home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

— Ну что за кошмар! Просто ужас! — всякий раз восклицала Эмили, когда ее велосипед попадал в лужу, вздымая тучи водяных брызг, что обрушивались на нее, пачкая перкалевое нежно-зеленого цвета платье и мантилью, отделанную венецианским кружевом, походившим теперь на обрывки грязного носового платка.

Согнувшись в три погибели, втянув голову в плечи, со слипшимися волосами, которые ветер прибивал к глазам, мешая обзору, она изо всех сил крутила педали, чтобы побыстрее вернуться в Халл, где могла найти хотя бы временное убежище от разбушевавшейся грозы перед тем, как продолжить путь до Чиппенхэма.

Вдоль тротуара стояли несколько обездвиженных ливнем автомобилей, затопленных от мотора до крыши. Под тяжестью воды брезентовые тенты крыш просели, металлические дуги погнулись, и в образовавшиеся щели хлынули потоки дождя, смешанного с крупными градинами, которые били пулеметными очередями по сиденьям салона, оставляя вмятины, как от пробойника.

По обочине брела лошадь — растерянная, тащившая за собой поводья. Кучера поблизости не было.

Эмили проехала по Брикнелл-авеню до Чантерлендс-авеню, затем свернула на Уолтон-стрит, где, как она помнила, находился магазин, в котором продавались велосипеды и граммофоны.

Необычное сочетание этих товаров ее поразило, ибо, по представлению Эмили, между двумя механизмами не было ничего общего, если не считать того, что и тот и другой имели вращающиеся части круглой формы и оба были предназначены для удовольствия.

Экхака Сапа, или Черный Лось[74], говорил, что для лакота круг — это всё, и всё — это круг. Все живые существа, первоэлементы, внеземные миры (разве Солнце и Луна не круглые?) представляют собой круг. Жизнь человеческая тоже, и птичьи гнезда, и чередующиеся времена года. Круг — это данность, не подлежащая обсуждению, он не прерывается, не делится. Лишь чрезвычайное, неслыханно ужасное событие может его разорвать, сделать существование необъяснимым, абсурдным, породить сомнение и, как следствие, отчаяние. Такое случается редко, хотя порой и случается. Подобное произошло в Вундед-Ни, где на дне лощины народ лакота, расположив типи по окружности, устроил себе стойбище, возле которого неожиданно появились солдаты, тоже образовавшие круг, только наверху, по периметру обступивших котловину холмов, откуда их навесной — круговой — огонь оказался более смертоносным, чем позднее, во время преследования убегавших из лагеря индейцев, стрельба прямой наводкой.

Но Эмили этого не помнила, а если воспоминания и были, то они стерлись. Понятие «круг» у нее было связано с детским хороводом, прогоном лошадей на корде, кругом индейцев, поющих под барабан, и еще инипи, где все рассаживались вокруг очага, горевшего посредине хижины, в дурманящем аромате полыни.

Не успела она встать под козырек магазина велосипедов и граммофонов, как через дорогу перебежал и пристроился с ней рядом рыжеволосый мальчуган. Одетый в просторную, не по размеру, зеленую рубаху, поверх который была накинута холщовая куртка с кожаным воротником и заплатами на локтях — наоборот, слишком узкая, ребенок не мог застегнуть пуговицы на груди, выпуклой и в то же время тощей (о таких говорят: «цыплячья грудь»), подставленной всем ветрам и промокшей насквозь. Ливень, обрушившийся на непокрытую голову мальчика, сотворил ему необычную «прическу»: мокрые и блестящие пряди волос походили на венок, сплетенный из золотых рыбок.

В руках паренек держал десятка полтора экземпляров журнала «Стрэнд мэгэзин». Вытащив один из стопки, он протянул его Эмили и произнес голосом, хриплым от привычки выкрикивать заголовки на улицах:

— Хотите взглянуть на фотографии фей, м’дам?

— Чьи фотографии?

— Фей.

Эмили напрягла память. Слово «феи» ничего для нее не значило. Ни Джейсон, ни учителя в Чиппенхэмском колледже для девочек о феях никогда не говорили. Наверное, было слишком много других, более важных слов, которые ей приходилось запоминать, а это вряд ли пригодилось бы ей в повседневной жизни.

— Не знаю, что это значит, но не думаю, что это уж очень интересно.

— О, что вы, м’дам! Да взгляните хотя бы, я уверен, что вам понравится.

И Саймон, так звали мальчика, потряс перед ее носом вытащенным экземпляром «Стрэнда».

журналов побывали в помещении, где хозяйка (возможно, мать мальчика?) чистила и жарила лук для супа.

— Пятнадцать центов за номер, м’дам. Недорого. Решайтесь быстрее, у меня мало осталось — за три дня я продал две сотни.

Мальчишка говорил уверенно. О, она будет тоже ими очарована, этими феями, грациозными, милыми, а уж какая статья сопровождает фотографии — написанная со страстью, завораживающая. Сам Саймон не умел читать, но, когда брал журналы, ему рекомендовали расхваливать на все лады стиль и компетентность автора репортажа — сэра Артура Конан Дойла.

Эмили положила журнал на сиденье велосипеда, открыла его и начала листать.

Фотографии, их оказалось пять, были сделаны в одной йоркширской деревне, где в лощине среди зарослей ежевики, крапивы, подмаренника, мяты полевой, папоротника и водосбора протекал небольшой ручеек.

На первой была запечатлена Фрэнсис, девочка лет десяти, с большими и живыми, как у белки, глазами, хитроватой улыбкой и с цветами в волосах. Перед ней, совсем рядом с ее лицом (стоило дуть посильнее, и они разлетелись бы кто куда), порхало четверо крохотных крылатых созданий.

Это не были ни светлячки, ни стрекозы, ни что-либо подобное: у них были совсем человеческие тельца, конечности (тоненькие ручки и ножки), лица и вполне женственные формы. Но они были совсем маленькие, не больше ладошки Фрэнсис.

Второй особенностью фей, кроме величины, были крылья. Они росли у них на спине, довольно высоко, между лопатками. Прелестные крылышки, окаймленные узором и нарядные, как у бабочек. И хотя снимок не мог передать движения, легко было представить, как они трепещут, быстро-быстро раскрываясь и закрываясь. Порхая перед лицом Фрэнсис, одно из этих созданий играло на каком-то музыкальном инструменте, напоминающем английский рожок упрощенной конструкции. Интересно, насколько тонкий звук мог производить такой гобой?

На трех следующих снимках была изображена Элси — двоюродная сестра Фрэнсис лет шестнадцати. У девушки было красивое лицо, обрамленное длинными темными локонами (возможно, в действительности каштановыми — отпечатки были темными, поскольку фотографировали среди лесной растительности, сквозь которую с трудом пробивались солнечные лучи), падавшими ей на плечи и грудь.

На одном из этих фото Элси любовалась порханием возле самого ее носа такого крылатого создания.

Второй снимок показывал во всей красе фею (так, во всяком случае, называл ее мистер Дойл, автор статьи), чья короткая прическа «под эмансипированную девицу» странно контрастировала с романтическими буклями Элси. Фея стояла на листочке лаврового (или похожего на лавр) дерева и, казалось, собиралась что-то преподнести девушке.

На третьей фотографии Элси, сидя на траве, играла с гномом в остроносых башмачках. За спиной у него тоже трепетали, видимо, расцвеченные крылья. Казалось, гном рассыпался в любезностях перед девушкой или выплясывал средневековую сальтареллу, стараясь не задеть носком башмачка подол ее белого, раскрытого веером на густой траве, платья.

И последний снимок, пятый, демонстрировал только фей, «принимающих солнечные ванны»[75], — кузин там не было вовсе.

— Никогда не видела таких насекомых, — сказала Эмили, возвращая журнал своему неожиданному компаньону. — Интересно, они кусаются?

— Кто кусается?

— Летающие существа. И старый толстый шмель.

— Это гном. Гномы всегда старые, — сказал Саймон, — они такими рождаются.

— А ты уверен, что журнал не решил поиздеваться над читателями? — спросила Эмили. — Не совершаешь ли ты дурной поступок, продавая его?

— Ни в коем случае! — возмутился мальчик. — Мистер Конан Дойл — истинный джентльмен, и даже больше.

На лице Эмили появилась презрительная гримаса, и Саймон прибавил:

— Да вы хоть знаете, кто он?

— Мистер Дойл? Не знаю. Но ты, похоже, с ним знаком. Расскажи мне о нем.

— Если честно, то я и сам о нем ничего не знаю, — с сожалением признался мальчуган.

Когда Эмили вернулась в Пробити-Холл, дождь еще продолжался.

Оставляя за собой мокрые следы, она проследовала через комнаты с лепными потолками, пахнувшие мастикой и мышами. Терракотовая шестиугольная плитка, которой был выложен пол, местами покоробилась от осадки стен. Под одной такой плиткой, отставшей от основы и образовавшей дыру в полу библиотеки, Эмили однажды нашла листок очень тонкой, похожей на папиросную, бумаги цвета слоновой кости, где было начертано:

Видимый мир вызывал у меня ужас.

Вот почему я жил как привидение.

Подпись отсутствовала, но чернила, вероятно, изначально черные, приобрели бронзово-зеленый цвет, из чего можно было сделать вывод, что запись сделана очень давно. Кому, интересно, принадлежало это изречение и почему понадобилось прятать листок под плиткой в библиотеке?

Джейсон очень обрадовался находке. Если он и не верил в привидения, то верил в свою старую усадьбу. Пробити-Холл был расположен неподалеку от Йорка, с его ста сорока «официально зарегистрированными» привидениями, снискавшего себе славу самого посещаемого призраками города (в послевоенные времена англичане пристрастились к общению с душами умерших и фотографированию эктоплазмы). Благодаря этому посланию, отдающему потусторонним миром, отныне Пробити-Холл мог войти в очень узкий круг «домов с привидениями». Это уж точно поднимет его престиж и, разумеется, рыночную стоимость.

Эмили остановилась перед дверью в столовую и принюхалась: по-прежнему сладковато пахло мастикой, но запах мышей, к счастью, уступил место теплым и легким, вьющимся змейками клубам угольной пыли и сигарному аромату.

Муж сигар не курил, следовательно, это означало, что в доме неожиданный гость, а запах древесного угля говорил о том, что хозяин старался разжечь камин, чтобы создать максимальный комфорт своему гостю-курильщику.


И правда, войдя в столовую, Эмили увидела доктора Леффертса с сигарой во рту. Он курил «Английский лорд» — со светло-коричневой рубашкой с прожилками.

— Дуб, кожа и грецкий орех, — возвестила она, делая движение рукой, будто хотела получше вдохнуть дым, потом поправилась: — Нет, не грецкий, а лесной, и немного корицы.

Завороженный, Леффертс не сводил с нее глаз.

Джейсон, почти целиком влезший в камин, изо всех сил орудовал кочергой, пытаясь разжечь огонь, который никак не хотел разгораться, и поэтому не мог видеть изумление доктора, но с внутренним ликованием о нем догадался. Это его ликование взметнулось вверх легкими, веселыми язычками пламени, не в пример брикету растопки, упорно не желавшему воспламеняться, от которого лениво по серой золе, напоминавшей о вчерашнем ярком горении, ползли бледные немощные огоньки.

— Нюх у Эмили редкостный, — заметил он. — Не запри я ее в четырех стенах в Пробити-Холле, она давно бы уже создавала потрясающие духи.

На самом деле Эмили их и создавала. Тело ее, словно палитра красок, сочетало в себе различные ароматы, и этого хватало, чтобы источать чудесное благоухание каждой его частью. Так, волосы ее пахли лесной чащей, рот — молоком и ванилью, подмышки отдавали паприкой, переходящей в запах малины со сливками голубоватых ореолов грудей, а лоно дурманило ароматом чая, приправленного острым перцем.

Вынырнув из глубин очага, Джейсон кончиками пальцев коснулся щек жены — легкое прикосновение, не больше, ибо в присутствии третьих лиц он всегда демонстрировал скорее отеческую заботу, чем супружескую нежность.

Но только не Эмили.

Обхватив лицо мужа ладонями, молодая женщина притянула его к себе, губы ее жадно искали его рот. Едва губы их соприкоснулись, она перевела руки на его затылок, не давая ему возможность от нее отойти.

Когда Эмили наконец отстранилась, губы ее были слегка припухшими, во взгляде чувствовалось удовлетворение. Она с облегчением вздохнула и тряхнула головой, будто играя волосами, но те, мокрые и слипшиеся от дождя, лишь сбросили несколько тяжелых капель, на мгновение вспыхнувших отраженным светом горевших ламп.

Склонившись перед Эмили, но не поднося к губам ее руки, как он всегда поступал с Флоранс, просто довольно напряженно нагнув верхнюю половину туловища, доктор Леффертс вдохнул запах, исходивший от молодой женщины.

Она не обиделась, не видя ничего оскорбительного в сравнении с зонтиком, пусть и мокрым, даже наоборот.

— Если вам неприятно, я могу пойти переодеться.

— Да нет, что вы! — смутился тот. — Хотя, возможно, для вас будет лучше сменить одежду на сухую. Как раз перед вашим приходом я рассказывал Джейсону об опасностях, подстерегающих молодых дам при езде на велосипеде. Помнится, я упомянул о пневмонии. Значит, вы, можно сказать, льете воду на мою мельницу. Не дай бог вам переохладиться…

— Но я привыкла к холоду, — отрезала Эмили с ноткой раздражения в голосе. — Ведь мы с Джейсоном встретились под знаком зимней стужи. Когда я мерзну, я всегда думаю о нас двоих. Холод никогда не причинит мне вреда. Но зато, кажется, мне грозит голодная смерть.

И она жестом пригласила Джейсона и Леффертса пройти к столу. Пока мужчины усаживались за столом, покрытым камчатой скатертью из белоснежного льна, молодая женщина отправилась за дополнительным прибором для гостя.

Эмили не пришлось задавать себе вопрос, в каком шкафу «фарфорового коридора» находились те же тарелки, что уже были поставлены на стол: когда миссис Брук знала, что молодая хозяйка вернется с загородной велосипедной прогулки, она, будто желая продлить ей удовольствие, неизменно доставала веджвудский сервиз, расписанный старинными величественными замками, немного сумрачными, но окруженными очаровательными пейзажами, своими рощицами, ручейками и выгнутыми мостиками, словно олицетворявший добрую старую Англию, которую открывала для себя Эмили во время путешествий.

Возвращаясь в столовую, она услышала, как Джейсон говорил доктору, что, с тех пор как он женат на Эмили, Флоранс перестала так часто являться ему во снах. А если это и случается, то речь идет лишь об обрывках снов, да и сама Флоранс все меньше напоминает женщину, которую он когда-то любил: она в них — второстепенный персонаж, образ ее становится все более расплывчатым.

— Она от меня удаляется, — признался он.

Леффертс улыбнулся и ничего не сказал. Веруй доктор в Бога, он молился бы, чтобы этот процесс не только продолжился, но и ускорился, дабы воспоминания о Флоранс стерлись окончательно, как фотография, подаренная ему Джейсоном после ее смерти и которая из-за некачественного закрепителя быстро пожелтела, а потом изображение и вовсе исчезло.

Тогда он смог бы признаться Джейсону, что Флоранс выскользнула из уз супружества с той же решительностью, непринужденностью и тем же изяществом, что ей были присущи при освобождении от цепей, ремней и веревок, которыми грумы из «Альгамбры» опутывали ее нежное тело.

Именно таким образом она стала любовницей Леффертса и, вне всякого сомнения, многих других.


предыдущая глава | Англичанка на велосипеде | cледующая глава