home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Поставив перед Леффертсом блюдо с бараньим окороком, чтобы тот нарезал его «с хирургической точностью, так ведь говорят?», Эмили спросила, читает ли он «Стрэнд».

— От случая к случаю, — ответил врач, — но я не отношу себя к его верным читателям. Основную часть времени, отведенного мной для прессы, у меня забирает «Ланцет». А ты, Джейсон? — поинтересовался он, перекладывая на тарелку хозяина два ломтя баранины, настолько безупречно одинаковых по размеру и толщине, что они казались двумя отпечатками с одного негатива.

— Иногда покупаю. Скорее для удовольствия ознакомиться с их зачастую неразрешимыми задачками в рубрике «Головоломки», чем из профессионального интереса.

Джейсон довольно долго надеялся, что журнал купит у него фотографию какой-нибудь престарелой актрисы. Но, похоже, творческая жизнь «маленьких дамочек» была предана забвению задолго до того, как журнал решил отдать дань уважения бывшим звездам в рубрике «Портреты знаменитостей».

Проскользнув за стол, Эмили спросила мужа, не слышал ли он чего-либо о некоем Конан Дойле.

— «Стрэнд» действительно его постоянно публикует, — ответил Джейсон. — Дойл — его неосязаемый капитал.

— Ну а лично тебе это имя о чем-нибудь говорит?

Имя мистера Дойла впервые попалось ему на глаза, когда он находился на пароходе, плененном льдами Гудзона, как раз перед тем, как он решил сойти на берег и отправиться в Нью-Йоркскую больницу подкидыша, чтобы забрать оттуда (вырвать из лап, украсть, если понадобится, похитить или, как говорят в Америке, совершить киднеппинг) маленькую трогательную индианку, которая, превратившись с годами в восхитительную женщину, хотя и насквозь промоченную всеми дождями Англии, теперь спрашивала, знакомо ли ему это имя.

Джейсон прищурился. Да, лакота тысячу раз были правы, когда утверждали, что жизнь человеческая — это круг, конец ее в итоге смыкается с началом. Имя доктора Дойла вызвало в нем целый рой воспоминаний о запахах: угольной пыли и мокрого металла от парохода «Сити оф Пэрис», а потом и многих других, кисловатых, почти уксусных — в каюте, где он был заперт один на один с маленькой девочкой, страдавшей от морской болезни, с посеревшим лицом и обессиленным, как тряпочка, телом; еще вспомнилось рождественское благоухание: аромат цитрусов, утыканных «гвоздиками» сухой гвоздики, кусочками корицы и звездочками бадьяна, потому что именно на Рождество Флоранс сделала ему свой последний подарок — «Ежегодное рождественское приложение журнала «Битонс», которое в тот год опубликовало среди прочего «Этюд в багровых тонах» доктора Дойла, где были слова, которые он помнил до сих пор: «Это твой ребенок?» — «Разумеется, мой! И знаете почему? Потому что я ее спас. И теперь никто не вправе ее у меня отнять: с сегодняшнего дня она для всех — Люси Ферье».

За это время Конан Дойл успел стать самым известным романистом в Англии, автором-символом Соединенного Королевства. К нему уже не обращались: «Здравствуйте, доктор», небрежно приподнимая шляпу, а говорили: «Мое почтение, сэр Артур», и ту же шляпу поднимали высоко (достаточно высоко, чтобы взорам явилась шелковая подкладка, особенно если шляпа куплена в лавке Джеймса Лока на Сент-Джеймс-стрит), а потом медленно опускали, поднося к сердцу и слегка кланяясь, нагибаясь градусов этак на двадцать, дабы засвидетельствовать мэтру свое уважение.

Дойл был произведен королем в рыцари и получил титул «сэр» исключительно потому, что защищал и оправдывал действия английских войск во время Англо-бурской войны. Вряд ли это было лучшим из их деяний — короля и Дойла, подумал Джейсон, который видел фотографии детей, умерших от недоедания в концентрационном лагере «Блумфонтейн» в Оранжевом Свободном Государстве; детей, чьи скелетоподобные фигурки напомнили ему застывшие тела индейцев, уничтоженных в Вундед-Ни, так как, по сути, жертвы мало чем отличались — выжившие, смирившиеся со своей судьбой, и трупы, окаменевшие в их последнем отчаянии: все те же скованность членов и крайняя худоба, нелепая вычурность поз, вывихнутые конечности, хромота, немая мольба и отрешенность взглядов, рахитичные тельца детей, лиловые кровоподтеки, безбрежная белизна замерзших глаз или черные пропасти пустых глазниц.

И тем не менее, когда Конан Дойл решил похоронить своего главного персонажа Шерлока Холмса, чтобы посвятить перо чему-то другому, десятки тысяч англичан продемонстрировали глубокую скорбь, повязав на локти черные траурные повязки.

Не устояв перед наплывом одержимых, желавших сфотографироваться в образе Шерлока Холмса, а потом попытаться выдать себя за исчезнувшего детектива, чтобы добиться должности сыщика в Скотланд-Ярде, Джейсон Фланнери был вынужден заказать миссис Брук долгополую крылатку из клетчатого твида, застегивающуюся спереди на пять пуговиц, и «шляпу охотника за оленями».

У антиквара в Халле ему посчастливилось раздобыть курительную «трубку Шерлока Холмса», более-менее соответствующую тому образу, что сложился у читающей публики. Сам Джейсон предпочитал трубки с изогнутым чубуком, но Дойл нигде не упоминал об этой особенности, так что, похоже, Холмс действительно пользовался прямой трубкой из глины или бриара.

Позже, когда война предоставила англичанам возможность оплакивать потерю собственных близких, более реальных, чем сыщик с Бейкер-стрит, спрос на портреты в костюме Шерлока Холмса снизился, а потом и вовсе иссяк. Тогда Джейсон продал бродячей труппе, значительно потеряв в деньгах, полотнище, используемое им для фона; на ткани быдля работы в саду, да и то в дождь, или для чистки берега Уэлланда. Никто, кроме Тредуэлла, воспринимавшего это как камень в свой огород (не он ли возмущался, сидя в пабе «Ройял Джордж и Батчер», что Фланнери из вредности разгуливает у него под носом в наряде самого замечательного детектива всех времен?), не обращал внимания на то, что он иногда обретал облик Шерлока Холмса. Добавим, что крылатка была заскорузлой от грязи и вся в травяных пятнах, две из пяти пуговиц на ней отсутствовали, а охотничья шляпа лишилась одного «уха».

— Считаешь ли ты мистера Дойла достойным уважения человеком? — спросила Эмили.

— Разумеется, — ответил Джейсон.

— Он заслуживает доверия?

Джейсон ответил не сразу. Он подумал о лагере «Блумфонтейн».

— Уточни смысл твоего вопроса.

— Может ли он говорить в своих статьях неправду?

Фланнери почувствовал облегчение, на это он вполне мог ответить.

— Как любой другой, Дойл может заблуждаться. Но он человек, безусловно, порядочный. Если ты называешь лжецом того, кто заведомо тебя обманывает, намеренно хочет надуть, то нет, я не думаю, что Конан Дойл лжец.

Эмили перемешала салат. От соуса сильно пахло уксусом, и во рту Джейсона стало кисло. Вот уже два года, как их экономка страдала от необъяснимой утраты вкусовых ощущений и, дозируя приправы, могла рассчитывать только на память. Но и память начинала ее подводить, так что чаще миссис Брук солила, подслащивала и перчила блюда как бог на душу положит.

— Но откуда взялся этот внезапный интерес к личности мистера Дойла? — встревожился Джейсон.

— Он верит в существование фей.

Леффертс и Джейсон переглянулись.

— Дойл заявляет об этом в статье, опубликованной в «Стрэнде».

— Да, наверное, журнал просто заказал ему сказку, выдуманную историю о феях к наступающему Рождеству. Уверен, там нет и слова правды.

— Потому что феи не существуют?

Джейсон рассмеялся прямо в свой стакан, и его дыхание вызвало к жизни сонм мелких пузырьков, лопавшихся у него под носом.

— Но там упоминается деревня, которая уж точно существует.

— Что за деревня?

— Деревня, где живут девочки, сфотографировавшие фей. Название ее Коттингли. В «Стрэнде», вернее, в статье мистера Дойла, говорится, что прямо за домом Фрэнсис и Элси есть ручей с небольшим водопадом, откуда дальше льется поток, извиваясь между деревьями. По словам автора статьи, девочки очень любили играть на его берегах и часто возвращались домой в выпачканных платьях. Их, конечно, ругали, а они отвечали, что никак не могли этого избежать, поскольку им приходилось сидеть на мокрой траве, чтобы быть на одном уровне с феями.

— Стоило бы промыть им рты с мылом, чтобы отучить от вранья, — улыбнулся Леффертс.

— Да нет, все не так, — одернула его Эмили. — Отец Элси увлекается фотографией, как раз недавно он приобрел камеру «Мидж»…

— Ты говоришь о батчеровском[76] фотоаппарате «Мидж № 1»? Это вполне приличная камера, если любитель не слишком требователен, — заметил Джейсон.

— …Он дал дочери светочувствительную пластинку, установил выдержку на одну пятидесятую секунды, а диск диафрагмы — на цифру «одиннадцать» и сказал Элси: «Если это так, снимите ваших пресловутых фей».

Молодая женщина поднесла журнал к глазам врача. Тот открыл его, перелистал, остановив взгляд на снимках, где феи порхали перед Фрэнсис и Элси.

— Ваши подружки сами делали эти фотографии?

— Они вовсе не мои подружки, — возразила Эмили. — Я даже с ними незнакома. Кому, как не вам, знать, что девочки-англичанки никогда не набивались ко мне в друзья.

Она встала, чтобы взять с сервировочного столика полголовки подкопченного на дубовой щепе стаффордширского сыра, изготовленного в Четланде.

— И что вы обо всем этом думаете? — поинтересовался Джейсон, протягивая врачу ножик с рукоятью из рога.

— О, с сыром у меня есть одна проблема, особенно если речь идет о стаффордшире или уэнслидейле. Стоит мне проглотить кусочек, как я уже не могу остановиться. Только из одного этого я ни за что не захотел бы оказаться на месте фей — у них такой крошечный желудок! Ты заметил, насколько они миниатюрны? Размером с бабочку, какую-нибудь капустницу или репницу. Какое количество стаффордширского сыра может съесть репница, если, конечно, нападешь на бабочку — любительницу сыра, в чем я сильно сомневаюсь?

— Да я спрашивал совсем о другом: есть ли вероятность существования фей, что вышли на снимках? Мне плевать на способность бабочек поглощать стаффордширский сыр, чтоб они все сдохли, его нажравшись!

Дело было в том, что Джейсон страдал лепидоптерофобией, или боязнью чешуекрылых. К моли, стрекозам, кузнечикам и майским жукам (пауки ему даже нравились) он относился абсолютно спокойно, однако стоило бабочке, особенно ночной, к нему прикоснуться, как он бледнел, покрывался холодным потом, сердце у него начинало колотиться; а однажды вечером, находясь в ярко освещенной комнате с распахнутыми окнами, Джейсон даже лишился чувств, увидев целый рой этих насекомых, скопившихся под абажуром лампы, чуть ли не гудевшей от трепетания бесчисленных крылышек. И ему было неприятно, что доктор сравнил фей именно с бабочками.

— Ты же фотограф — не я, тебе лучше знать, что в таких случаях следует думать.

Джейсон с уверенностью произнес:

— Эти фотографии — подделка.

— Мошенничество, притом умелое, не так ли?

— Скажем так, поэтический вымысел.

Во время войны Джейсон работал на одного издателя открыток. В его обязанности входило изготовление фотокомпозиций, где на одной карточке могли присутствовать солдаты, павшие в бою, и пребывающие в добром здравии члены его семьи. За основу брался снимок молодого героя, порой впервые надевшего военную форму (нередко фото было сделано самим Джейсоном в теплице-студии Пробити-Холла; ему даже показалось, что он все еще слышит смешки солдатика и чувствует запах туалетной воды «Ярдли», которой тот себя щедро оросил, прежде чем отправиться «к фотографу»); он переносил это изображение на другой отпечаток, запечатлевший какое-нибудь счастливое семейное событие: рождественский праздник, завтрак на траве, выход в театр или прогулку по морскому берегу.

Самым трудным было добиться идеального сочетания позы модели, масштаба и окраски первого снимка с теми же параметрами персонажей, что присутствовали на втором. Джейсон, быстро освоив эту технику, наловчился изготовлять такие памятные карточки, воспевающие воинские подвиги; ему даже удалось как-то поместить фигуру унтер-офицера, погибшего в Эбютерне, на севере Франции, среди вальсирующих пар на королевском балу, устроенном в Виндзорском замке.

Семья тогда могла ему предложить лишь единственное фото, которое было сделано в военном госпитале сразу после смерти парня, и Джейсон превзошел сам себя — придал, помимо вертикального положения, несчастному мертвецу видимость жизни, превратив бинты, которыми была перевязана его грудная клетка, в элегантный укороченный фрак-спенсер.

— Если эти феи — результат мошенничества, — вновь заговорил Леффертс, — то где и когда девочки сумели набраться специальных технических знаний, необходимых для подобного трюка?

Вытерев с пальцев приставшие к ним частички сыра, Джейсон подвинул к себе номер «Стрэнда» и внимательно посмотрел на снимки.

— Что ж, мистификация удалась на славу, признаю. Но где доказательства, что девочкам вообще пришлось что-либо делать? По мне, так их роль свелась к тому, чтобы просто появиться на снимках. По чьему-то приказу. Загадочный взгляд, мечтательность — все это мне знакомо. Мне нередко приходилось фотографировать барышень, которые не имели ни малейшего желания сниматься, послушных девочек, которых приодели, причесали, как следует отмыли, только чтобы сфотографировать: стой прямо, чуть склони голову набок; скромность и достоинство — это проходит всегда и во все времена: оближи губы, улыбнись, да не так, загадочно, едва наметь улыбку, подвигай ушами взад-вперед — от этого лицо разглаживается, дыши правильно, глубоко, наполни легкие воздухом, так грудь будет казаться более женственной, и прочее. Эти фотографии, возможно, — результат усилий взрослого человека — или даже нескольких, — достаточно искушенного в фотоискусстве, а также в юных девушках. Почему им не может быть отец Элси, раз «Стрэнд» характеризует его как опытного фотографа, который устроил себе под лестницей лабораторию, где сам и проявляет снимки? Отсюда до фотомонтажа один шаг.

Эмили поставила на стол темно-коричневый купол плам-пудинга, на вершине которого с той же грацией, что и феи из Коттингли, плясали веселые язычки пламени от зажженного бренди.

— Если верить журналу, этот мистер Райт сам сначала сомневался в реальности фей. Вернее, он совсем в нее не верил и считал, что эти маленькие создания нарисованы его дочерью.

«Стрэнд», иными словами, Конан Дойл, писал, что уже в самом раннем детстве Элси малевала фей, домовых и гномиков. Она выводила их где ни попадя, пользуясь пальцем как кисточкой, обмакивая его в чернила, томатный соус, кофе, сливовое варенье, а может, и в собственные экскременты.

Джейсон закрыл глаза. Он сразу представил отхожее место где-то в глубине сада, посреди зарослей овсюга, валерианницы и жгучей крапивы, зеленую дверь с вырезанным ромбом, а внутри, на выбеленных известкой стенах, наивную когорту коричневых, а то и почерневших феерических созданий, «дерьмовых» во всех смыслах слова, похожих на вереницу рабов — все с лицами в профиль, — украшающих египетские гробницы.

— Бедняга доктор Дойл, — сказал Джейсон. — Учтем смягчающие обстоятельства: война и ее последствия отняли у него сына, брата, зятя, шурина и двоих племянников. Смеем ли мы упрекать его в том, что он повсюду стал искать знаки существования мира иного? Кстати, любовь моя, — сказал он, обратившись к Эмили, — верят ли лакота в привидения?

— Они верят в людей, — ответила та. — Верят в Великого Духа, у них даже есть танец, который так и называется: Пляска Духа; вот только этот танец не принес им ничего хорошего. Ты ведь знаешь, раз там был, верно, Джейсон?

Эмили вновь обрела недоверчивый тон, присущий ей в детстве, когда расспрашивала его на своем языке, которого Джейсон не понимал, о множестве разных вещей нового мира, куда он ее вовлек: о паровозах, об огромном городе, общественных банях, о приюте, и особенно о первой ночи, проведенной посреди моря, когда она с ужасом осознала, что вокруг одна вода, да еще дым, пахнувший углем, и железные стены, и где совсем не было травы, листьев, ягод и цветов. Перед ней, насколько хватало глаз, расстилался безбрежный водный простор, где огромные бесформенные глыбы сначала вздымались вверх, затем сталкивались, обрушиваясь друг на друга с громовыми раскатами, и тогда по лицу ее хлестала белая водяная пыль, оставлявшая на губах соленый привкус и от которой жгло глаза, не имевшая ничего общего с той золотисто-коричневой пылью, что при ярком солнечном свете поднималась от бегущих бизонов, — впрочем, здесь и солнца-то не было, оно словно исчезло.

— Это океан, — сказал ей Джейсон, и в голосе его звучала счастливая гордость, будто он представлял ей невиданный, волшебный мир.

Всю ночь, то и дело вздрагивая, Эмили проплакала.

Она и сейчас порой сотрясалась от рыданий, когда вспоминала об этом. Тогда Джейсон привлекал ее к себе и крепко обнимал, передавая ей свое тепло, отчего она разнеживалась, как кошка, прижимаясь к своему спасителю…

А он тем временем продолжил:

— Лет тридцать назад с Дойлом приключилось нечто удивительное. В то время он только что вступил в Общество психических исследований, и ему поручили поехать в Дорсет, чтобы провести наблюдение за домом, принадлежавшим одному очень почтенному полковнику, супруга и дочь которого больше не могли выносить раздававшиеся каждую ночь стоны, рвавшие им душу на части. Вместе с двумя другими членами Общества Дойл провел в доме полковника Элмора несколько ночей. Первые вечера прошли спокойно, и трое мужчин не услышали ни звука. Но вскоре, когда они уже собирались покончить с наблюдением, дом вдруг начал ходить ходуном, сотрясаясь до основания, и все это сопровождалось невообразимым шумом и гвалтом. Речь шла уже не о тоскливых стонах неприкаянной души, от которых страдала семья полковника, а о самом настоящем яростном буйстве всех сил ада. Дойл не сомневался, что если жилище и оправится от этого страшного потрясения, то полностью придет в негодность. Но ничего подобного не случилось: чудовищный кавардак закончился так же внезапно, как и начался. Ящики с разверзнутыми пастями закрылись, портьеры прекратили пляску святого Витта и застыли в прежнем состоянии, прижавшись к оконным рамам, ставни перестали стучать, а стулья — скакать по паркету. Дойл составил отчет для Общества, в котором, как честный человек, которым он остался и по сей день, прямо заявил, что так и не смог определить, действительно ли речь шла об атаке привидений либо то была исключительно талантливая мистификация.

— Сомнение — главное свойство разума, — сказал Леффертс. — Из чего я могу сделать вывод, что он вполне здравомыслящий человек и не относится к одержимым.

— Это так. И Дойл стал ждать дальнейшего развития событий, чтобы занять более четкую позицию. Но когда был обнаружен труп десятилетнего мальчика, убитого и закопанного в дальнем углу сада, он перестал сомневаться: бурные проявления потусторонних сил, так напугавшие его с приятелями, были вызваны духом жертвы преступления, который взывал к живым, дабы они обеспечили ему более достойное погребение, чем яма возле дерева в конце сада. Хотя сады Дорсета — одни из лучших в Англии, и можно только мечтать об обретении вечного покоя под чудесными рододендронами усадьбы Минтерн или в легкой тине одного из прудов Кингстон-Морварда, поместья, где Томас Гарди, который только что отпраздновал свое восьмидесятилетие и чей роман «Джуд Незаметный»[77] Эмили как раз читает…

— Мерзкая книга! — воскликнул Леффертс. — Вспомни: епископ Эксетера велел ее сжечь. Ты не должен позволять жене забивать себе голову подобной ерундой.

Джейсон не шелохнулся (но прищурил глаза, словно собирался улыбнуться) и продолжил:

— …И где он пережил волнующее любовное приключение с замужней женщиной, миссис Джулией Аугустой Мартин — бог мой, ему тогда было всего восемь лет, а ей — целых тридцать!

— Ты уходишь от темы, — проворчал врач.

— Да, ты прав, я уже забыл, о чем мы говорили.

— О мистере Дойле, — подсказала Эмили. — О том, что он обнаружил труп в саду полковника.

— И все же Томас Гарди обрек на позор английскую литературу, — упорствовал Леффертс (который в своем запале уже не слышал ни Эмили, ни Джейсона).

— Значит, откопали труп, — подхватил Джейсон (в свою очередь, не слушавший Леффертса), — и этого оказалось достаточно, чтобы создатель Шерлока Холмса, кстати, весьма рационально мыслящего, обрел твердую убежденность, что мертвецы вовсе не настолько мертвы, как нам представляется, и что они просто сгорают от желания поделиться с нами своими впечатлениями от потустороннего мира.

Эмили заметила, что, насколько ей было известно, феи не имели никакого отношения к покойникам, да и вообще смертны ли они, кто знает.

Джейсон сказал, что это интересный вопрос, хотя организм крошечных созданий, если существует хоть малейшая вероятность, что они реальны, должен быть слишком уязвимым, чтобы претендовать на бессмертие. По его мнению, вероятность выживания у фей была не больше, чем у воробьев.

Пока Леффертс продолжал свою обличительную речь против Томаса Гарди, мерный шум дождя за окном постепенно перешел в мягкий звук льющейся отовсюду воды, будто дом затопило рекой, от стен исходил сильный запах влаги, а свежий аромат озона, принесенный грозой, сменился тяжелым запахом мокрой земли.

Фланнери взял бутылку бренди, которым был полит пудинг, и наполнил три бокала.

— Достаточно было показать сделанные девочками фотографии опытному эксперту, и в этой нелепой истории была бы поставлена точка, — глубокомысленно произнес доктор, исчерпавший обвинения в адрес Томаса Гарди. — Так нет же, они предпочли обратиться к Дойлу, о, простите, к сэру Артуру, человеку, отказавшемуся от медицинского поприща, чтобы морочить головы своих сограждан всяким вздором.

— Я едва пробежал статью глазами, — признался Джейсон, — но в ней упомянуто имя Гарольда Спеллинга. У него за душой тридцатилетний опыт в фотографии, он до сих пор считается одним из лучших специалистов по фотоподделкам.

— Вот этот Спеллинг как раз и осуществил ваше желание, дорогой доктор, — вступила в разговор Эмили, накрывая остатки пудинга стеклянным колпаком, который тут же открыла снова, чтобы выгнать забравшуюся под него муху.

Леффертсу невольно пришла в голову мысль, что муха и не ведала, какой ей выпал подарок судьбы — быть подхваченной, обвитой, словно коконом, и затем вытолкнутой, как утопающий волной, жарким и, безусловно, волнующим дыханием Эмили; тем более что обоняние у мух куда тоньше, чем у людей: они улавливают запахи за много миль, а тут — прямо в упор, подумать только!

— Он исследовал негативы, — продолжила молодая женщина (ей пришлось воспользоваться краешком салфетки, чтобы избавиться от мухи, отяжелевшей от съеденного сыра до такой степени, что уже не могла взлететь), — и пришел к выводу, что никакого мошенничества не было и в помине. Исключил он и ретушь с использованием бумажных заготовок.

Леффертс протянул руку, взял бутылку и подлил себе в стакан. Ни Эмили, ни Джейсону он бренди не предложил, видимо, решив, что их бред о феях свидетельствует, что они и так слишком много выпили.

Потом доктор поднялся, хрустнул костяшками пальцев и повернулся спиной к камину, словно желая вобрать в себя тепло, перед тем как снова выйти на дождь.

Молодая хозяйка заторопилась за его вещами: пальто, шляпой, перчатками и складным саквояжем из черной кожи, с которым Леффертс никогда не расставался. В нем находились: стетоскоп, медицинское зеркальце, языкодержатель, два-три шприца, бинты, несколько ампул и в самом низу — электровибромассажер «Вейс», которым он пользовался для лечения удушения матки, — небольшая машинка избавляла от недуга пациентку за каких-нибудь десять минут, в то время как, чтобы добиться того же результата рукой, требовался почти часовой массаж.

— Со всеми этими пустяками, — вздохнул врач, ожидавший возвращения Эмили с его скарбом, — мы совершенно упустили из виду то, ради чего я вас сегодня побеспокоил. Уверяю тебя, Джейсон, ты обязательно должен провести этот эксперимент.

— Что за эксперимент?

— Только не говори, что забыл: Эмили будет нажимать педали велосипеда, а миссис Брук — работать на ножной швейной машинке. О, ты сам убедишься во всем, я больше чем уверен. За научную сторону дела не беспокойся, это лишь вопрос терминологии, так что перед нами распахнутся двери медицинских журналов. И главное, наша статья будет проиллюстрирована фотографиями, которые ты сделаешь во время испытаний. Только не говори «нет», Джейсон, о тебе узнают в научных кругах, и, кто знает, возможно, это привлечет внимание какого-нибудь издателя книг по этнологии, который наконец заинтересуется твоим великолепным трудом «Вездесущность смерти».

— Нет, — сказал Джейсон, — слишком поздно. Кого могут взволновать старческие физиономии, такие безобидные и банальные в сравнении с чудовищно изуродованными лицами солдат, лишенными челюстей, или с дырой вместо носа, вырванными ушами и щеками, пустыми глазницами, ртами без зубов, губ и языка? У меня есть надежда на другое. Я попросил о встрече одного издателя, Эшвела, и собираюсь предложить ему выпустить книгу, касающуюся битрохософобии.

Уловив растерянность во взгляде Леффертса, он пояснил:

— Битрохософобия — это боязнь велосипедов.

— Достаточно ли ты компетентен для такой работы?

— Вполне: я страдаю не только лепидоптерофобией, но и битрохософобией.

— Позволь мне усомниться, что человек, страдающий фобией с этим труднопроизносимым названием, мог сделать из собственной жены — которая к тому же до недавнего времени была его дочерью — заядлую велосипедистку.

— Представь себе, это так. Я испытываю жуткий страх, когда вижу, как она садится на велосипед и исчезает в конце аллеи с развевающимися на ветру лентами шляпки. Боюсь, что больше ее не увижу. Боюсь до обморока. Я ее люблю, люблю, как не рассчитывал уже полюбить кого-нибудь в этой жизни.

Джейсон Фланнери стал с силой тереть веки. Оправдывая свой жест, он объяснил, что в дождливую погоду камин плохо тянет и у него от дыма всегда слезятся глаза.


предыдущая глава | Англичанка на велосипеде | cледующая глава