будем читать...

Но учительша уже не слушала его и, заткнув уши, закрыв глаза, отрицательно качала головой. Митрий прислушивался к их спору; он понимал их обоих, видел, что оба сочувствуют ему, каждый по-своему, и от этого на душе у него становилось тепло и хорошо. Ему захотелось высказаться, поделиться с ними своими мыслями, которые мучили его день и ночь и отравляли ему жизнь.

— Нет, Андрей Сидорыч, я вот чего... — начал он медленно. — Конечно, оно горе-то, горе... а только я не оттого... Ну, помер... может, оно и к лучшему! Нет, а я того... я, значит, вовсе хочу это дело отставить!..

— Какое дело?

— Да вот, книжки эти самые... Бросить я их хочу... потому, на кой они? — с кривой усмешкой прибавил он.

Андрей Сидорыч во все глаза поглядел на Митрия.

— Я, брат, что-то не понимаю тебя. Зачем книжки бросать? Что такое?

— Да так что, я думаю, Андрей Сидорыч, ни к чему они нам! —- продолжал Митрий. — То есть никакой пользы нашему брату от них нету! Вот я читал-читал, а что толку? Видно, надоть в свой мужичий хомут влезать как следует быть, — больше ничего...

Андрей Сидорыч даже очки снял, протер их и снова уставился на Митрия. Он не узнавал в нем того доверчивого, добродушного парня, который, бывало, с такой жадностью набрасывался на книжки и ловил каждое его слово... Учителю было грустно. «Что это с ним?» — подумал он.

— Уж не знаю, что тебе и сказать, Дмитрий! — сказал он в раздумье. — Ты меня совсем с толку сбил... не ожидал я от тебя этого! Я всегда считал, что ты человек не глупый... признаться, надеялся на тебя, и вдруг такие слова слышу... Может, ты шутишь?

— Нет, зачем же шутить? — со вздохом проговорил Митрий. — Я все это обдумал как следует быть... я, может, ночи не спал... и все едино выходит. Мужик ты, мужик и есть, и живи по-мужичьи, как отцы и деды жили, а к прочему не лезь. Все равно из темноты да из нужды никогда не вылезешь.

— Ежели так рассуждать, так, конечно, не вылезешь! — как бы про себя вымолвил учитель, видимо, волнуясь в душе и расхаживая взад и вперед по комнате.

Митрий недоверчиво и угрюмо усмехнулся.

— Как вылезешь-то? — сказал он. — Тоже это легко сказать... а поди-ка, попробуй... ничего не поделаешь! Ведь мы землей-то заросли, нас и не уколупаешь ничем... — Митрий с отвращением поглядел на свои грязные руки и ноги и продолжал: — Ведь мы чисто меренья рабочие — право слово! Запрег в хомут, треснул вдоль спины — вали! И оглянуться вокруг себя неколи, не то что что!..

Учитель перестал ходить, сел против Митрия и стал внимательно его слушать. А Митрий говорил, одушевляясь все более и более.

— Вот хоша бы вас взять... Вы все знаете, всякую книжку понимать можете, а мы? Мы и говорить-то по-вашему не умеем, чего с нас взять? Летось вы мне книжку давали про крестьянские банки. Я вам тогда ничего не сказал, стыдно было... тоже дураком-то оказаться не хочется!., а ведь я почесть ничего не понял. Потел-потел и бросил... Куда уж нам! Нешто мы люди?.. Вы небось жену-то пальцем не тронете, а мы своих баб вон как колотим — небу жарко. Сами дураки и детей таких же ростим. Огурцов им напихаем с три горла — ничего, вали!.. Жив — жив, а помер — царство небесное! А то в печку его, покуда не сгорит, али горшков на живот до тех пор, что по животу-то пузыри пойдут... И ничего-то не поделаешь, как есть ничем-ничего! — с горьким смехом воскликнул Митрий. — Потому, темнота одна, землей заросли, а замест бога-то у нас в каждом углу домовой сидит!.. Вот я и говорю,— уж коли в запряжку, так в запряжку, потому податься больше некуда... А книжки... от них только пуще тоска разбирает. Пущай уж не надо их! Сколько их ни читай, от своей судьбы не уйдешь. Ты думаешь — ты человек; ан нет, не выходит дело. Скотина ты, больше ничего... Ты про себя-то понимаешь и невесть что, ан тебя поволокут в волостное да и вложат лозанов сколько влезет: не заносись! Про Сеньку-то слыхали? — спросил он.

— Ну, ну! — понукнул Андрей Сидорыч. И он и жена его слушали Митрия с возрастающим вниманием, не сводя с него глаз.

— Ведь убег! — с каким-то злорадством воскликнул Митрий. — От порки убег! Ведь до того парня довели, что как полоумный сделался! Пойду, говорит, в волостное да на воротах и повешусь — пущай мертвого порют! Вон ведь что выдумал... Насилу я его отговорил. Значит, легко было... А за что? За то, что отцу насупротив сказал, за мать заступался... Тоже думал, что человек, ан место-то настоящее и указали... Иди-ка, ложись, мы тебе всыплем! Ха-ха-ха!..

— Где же он теперь? — спросил Андрей Сидорыч.

— Да кто же его знает! Без паспорта ушел, —- вестей об себе тоже давать не приходится, потому разыщут и не так еще отдерут. Так и мытарится, должно, кое-где... а парень-то какой был хороший!.. Вот она, жизнь-то наша какая, Андрей Сидорыч!

Он замолчал, а Андрей Сидорыч встал, прошелся по комнате и заговорил:

— Ну, Митрий, ты меня прости, — я было на тебя рассердился давеча, думал, ты это зря говоришь. Теперь вижу, что виноват, не понял я тебя. Допекли, брат, тебя здорово! Только вот что я тебе скажу, — много ты со зла и правды сказал, а много и лишнего хватил. Верно ведь, а? Сознайся!..

Митрий исподлобья посмотрел на учителя.

— Не знаю, Андрей Сидорыч... вам, конечно, лучше знать, что к чему. Известно, по-вашему говорить мы не умеем... — угрюмо сказал он.

— Да нет, не то, не то! — с досадой перебил его Андрей Сидорыч. — Напротив, ты очень хорошо говорил, отлично, и мы с женой тебя совершенно поняли.

— Ну, где уж там хорошо! — проворчал Митрий, и ему подумалось, что напрасно он распустил свой язык и что ничего, кроме насмешки, из этого не выйдет.

— Ну, ладно... пусть по-твоему будет, коли не веришь. А теперь ты меня послушай, что я говорить буду. Что насчет темноты и бедности мужицкой, — это ты все верно сказал. Ну, а вот насчет того, что будто мужик — скотина, это неправда... Не скотина он, а такой же человек, как и все, и говорит, и думает он по-человечески, и жить хочет по-человечески, и законы, и права для него такие же, как для всех...

— Права, права... — проговорил Митрий. — А намедни земский как по морде старосту чистил... это тоже права?..

— Ну уж, брат, это на совести земского остается, а по-настоящему никто не имеет права друг другу морду чистить. И если бы мужик это знал, то он тоже не позволил бы этого. А вот в том-то и беда, что он этого не знает, да и научиться-то ему, друг ты мой, было некогда. Ты вспомни-ка о крепостном праве... читал ведь и слыхал о нем... сколько лет мужик в рабстве был, сколько ему пришлось на своей шкуре всякой неправды вывести,— когда тут было ему учиться, а? Дай срок, вот поживет на воле, поучится, узнает законы и права, тогда ты с него и спрашивай. А теперь, брат, это еще рано,— теперь он только еще жить начинает, вот что.

Митрий слушал и больше не возражал: задушевный голос учителя забирался ему в самую душу, затрагивал там какие-то потаенные струны, и струны эти откликались и, казалось, выговаривали те же самые слова и речи... Господи, да ведь то же самое и он когда-то думал, только, может, высказать не умел! И как это верно... и как это хорошо... и все это, значит, правда... А учитель говорил:

—- Конечно, всякий народ бывает, — бывают и изверги, и скоты, — так ведь это и у нас тоже случается. Такие есть, что только и думают о себе, как бы кого ограбить да свой карман набить... я тоже, брат, такой был когда-то! Ну а все-таки и до таких слово божие доходит... Глядишь, человек и пил, и дрался, и развратничал, и людей обижал, — и вдруг все это бросил, опомнился и пошел к нищим и убогим. Отчего? Оттого, что пришел к нему какой-нибудь человек и сказал: «Брось, стыдно так жить!»... Или попалась ему в руки книжка, а в книжке написано: «Люби ближнего как самого себя»... Или ехал он пьяный и скверный из развратного дома, а навстречу ему попалась маленькая девочка и протянула ручку и сказала: «Барин, подай Христа ради!»... Слово божие везде отыщет тебя и всегда тебе напомнит, что ты человек, а не зверь... Этого, Дмитрий, никогда забывать не следует, и если ты понял сам, как надо жить, то иди и другим говори это самое, а если тебя не будут слушать, будут смеяться над тобой, гнать тебя, —.ты не смущайся, не отчаивайся, а делай свое дело. Один раз не послушают, другой не послушают, а третий, может, и послушают... А ты вон сейчас же и в уныние впал, и книжки бросить хочешь, изругаешься. Это малодушие!..

Митрий сидел весь красный и взволнованный, и слова учителя сверлили его в самое сердце. Весь его давешний задор пропал, и он чувствовал себя таким маленьким, жалким. Напротив, учитель казался ему теперь сильным, большим и грозным. А тут еще бородатый старик со стенки сердито хмурится и как будто хочет сказать: «Эх ты, дурак, дурак, а туда же разговаривать!»

— Верно, Андрей Сидорыч! — прошептал Митрий.— Верно!..

— Верно, говоришь? Ну и слава тебе, господи, — значит, и до тебя мое слово дошло... А теперь я тебе, так и быть, другое слово скажу, — хоть и рассердил ты меня давеча, а все-таки скажу... Сказать, что ли, ему, жена, а? — обратился он к учительше.

— Конечно, скажи! — торопливо сказала учительша.

— Вот что, Дмитрий, — начал учитель, подсаживаясь к парню и ласково положив ему руку на плечо.— Знаешь ты деревню Павловские Хутора?

— Как же не знать, знаю! Семь верст отсюда?

— Ну так вот, земство хочет там школу грамотности открыть. Ребята давно уже оттуда к нам бегают, и все год от году больше их набирается. А у нас в училище и так тесно, да и холодно зимой за семь верст бегать! Ну вот, может, с ноября, бог даст, устроится там школа. Хочешь учителем туда?

— Учителе-ем? — не веря своим ушам, вымолвил Митрий.

— Ну да. Все равно зимой-то тебе на печи лежать, а там дело будешь делать, да и сам отдохнешь, — будет тебе с бабами-то воевать! Все равно, не справишься ты с ними, — одолеют они тебя! — шутливо прибавил он.

Митрий растерянно глядел на учителя.

— Господи, боже мой!.. Андрей Сидорыч! — проговорил он наконец. — Да как же это, да ведь я.сам ничего не знаю, — как же я учить-то буду?..

— Очень просто. Чай, грамоту-то не забыл... сам учился, и другого выучишь, — тут хитрость небольшая. А вот откроются у нас занятия, походишь к нам, посмотришь на наше ученье, подучишься и на Павловских Хуторах дело наладишь. Годика два-три поучишь, а там на сельского учителя экзамен можно будет сдать, и будешь ты у нас уж не Митюха-учитель, а учитель заправский, Дмитрий Иваныч! А поживем еще, может, и в земских гласных тебя увидим, и будешь ты на земском собрании за мужицкие дела стоять. И дай бог тебе тогда такие речи говорить, чтобы и до нашего сердца мужицкое горе дошло... Так, что ли, Дмитрий Иваныч, а?

Но Митюха молчал. То, что говорил Андрей Сидорыч, никогда и во сне ему не снилось и в мечтах не чудилось, и так все это было хорошо, светло и радостно, что у Митрия даже дух захватило. Он встал, опять сел, хотел было что-то сказать, хотел смеяться — и заплакал. Это было уже совсем конфузно, — мужик и вдруг плачет... но ни учитель, ни учительша не улыбнулись на его слезы. Андрей Сидорыч отвернулся к стене и внимательно стал ее рассматривать, точно там были какие-нибудь узоры нарисованы, а учительша встала и тихонько вышла из комнаты.

— Ну, Андрей Сидорыч! — начал Митрий, когда немножко успокоился и пришел в себя. — Такое вы мне это слово сказали, такое слово, что я уж и не знаю... На свет вы меня народили, Андрей Сидорыч, вот что! Без вас мне пропадать, больше ничего...

— Э-э, Дмитрий! — сказал учитель. — У всякого из нас своя несчастная полоса в жизни бывает, и все мы друг другом живем, друг от друга учимся... Я сам, брат, пропадал, а вот услыхал слово божие — и возродился. А знаешь, кто мне его сказал? Солдаты в казарме... да еще вот кто!..

И Андрей Сидорыч указал на бородатого старика, который все так же сумрачно и величаво смотрел на них со стены.

Вошла учительница, и долго еще они толковали, стеснившись вокруг стола, на котором тихо шумел самовар. Андрей Сидорыч вспоминал кое-что из своей жизни, а Митрий рассказал, как он ходил в город и как он там в первый раз осознал свое бессилие и свою отчужденность от всего, что лежит за пределами их бедной и темной деревни. И ему было теперь нисколько не стыдно и не страшно, и никто над ним не глумился, и чувствовал он себя не скотиной, а человеком.

Все небо было уже засыпано звездами, когда Митрий собрался домой. Андрей Сидорыч вышел на крыльцо его провожать.

— Ну, что же, Дмитрий, в запряжку теперь? — пошутил он, прощаясь. — А книжки бросить?

— Нет уж, Андрей Сидорыч, не поминайте, — сказал Митрий. — Уж ежели я теперь скажу эдакое — самый последний человек буду, и наплюйте мне тогда в глаза.

Он бодро зашагал по улице. Но безмолвная ночь с своими грустными звездами, и таинственные шорохи, и разметавшиеся в тяжелом мертвом сне косматые избы разбудили его затихшую тоску. «А дома-то, дома-то что теперь?» — подумал он. Слезы закипели бы* ло у него на глазах, но он сделал над собой усилие и подавил их. «Ах, Ванюшка, Ванюшка!.. Не дожил ты до моей радости»...

Дома еще не спали, когда Митрий вошел в избу. Ванюшку уже убрали, и он лежал в переднем углу, накрытый белым коленкором. Перед образами горела тоненькая восковая свечка, и в избе разливался странный полусвет-полумрак. Пламя, колеблясь, то вспыхивало, то пропадало; по стенам ползали какие-то сумрачные тени, то вырастая до потолка, то съеживаясь в комок и прячась по углам. И среди этого непрерывного движения и мелькания теней белый коленкор под образами особенно поражал своею неподвижностью. Домна сидела за столом, у ног покойника, с красными, распухшими от слез глазами и тихонько что-то причитала. А Анисья с Николавной шептались у печки. Мужиков и ребят не было, их выселили на двор, и они давно уже спали.

При входе Митрия бабы притихли. Они боялись, кабы опять он не начал лютовать, как давеча, когда прибежал с гумна и застал сына мертвым. Больше всех трусила Анисья: это она накормила бедного Ваньку огурцами и хотя убеждена была, что помер он не оттого, но в душе у нее все-таки что-то ныло и сосало, и она ревела целый день.

— Хорошо, что ли, убрали-то, Митя?— робко сказала Домна. — Поди погляди.

— Чего там глядеть? — горько вымолвил Митрий.— Теперь глядеть нечего... Черви будут глядеть, а не я!..

— О, господи!.. — послышался у печи вздох. — Ведь что скажет-то...

— Чего же говорить еще? Лучше бы живого берегли, а помер... теперь уж нечего! Эх, вы!., и с огурца-ми-то своими...

— Да уж будет тебе!.. — плачущим голосом отозвалась Анисья. — Огурцы, огурцы... с огурцов это, что ль? Всего-то он, родименький, может, три огурчика и съе-ел...

И, вспомнив, как она давеча кормила Ваньку огурцами, приговаривая: «Кушай, кушай, Ваня, на здоровье!» — Анисья залилась слезами.


Митюха-учитель

Митрий хотел было уйти, но не вытерпел, подошел к покойнику и поднял саван. Ванюшка, чистенький, причесанный, словно на праздник, лежал, степенно сложив ручки на животе. Кривые голые ножки пятками врозь торчали из-под новой красной рубашки, подпоясанной под мышками голубым пояском. Эти кривые Ниги особенно почему-то были жалки и милы Митрию; все сердце у него перевернулось и сознание непоправимого горя наполнило его душу нестерпимой болью.

— Э-эх!.. — вымолвил он и, схватившись за голову руками, сел у стола.

Глядя на него, заплакала и Домна, причитая: «Закатилось ты, мое ясно солнышко, улетел ты, мой голубь сизокрылый!» Анисья с воплем выбежала из избы.

Не плакала только Николавна. Она подошла к сыну, положила руку ему на плечо и сказала убедительно и спокойно:

— Ну будя, будя, Митрий... А ты лучше возьми да богу помолись... помолись богу-то, вот оно и полегчает.

Митрий, весь бледный, поднялся с лавки, достал псалтырь, перекрестился и стал читать. И всю ночь до рассвета он читал, а Домна слушала эти торжественные, непонятные для нее слова и плакала, и торжественное, непонятное чувство просыпалось в ее темной душе.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава