home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9

Чем ближе поезд подходил к Кингстон-апон-Халлу, тем менее пронзительным становился свисток локомотива, словно машинист и его кочегар опасались нарушить сон жителей предместья.

На вокзал поезд прибыл в половине первого ночи. Если не считать кочегаров, уже ставивших паровозы под пары, готовя к первым утренним рейсам, вокзал был почти безлюдным.

Не встретив их с лондонского поезда, пришедшего в Халл вечером, в двенадцать минут девятого, Джейсон, разумеется, вернулся в Пробити-Холл, уверенный, что Эмили и Гризельда Деринг не сели на него из-за возможного приступа безотчетной паники у слепой и решили провести ночь в Лондоне.

Эмили представила мужа спящим: с рукой на подушке, на которой она обычно спала, всегда обернувшись к нему лицом. Молодая женщина улыбнулась при мысли, что он наверняка сейчас тоже представляет ее дремлющей в уютном номере гостиницы «Чаринг-Кросс».

Покинув вокзал с полусонной Гризельдой, повисшей у нее на руке, Эмили убедилась, что последний автобус до Чиппенхэма давно ушел, а на стоянке нет ни одного такси.

Но тут она увидела неподалеку от путей небольшой фургончик, принадлежавший, вероятно, одной или нескольким молочным фермам. Сзади фургона, на ограниченной бортами платформе, помимо нескольких огромных восьмигаллонных бидонов, стояли два больших молочных бачка с краниками, под которыми, позвякивая, болтались подвешенные на проволоке мерные кружки разного объема.

Фургон, видимо, был очень старый, с высокой кабиной, допотопными колесами с толстыми спицами и топорно сделанным капотом военных грузовиков. От него шел тошнотворный запах горючего и прокисшего молока.

Шофером оказался рыжий человек маленького роста в форменной фуражке, на околыше которой виднелось название фермерского объединения, где, очевидно, он работал. Головной убор явно стеснял молочника: движением головы он постоянно сдвигал фуражку назад, порой так энергично, что она слетала и падала в пыль; чтобы ее подобрать, ему приходилось ставить на землю бидоны, которые он переносил из фургона в поезд, и при этом раздавалась такая брань, какой Эмили раньше не доводилось слышать ни от одного мужчины.

Переправив таким образом одиннадцать бидонов и раз пять подобрав за это время фуражку, он наконец сел за руль. Подойдя ближе, Эмили поинтересовалась, не заедет ли он по пути в Чиппенхэм. Молочник подтвердил, что на утренней развозке последним пунктом назначения у него действительно будет бакалея Чемберлена на Церковной улице.

— Я сопровождаю слепую даму, — сказала Эмили. — Не будете ли вы так любезны начать с Чиппенхэма и нас туда подбросить?

— Ну такого в моих планах не значится, — ответил молочник, щелкнув двумя пальцами по фуражке.

— Не всегда удается все распланировать заранее, — заметила молодая женщина.

— А вы заплатите? — спросил рыжий.

— Сейчас не смогу: при мне нет денег, пришлось все выложить за одну книгу. Но если вы дадите мне ваш адрес, я завтра же приеду и…

— Что ж, можно договориться и по-другому, — проговорил он. — Соглашусь, если на месте, в Чиппенхэме, вы разрешите себя поцеловать. Бояться вам нечего, я не знаю другого такого темного угла, как Церковная улица в предрассветные часы.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.

— Да за кого вы меня принимаете?

— За дамочку в сильном затруднении, которой не терпится поскорее попасть домой.

— И, по-вашему, это дает вам право меня целовать? Да вы просто маньяк.

— Вот уж нисколько, — обиделся тот. — Я всегда любил целовать женщин. В этом нет ничего ненормального — все мужчины таковы. Особенно мне приятно целовать девицу, если она только что выпила молочка, меня это очень возбуждает. Но вам нечего бояться, я не стану принуждать вас его пить. Мне и просто так будет приятно поцеловать вас. Вот уж лет пятнадцать мне этого не хотелось.

— А жену свою почему не целуете?

— Она меня бросила. Жене нравилось заниматься любовью с утра, чуть свет. И только с утра. В другое время она была ко всему равнодушна, даже рот ее делался картонным. Зато на заре таяла, как мед. Может, она до этого что-то видела во сне такое, поди пойми. Ну а я в это время уже был в дороге: молоко-то привозят с утра пораньше. Так что, вы едете?

— Нет. Я не собираюсь расплачиваться с вами таким образом.

— А ведь это для вас — сущий пустяк.

Молочник колебался, он прищурился и низко опустил голову, даже словно стал меньше ростом, чтобы лучше соображать. А потом заявил, что согласен отвезти ее даром, абсолютно бесплатно.

— Уж такой я человек, ничего не попишешь, — сказал он и щелчком сдвинул фуражку на затылок.


В итоге молочник даже сделал крюк, чтобы доставить Эмили и ее спутницу к самому крыльцу Пробити-Холла.

— Ну и красивый же у вас дом, — произнес он. — Наверное, вы очень счастливы, что в нем живете.

— Да, очень, — подтвердила Эмили.

Она совсем не удивилась, увидев, что в гостиной горит свет, и предположила, что, не встретив ее с лондонского поезда в восемь двенадцать, муж разволновался и так и не смог заснуть.

Не исключено, что Джейсон решил воспользоваться бессонной ночью, чтобы заняться разбором сотни фотографий Флоранс — он сам говорил, что предпочел бы сделать это в одиночестве. Он боялся расстроить Эмили, если бы невольно задержал взгляд дольше обычного на одной из них или, не сдержавшись, провел бы пальцем по лицу Флоранс, снятому крупным планом, что жена могла принять за ласку.

Тогда Эмили его успокоила, сказав, что ее бы это нисколько не огорчило. Какое право имела она ревновать мужа к прошлому? Разве могла она сердиться на то, что до нее он любил другую женщину и хотел сохранить воспоминания об этой любви? Даже наоборот, знание о том, что он был верен женщине и после ее смерти, стало бы для нее большой поддержкой, в случае если бы она вдруг заболела и ушла из жизни, подобно Флоранс. Да, это было маловероятно, однако война, помимо всего прочего, доказала, что вопреки известной поговорке снаряд способен угодить в одну воронку до ста тридцати двух раз.


— Я ждал вас, миссис Фланнери, — сказал констебль Тредуэлл.

Эмили инстинктивно заслонила своим телом Гризельду Деринг, словно стараясь защитить ее от несчастья. Она еще не знала, какой облик примет несчастье, но уже ясно ощущала его присутствие. Несчастье вошло в ее дом вместе с Тредуэллом, словно комья грязи на подметках бесцеремонных визитеров, которые проходят прямо в вашу гостиную, под предлогом, что вы живете в деревне и привычны ко всякой нечистоте.

— Дверь у вас была только прикрыта, но не заперта на ключ, — продолжил полицейский. — Предполагаю, что мистер Фланнери хотел, чтобы вы беспрепятственно попали домой, или же он боялся, что вы могли забыть ключи: ведь он всегда вас опекал, точно маленького ребенка, не правда ли?

— Да я и не брала с собой ключей, — сухо ответила Эмили. — Я рассчитывала приехать гораздо раньше, но нам не удалось сесть на поезд, прибывающий в Халл в восемь двенадцать.

Она сделала паузу и показала рукой в сторону пожилой дамы.

— Разрешите представить, это мисс Гризельда Деринг, она собирается позировать Джейсону. Гризельда, — обратилась молодая женщина к слепой, — голос, что вы сейчас слышите, принадлежит не моему мужу, а констеблю Тредуэллу.

— Благодарю, что вы принимаете меня у себя, вместо того чтобы отвезти в гостиницу, миссис Фланнери, но я никому не хочу быть в тягость. Если вам предстоит разговор с констеблем, проводите меня в мою комнату и больше не уделяйте мне внимания. Ведь для меня сейчас самое лучшее будет лечь поспать, не так ли?

— Полагаю, что наш разговор с констеблем может подождать и до завтрашнего утра.

— Боюсь, что нет, — сказал тот. — У меня для вас плохая новость.

Гризельда Деринг при этих словах принялась описывать круги, словно ночная бабочка. Находясь в незнакомом месте и не зная расположения мебели, она без конца натыкалась то на одно, то на другое. С губ ее слетали тоненькие жалобные возгласы, не громче паучьего голоса, если, конечно, у пауков есть голос, отчего-то подумала Эмили.

— Что за плохая новость? Говорите, Тредуэлл, я вас слушаю.

Она вспомнила, с каким достоинством вожди лакота — бесстрастно, ни словом не перебивая — выслушали членов конгресса, явившихся к ним, чтобы сообщить об очередном подлом заговоре против их народа. Единственным ответом индейцев на речь бледнолицых был шепот ветра в орлиных перьях их церемониальных головных уборов. Со скрещенными на груди руками, они не сделали ни единого жеста, пока посланцы правительства не повернулись и не ушли, чтобы сесть в коляски, а потом в железнодорожные вагоны. Тогда Эмили была совсем крошкой. Но сейчас, в ожидании обещанной констеблем плохой новости, ей казалось, что она с тех пор так и не выросла.

— Новость касается мистера Фланнери. Кажется, он утонул в Уэлланде.

— Он… кажется?

— Я не знал, как лучше сказать. Мне хотелось немного смягчить… По правде говоря, он действительно утонул. Когда его нашли, губы и конечности у него были синими, пульс не прощупывался, дыхание отсутствовало. Обнаружил его рыбак, ловивший угрей, — ведь эти твари ловятся только ночью, — тело прибило к опоре старого моста в Пайтчли. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Чем раньше вы на них ответите, тем скорее я перестану вам надоедать. Могу я начать? Прежде всего скажите, миссис Фланнери, часто ли ваш муж пользовался бечевником, идущим вдоль Уэлланда?

Эмили смотрела на него в полной растерянности. Никогда не считавшая его великим умом, сейчас она восхищалась легкостью, с которой констебль выбирал слова из огромного их многообразия, предлагаемого английским языком, слова, формирующие связные фразы, — ее же рот был пуст, в нем не было слов, зато скапливалось все больше и больше горячей кислой жидкости, поднимавшейся из желудка. «Меня сейчас вырвет», — подумала Эмили и отошла подальше от Горация Тредуэлла, чтобы не испачкать его форму (она знала, как он ею дорожит).

— Иногда пользовался, — пробормотала она, плотно сжав губы. — Изредка, когда хотел снять крылатых муравьев.

— Крылатых муравьев? В самом деле?

Констебль недоуменно поднял бровь. Эмили видела, что он ей не верит, и этого хватило, чтобы по лицу ее потекли с трудом сдерживаемые слезы.

— Или стрекоз, — произнесла она.

— Но разве можно ночью получить изображение на светочувствительной пластинке? Для этого надобен свет.

— Вы так думаете?

Она чувствовала, что почва уходит у нее из-под ног.

— Да, я совершенно в этом уверен.

И тут Тредуэлл сделал паузу. Бог знает, откуда он это взял, но только констебль был твердо убежден, что умение вовремя сделать паузу — это черта, присущая всем великим сыщикам, лучший способ смутить и дезориентировать подозреваемого.

— Следовательно, — возобновил допрос констебль, — если ваш муж пошел этой дорогой не для того, чтобы фотографировать, значит, у него имелась другая причина.

— Что вы хотите сказать?

— У мистера Фланнери, очевидно, было с кем-то свидание.

— На бечевнике, ночью?

— А иначе почему он там оказался?

— Может, он решил совершить паломничество…

— Какое еще паломничество?

— Раньше жители Чиппенхэма поручали отцу Джейсона топить щенков в Уэлланде, если помет был слишком велик. Тот делал это по ночам, потому что днем возле речки всегда ошивалась ребятня; а он не хотел, чтобы мальчишки донимали его вопросами: что, мол, у него попискивает там, в мешке из-под картошки?

— Мне что-то не верится в это, миссис Фланнери.

— Да мне и самой не верится, — призналась Эмили со вздохом.


«Чиппинг кроникл» не лишила себя удовольствия изложить все сколько-нибудь правдоподобные гипотезы, вплоть до того, чтобы напомнить о сомнительном происхождении Эмили, о котором достоверно ничего не было известно — то ли ирландка, то ли индианка — разве поймешь! — намекнув при этом, что смерть Джейсона Фланнери, которую доктор Леффертс объяснял падением в реку во время сердечного приступа, могла быть и насильственной: родственники молодой женщины вполне могли отомстить фотографу за ее похищение.

Несмотря на ощутимый покров таинственности, а проще сказать, скандала, похороны Джейсона не собрали огромной толпы народа.

Тем не менее Эмили оповестила о предстоящем печальном событии всех, кто когда-либо встречался с мужем или хотя бы слышал о нем.

Письма с траурной каймой пересекли океан и были вручены учительнице Элейн Гудейл и доктору Чарлзу Истмену (Эмили удалось их разыскать благодаря адресованному Джейсону письму, где они сообщали, что вскоре после трагедии в Вундед-Ни полюбили друг друга, поженились и у них родились шестеро детей, что они даже написали книги о величии и закате народа сиу, а в конце письма интересовались, удалось ли ему благополучно избавиться от «маленькой вонючки» — в буквальном смысле слова, уточняли Истмены, которую они когда-то вверили его заботам); изобретателю гостинцев для лошадей Мэлори Банчу (письмо было отправлено на адрес компании «Лошадиные деликатесы от Банча»); проводнику (имя которого было неизвестно, следовательно, отыскать его поручалось работникам Нью-Йоркской центральной железной дороги), который 3 января 1891 года дежурил в спальном вагоне номер двадцать три; служащей (имя неизвестно) банного заведения доктора Энджела; сестрам милосердия Нью-Йоркской больницы подкидыша (на имя сестры Дженис); Юджину Шьеффелину (из «Американского общества акклиматизации»); Кристабель Панкхерст; сэру Артуру Конан Дойлу; и, конечно, Элси Райт, ее родителям Полли и Артуру и кузине Фрэнсис, и так далее.

Из всех этих людей не явился ни один.

К счастью, на погребении присутствовали «маленькие дамочки», по крайней мере, те, кто на тот момент был жив. С театральной пышностью разодетые в траурные платья, они будто старались перещеголять друг друга в изысканности: на корсажах цвели огромные черные цветы, на шляпках с вуалью высились угрюмого вида птицы, набитые соломой, плечи же актрис украшали шали с кистями, напоминавшие обивку катафалка.

В пять пополудни Эмили велела миссис Брук и Мэри Джайлс, пришедшим ей помочь, освободить большой стол, на котором до этого времени стоял гроб с телом Джейсона. На стол набросили белую скатерть и стали расставлять поминальное угощение: ломтики йоркской ветчины, плошки с карамелизованным луком, заливное мясо, салаты — из капусты и картофельный, огурцы, сливовый хлеб из Линкольншира, сыр чеддер и тарталетки.

Никто почти не притронулся к закуске, чего нельзя было сказать об осах, которые в сиреневых сумерках уходящего дня полакомились на славу.


предыдущая глава | Англичанка на велосипеде | cледующая глава