home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

Прошло четыре года со дня смерти Джейсона, когда Эмили случайно узнала, что сэр Артур Конан Дойл открыл в Лондоне книжную лавку.

Переступив порог дома номер два по Виктория-стрит под сенью Вестминстерского собора, Эмили вошла в магазинчик под вывеской Psychic Bookshop, которым Дойл управлял совместно с дочерью от первого брака Мэри Луизой.

Лавка состояла из двух залов. Первый был отведен под книги по спиритизму, как отечественные, так и зарубежные, и труды по теософии, которые здесь же и издавались (многие принадлежали перу, а главное, мыслям самого Конан Дойла) и которые можно было увидеть и приобрести только в этих стенах, что позволяло, в случае необходимости, скрыть их от цензуры.

Второе помещение, еще не до конца обустроенное, представляло собой что-то вроде музея, где были выставлены предметы, документы и картины — например, акварели Чарлза Олтемона Дойла, отца сэра Артура, или полотна горняка Огюстена Лесажа[94], который однажды, работая в штольне, услышал идущие из глубины пророческие голоса духов: «Ты будешь художником! Художником!» — и не преминувшие подсказать (законы коммерции действуют везде), у кого он должен приобрести холсты, кисти и краски, необходимые для исполнения его предназначения.

Но главное богатство фонда составляли впечатляющие доказательства существования «развоплощенных сущностей», среди которых наиболее убедительными были фотографии с изображением эктоплазмы, сделанные Уильямом Хоупом[95].

Мэри Луиза очень тщательно подходила к отбору экспонатов, настаивая на том, чтобы отец выставлял лишь те снимки, чья подлинность была научно подтверждена.


Эмили нашла Конан Дойла в глубине музея за написанием табличек с именами авторов и названиями произведений, предназначавшихся для стеллажа, посвященного феям из Коттингли.

Дойл сразу узнал молодую женщину и улыбнулся.

— Мы встречались в магазине Уилкинса, не так ли? С каким удовольствием я остался бы его завсегдатаем, а не открывал собственный — вы не представляете, сколько мне придется в него вложить, чтобы удержаться на плаву.

— Неужели народ перестал интересоваться феями, сэр Артур?

— Знаете, в наше время появилось столько всевозможных чудес. Летали вы на самолете? Я летал. Самолет, аэростат — я все перепробовал. В этом смысле меня можно назвать ненасытным. Но если самолет и распахивает перед нами двери вселенной, то феи могут вывести нас за пределы реального мира, где нас ждут те, кого мы когда-то любили. А вы сами верите в фей, миссис Фланнери?

Она подумала: «Знаете, во что я верю, сэр Артур? Я верю в то, что Элси Райт, благодаря своему художественному таланту, сама нарисовала фей, стараясь как можно точнее скопировать рисунок, сделанный Шепперсоном[96] на сто четвертой странице «Подарочного альбома принцессы Мэри».

Но Эмили ограничилась вопросом, не удивляет ли его необычное сходство фей Шепперсона — которых он не мог не видеть, раз сам печатался в этом издании, — с теми, что на фотографиях девочек?

— Единственный вывод, который я сделал насчет рисунка Шепперсона, — ответил он, — это что он изобразил фей в полном соответствии с тем, что нам известно о «маленьком народце». Я почти не сомневаюсь, что Шепперсон и сам видел фей, как, впрочем, видел их до него монах с острова Мэн, который рассказывал, как однажды в полнолуние ему встретилась вереница крохотных существ в полупрозрачных одеждах, — вы поймете, почему я так ценю это свидетельство, когда я скажу, что монаха тоже звали Холмсом. Не Шерлоком Холмсом, разумеется, но Холмсом…

А тем временем Эмили, продолжая улыбаться собеседнику, размышляла: «Перерисовав танцующих девушек Шепперсона на лист картона, Элси и Фрэнсис вырезали их силуэты. А потом стянули у Полли Райт шляпные булавки, чтобы воткнуть сделанные ими фигурки в траву».

— Мой знаменитый друг Шерлок Холмс, а вы не можете не знать, что он отличался редким здравомыслием, несомненно, сказал бы вам, что ни одна из бесчисленных теорий, выдвигаемых теми, кто отрицает подлинность фей из Коттингли, не выдерживает критики. Ибо все они пренебрегают главным фактором: временем. Я не имею в виду время суток, а говорю о времени как таковом, измеряемом песочными часами. Но вернемся к нашей истории, если вы не возражаете. Все началось прекрасным летним днем, ближе к вечеру. Вдоволь порезвившись на берегу ручейка Бек, Элси с кузиной Фрэнсис вернулись домой к чаю.

Она подумала: «Бедные девчушки, они пришли все выпачканные, в промокших платьях…»

— В грязи была только одежда Элси, — сказал Дойл, — что сразу выдвигает эту девушку на первый план. Я намеренно употребил слово «девушка», поскольку в моих глазах Элси — уже не девочка. И следовательно, ее линию защиты, которую она предпочла выстроить, никак нельзя счесть ребяческой. Конечно, я при этом не присутствовал, но готов побиться об заклад, что она вполне серьезно заявила родителям, что именно из-за фей — наших подружек фей, уточнила она, подчеркнув, что они с Фрэнсис уже давно состояли с ними в дружеских отношениях, — ей пришлось испачкать одежду. Феи так вдохновенно и заразительно танцевали, что Элси захотелось войти в их хоровод, но у девушки не было таких же прелестных легких крылышек, которые могли бы ее удержать над землей, а холмистый берег ручья оказался скользким, вот она и упала в грязь.

Эмили продолжала размышлять: «Танец с феями! Прекрасное алиби, ничего не скажешь. Но оно может сработать, только если другие хоть чуть-чуть верят в их существование. Однако отец Элси, один из первых инженеров-электротехников в Соединенном Королевстве, то есть образованный человек, к мнению которого прислушиваются, не поверил ей. Бедняжка Элси! Отец, которого она любила больше всего на свете, не просто обозвал ее замарашкой, но и объявил отъявленной лгуньей, принимающей родителей за простаков. И придумал ей наказание».

— Первым наказанием, которое девушки схлопотали незамедлительно, и это не считая всего, что за ним последовало, был строжайший запрет играть на берегу ручья. А это означало, что они становились пленницами до конца лета. Именно поэтому Элси принялась умолять отца позволить им с Фрэнсис доказать, что они вовсе над ним не насмехались. Девушка имела дерзость попросить у него на время фотокамеру «Мидж», заряжаемую фотопластинками и приобретенную им всего несколькими днями раньше, и разрешить им еще раз побывать на берегу ручья, куда им было запрещено ходить.

И Эмили снова подумала: «Чтобы сфотографировать фей, ни больше ни меньше!..»

— Они отправились туда с надеждой, но без уверенности, — продолжал Конан Дойл. — Элси не могла знать наверняка, что феи позволят ей себя снять. Во всяком случае, отказ был более чем вероятен. Ни одно из этих созданий никогда не давало себя фотографировать, и это вполне объяснимо: стоило миру убедиться в их существовании — и прощай, спокойствие, прощай, свобода! Вы даже не подозреваете, как мучили меня угрызения совести, когда я решился опубликовать книгу[97], где рассказывал о реальности фей. Но пойдем дальше. Итак, дело было в июле. Дни тогда стояли длинные, и кузины могли бы, благодаря этому ненароком выпавшему им перерыву в наказании, еще несколько часов попользоваться прелестями ручейка, который скоро стал бы им недоступен. Но вместо того чтобы наслаждаться пребыванием на берегу, меньше чем через час Элси и Фрэнсис возвратились в дом тридцать один на Мейн-стрит и вернули Артуру Райту его «Мидж № 1». Райт закрылся в своей каморке под лестницей и начал проявлять фотопластинки. За дверью лаборатории слышалась его брань, он ругался на дочь, которая, не раскаявшись, только усугубила свою вину. Потом выскочил из комнатушки, как черт из табакерки, и схватил девчонку за ворот блузки: «Объясни-ка на милость, откуда взялись эти бумажонки, Элси?» — спросил он, тыча ей под нос еще мокрые от химикалий фотопластинки, отчего девушка сразу же расчихалась.

Эмили тут же подумала: «Ну, пошло-поехало, сэр Артур!..»

— Может, я немного и присочинил, а что поделаешь, себя не изменить, я писателем был, писателем и остался. Ладно, миссис Фланнери, исключим чихание, но в остальном…

А она продолжала осмысливать сказанное. «Предположим, он не установил сходства между феями на фотографиях и рисунками в «Подарочном альбоме», который преспокойно лежал в сундуке, но тем не менее понял, что так называемые феи, скорее всего, были просто искусно сделанными вырезками».

— Если хорошенько подумать, то становится ясно, что о вырезках не могло быть и речи. Каков бы ни был художественный талант Элси, а я его за ней признаю, ей потребовались бы часы работы, чтобы с точностью скопировать рисунок из «Подарочного альбома» — манеру Шепперсона крайне трудно подделать, — и вырезать их с такой тщательностью, что даже при многократном увеличении никому из экспертов не удалось обнаружить ни малейших следов расщепления бумажного волокна на срезах. Да притом надо было их так проткнуть шляпными булавками, а для этого тоже нужна сноровка, да еще какая, чтобы при проецировании не обнаружилось проколов; я уж не говорю о том, что кузинам требовалось время и на то, чтобы добраться до берега ручья с вырезанными фигурками! А теперь, миссис Фланнери, скажите, положа руку на сердце: могли ли две юные девушки задумать столь непростую мистификацию и реализовать ее с таким совершенством меньше чем за один час?

В голове у Эмили промелькнуло: «Какая разница, верю я или нет, я не в счет, кто я такая? И все же истина очевидна: девочки сделали все возможное, чтобы у них не отняли их лощину, речушку, водопад, даже покрытые грязью берега — короче, чтобы не отняли их детство. И они в этом преуспели. Их рискованная затея оказалась настолько прекрасной, что покорила половину земного шара. О девочках говорят повсюду, наверняка восхищаясь ими, какой бы кому ни казалась эта история, — вплоть до далекой австралийской пустыни».

Но вслух произнесла:

— Если раньше я и сомневалась, то теперь вы меня полностью убедили, сэр Артур!

— Что ж, тем лучше. Значит, вы будете жить счастливой. Ибо скажите, миссис Фланнери, как человек может смириться с тем, что происходит внутри гроба?

— Не знаю, — ответила она мягко. — Каждый находит свой способ поменьше об этом думать. Или думать по-другому. У нас, например, умерших хоронят не в гробах, а на ветвях деревьев или помостах, высоко поднятых над землей, чтобы тело не достали дикие звери. Трупы высыхают. Становятся подобием дубленых шкур. Вы можете расположиться прямо под деревом с мертвым телом и спокойно отдохнуть, ничего не заметив.

Дойл смотрел на нее с недоумением.

— У кого это «у вас»?

— У нас, — повторила она. — У меня дома.

— Нельзя ли поточнее, миссис Фланнери?

Эмили бросила взгляд в окно. Башни Вестминстера уже почти скрылись в тумане. От аббатства остался лишь приглушенный перезвон колоколов.

— Кажется, туман сгущается. Я совсем не знаю Лондона и боюсь заблудиться. Пожалуй, мне пора возвращаться домой.

— Вы ведь живете неподалеку от Кингстон-апон-Халла? Да, кажется, теперь я вспомнил. Разрешите проводить вас до вокзала Чаринг-Кросс? Мэри, дитя мое, будь любезна, подай мне трость и шляпу, да еще, пожалуй, шарф, если, конечно, сумеешь его найти.

— Я сказала, что мне пора возвращаться домой, сэр Артур, но не говорила, что в Халл. Огромное спасибо за предложение. Ваш отец — замечательный человек, мисс Мэри, — прибавила она.

И прежде чем Конан Дойл попробовал ее удержать, Эмили вышла из лавки и направилась по Виктория-стрит, вскоре растворившись в тумане.


Часом позже на Юстонском вокзале она села в поезд, идущий до Ливерпуля.

Прибыв туда, Эмили прошла вдоль Джордж-дока, пока не увидела белоснежную громаду королевского почтового судна «Ланкастрия» (бывшая «Тиррения») с большой трубой, из которой вырывалось черное облако дыма со снопами искр.


Билет и документы, удостоверяющие личность, были у Эмили в полном порядке — впервые в жизни ей пришлось воспользоваться паспортом на имя Фланнери, которое сделало из нее англичанку.

Но из багажа у нее была лишь одна небольшая сумка, что насторожило офицеров службы безопасности «Кьюнарда»[98], которым прежде не приходилось видеть, чтобы кто-то отправлялся в Америку с таким малым количеством вещей.

Они удивились еще больше, когда открыли сумку и увидели, что там находилось лишь немного сменного белья (семь панталон, из которых четыре были чистые, а три — уже использованные; лейтенант, проводивший досмотр, украдкой понюхал одни и с нежностью посмотрел на Эмили); «ловец снов» (лейтенант так и не сообразил, что это такое); несколько фотографий Джейсона на матовой бумаге с зубчатыми краями (от одной из них, где он был в костюме Адама, у лейтенанта начался тик, а Эмили расхохоталась); бутылка виски («Превосходная огненная вода, — прокомментировала Эмили. — Я знаю, что Желтый Гром будет от него в восторге, и очень надеюсь, что Синие Мундиры на американской таможне его не выпьют». — «Если вы так их назовете, — улыбнулся лейтенант, — можете не сомневаться, что они у вас его конфискуют»); книга «Пришествие фей» с дарственной надписью Артура Конан Дойла («Эмили Фланнери, которая мне кажется одной из них…» «Одной из кого?» — спросил лейтенант, на которого посвящение произвело впечатление. «Одной из фей, — ответила Эмили, — но вы не обязаны верить всему, что говорят). На самом дне сумки лежали еще несколько серых камешков из реки Уэлланд и горсть земли, взятая в Пробити-Холле, неподалеку от могилы Джейсона, но это и вовсе нельзя было отнести к багажу.


Эмили Фланнери проделала путь до Южной Дакоты, которым они когда-то проследовали вместе с Джейсоном, в обратном направлении.

Ставшая англичанкой благодаря своему браку, она все же была лакота по рождению (для сиу это имело первостепенное значение), так что ей разрешили поселиться в резервации Пайн-Ридж.

Первое время она жила в дощатой хижине, но крыша из просмоленного картона плохо спасала от непогоды — к счастью, Эмили додумалась укрепить ее использованными автомобильными шинами.

На жизнь она зарабатывала, обучая английскому местных детишек. Позже ей удалось приобрести жилой автофургон, который она назвала «Пробити-Холл».

Эмили еще долго оставалась красивой, и за ней ухаживали мужчины. Она вышла замуж и хотела иметь ребенка, но, видимо, время ее миновало, и она «развоплотилась» (как сказал бы сэр Артур) во время родов.

Произошло это сентябрьским вечером, в самый прекрасный месяц года, в Луну-Пламенных-Молитв[99].


При жизни Артура Конан Дойла двоюродные сестры Элси Райт и Фрэнсис Гриффитс оставались верны клятве и скрывали правду о событиях, произошедших в Коттингли, чтобы не разочаровать того, кто с таким великодушием и энтузиазмом встал на их защиту в истории с феями.

Даже после смерти писателя, скончавшегося в своем доме в Сассексе седьмого июля 1930 года, из уважения к его памяти девушки продолжали хранить эту тайну.

Лишь в начале 1980-х кузины решились сделать признание, что их так называемые феи, перерисованные из «Подарочного альбома принцессы Мэри», были лишь силуэтами, вырезанными из картона.

По крайней мере, феи, изображенные на четырех фотографиях из пяти, ими сделанных.

Ибо до самой смерти, наступившей в 1986 году, Фрэнсис продолжала настаивать, что пятая фотография, названная «Солнечной колыбелью в гнездышке фей», была подлинной.

И до сегодняшнего дня многие эксперты в области фотографии считают, что подделать этот снимок было невозможно.

Шофур — Ла-Рош. Апрель 2008 — март 2011 г.


предыдущая глава | Англичанка на велосипеде | Сноски