home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

Считалось, что чиппенхэмская церковь Святой Марии Магдалины в полях, выстроенная из серого камня и светло-желтого песчаника, с выступающими поперечными балками, относится к шестнадцатому веку.

Однако три ее витража, верхние перемычки которых, бесспорно, позволяли говорить о десятом веке англосаксонского периода, ставили эту датировку под сомнение, вызывая жесточайшие (но столь же и сладостные!) споры среди местных эрудитов. В зависимости от того, кто какой стороны придерживался, и размещались прихожане: одни предпочитали промельки разноцветных огней, струившихся из трех витражных окон с изображением ангелов, ведущих души избранных к блаженству рая; другие — темную часть строения, где едва ли можно было разобрать текст Псалтири, если не поднести его поближе к неопалимой купине свечек, поставленных верующими.

Нетрудно догадаться, что бракосочетание Джейсона и его приемной дочери привлекло внимание всех слоев общества не только в Чиппенхэме, но и в окрестностях. Возле старого кладбища, ставшего последним приютом для многих поколений чиппенхэмцев (там и теперь еще можно было наткнуться на обломки надгробной плиты с датой, относящейся к началу семнадцатого века), пока оно не было упразднено из-за обнаруженного неподалеку источника ядовитых газов, был замечен десяток автомобилей, почти все — из Лондона, в том числе и роскошный «Даймлер» с откидным верхом и красными кожаными сиденьями; некоторые водители, кстати, предлагали молодым свои услуги, чтобы отвезти их в Пробити-Холл по окончании церемонии, однако Эмили отказалась: это означало бы совершить предательство по отношению к серой лошадке андалусской породы, приносящей счастье, которую Джейсон нанял и запряг в коляску, чтобы ехать в церковь.

Оформление коляски вызвало всеобщее восхищение: да и можно ли было не восторгаться обилием свежих веточек с молодой листвой, огромными тюлевыми бантами, украшенными россыпью весенних цветов: ястребинками, кисточками леопольдии, гусиными лапками, колокольчиками, куколью (жаль, что ландыши в этом году припозднились), а также полевыми анютиными глазками, маргаритками, кислицей, седмичником — но кто, скажите, хоть на мгновение задержал свой взгляд на самой лошадке, кто перехватил ее нежный и печальный взгляд?

Меж тем в этой лошади, родившейся абсолютно черной, а сейчас почти белой[70], Эмили узнавала себя. С каким удовольствием смотрела девушка на серый в яблоках круп, пока лошадь неторопливым шагом везла их к церкви Святой Марии Магдалины по улицам Чиппенхэма! Лишь тогда Эмили впервые поняла, оценила и, если так можно выразиться, приняла как должное то, что мужчины, например Галлахер, Сприггс-хорек, старик Бригсток и многие другие, с восторгом взирают на колыхание, подрагивание, волнение — короче, любое движение ее бедер. Она уже представляла, как все они начнут топать ногами, аплодировать, свистеть и приходить в неистовство, когда увидят ее танцующей, танцующей в индейской манере, под звуки «Пастушьего посоха» или песенки «Салли из нашего переулка».

Как же они были правы, эти мужчины, ибо ничего не могло быть на свете прекраснее, чем женская плоть в движении.

Именно по этой причине Джейсон влюбился в великолепные изгибы тела Флоранс, когда она одерживала верх над своими оковами, и оттого ее внезапная неподвижность испепелила его в одно мгновение, когда она умерла.

Когда плоть перестает сотрясаться даже от боли, а бог знает, сколько страдала Флоранс перед концом, она становится холодной, мраморно-бледной, а потом начинает дурно пахнуть.

Этот тошнотворный, слегка сладковатый запах был последним воспоминанием, которое сохранилось у Эмили о людях ее племени, лежавших под влажными, дышащими паром одеялами в церкви Пайн-Риджа.

Невозможно было определить, где лежали уже скончавшиеся от ран, где те, кто еще цеплялся за жизнь. Ночью, последовавшей за бойней, живые лакота падали со слишком узких скамеек, где их разместили, и давили умирающих, которых положили на пол, поскольку скамей не хватало. Люди видели, как огромная туша женщины свалилась сначала на старика, которого она придавила, как клопа, и, продолжая катиться по полу в силу своей тяжести и оставляя за собой кровавый вязкий след, обрушилась на хрупкое тело молоденькой девушки.

Ненависть, которую Эмили испытывала к смерти, невозможно было выразить словами, это на самом деле было так.


В церкви оказалось настолько душно, приглашенные были настолько плотно притиснуты друг к другу, запах белых цветов был настолько дурманящим, что три женщины лишились чувств, а у маленького мальчика, Билла Мэйдуэлла, начались судороги; но доктор Леффертс утешил родителей: не могло быть и речи о падучей, которую, по крайней мере, насколько ему было известно, не могли вызвать ни запах лилий, ни теснота на скамейках.

Пока помещение заполнялось народом, преподобный отец Эгатерст о чем-то договаривался с Амалией Пикридж и Марго Добсон, двумя «маленькими дамочками», которых Джейсон определил в подруги невесты.

Бывшие актрисы охотно согласились исполнить эту поэтическую роль, так как она делала их по меньшей мере на полвека моложе. С этой целью они приобрели светлые шелковые ленты, розовые румяна, накладные волосы, называемые «прической ангела», зонтики с отделанными перламутром ручками и надушились цитрусовой туалетной водой.

— Согласно обычаю, — втолковывал им Эгатерст, — новобрачная должна войти в церковь под руку со своим отцом. Однако мистер Фланнери не может быть одновременно и отцом, который ведет дочь к алтарю, и женихом, ждущим у того же алтаря свою невесту.

— Эта мысль мне пришла в голову, когда я садилась на поезд на вокзале Кингс-Кросс, — призналась мисс Добсон. — И я не переставала об этом думать, пока один любезный проводник, мне кажется, это случилось после остановки в Донкастере, не принес нам сэндвичи со свежим огурцом — по два на каждого пассажира. Сначала я подумала, что компания расщедрилась, но, взглянув на эти сэндвичи, я поняла, что эти два треугольничка на деле составляли лишь один полноценный бутерброд. Обдумывая, в каких выражениях лучше будет написать в компанию об этом явном обмане клиентов, я совершенно упустила из виду, в какой роли выступит Фланнери во время церемонии. И все же, преподобный, я думаю, вам уже приходилось венчать девушек, у которых не было родителя мужского пола, не так ли?

— Разумеется, мисс Добсон. Но, как правило, вместо отца невесту сопровождал кто-то другой из членов ее семьи. Чаще всего дядюшка или двоюродный брат, даже если он и был им только по договоренности. Короче говоря, всегда кто-нибудь находился. Но случай мисс О’Каррик не таков: к моему глубочайшему сожалению, бедное дитя совершенно одиноко.

— Ну не скажите, — выразил сомнение Тредуэлл, только что вошедший в церковь и уже успевший облачиться в желтую атласную казулу, означавшую его принадлежность к церковному хору прихожан церкви Святой Марии Магдалины в полях. — Здесь, в Чиппенхэме, — да, я это допускаю. Но невозможно, чтобы у нее не нашлось родни там, откуда она явилась, в этой стране гнилой картошки — Ирландии. Люди плодятся там как кролики, это всем известно.

— Даже если и так, — возразил Эгатерст, — сколько, по-вашему, нужно времени, чтобы добраться до ближайшего ирландского порта?

Хотя констебль и ненавидел путешествия, это вовсе не означало, что он не был в курсе всевозможных маршрутов, причем ежедневно выверяемых, расстояний и расписаний, а также транспортных средств Соединенного Королевства. Расписание движения барж на канале Бриджуотер или малых судов на канале Шропшир-Юнион не составляло для него никакой тайны. Столь же скрупулезно изучал он и все, что происходило по ту сторону границы, очень внимательно следя, например, за экспериментами графа фон Цеппелина, который после первой неудачи готовился запустить над Боденским озером второй дирижабль.

— Значит, так, — без малейшего колебания ответил тот. — Мне нужен час, чтобы доехать в коляске до Халла, пять часов на поезде — до Ливерпуля и еще девять часов, чтобы переплыть Ирландское море. Итого — пятнадцать часов, при условии, конечно, что Халл — Ливерпуль будет уже подан и под парами, а дублинский паром — готов к отплытию.

— Вы забыли учесть дорогу до Скибберина, на самом юге Ирландии, откуда родом семья Эмили.

Тредуэлл с этим согласился, уточнив, что поезд до Корка с остановками в Килдэре, Баллиброфи, Лимерике-Джанкшн и Маллоу всегда четко следует расписанию.

— Я тоже отличаюсь пунктуальностью, — проворчал Эгатерст, — и уверяю вас, что не позднее чем через десять минут начну церемонию бракосочетания, так что очень надеюсь, что невеста так или иначе войдет в церковь.

У Амалии Пикридж возникла идея:

— Раз уж Эмили была признана местными обитателями точно так же, как она была признана приемной дочерью Джейсоном, а следовательно, может считаться истинной чиппенхэмкой, почему бы ее не подвести к алтарю тому, кто в символическом смысле считается старшим братом всех жителей городка?

— О каком «старшем брате» вы говорите? — поинтересовался Эгатерст.

— Ну о констебле Тредуэлле, разумеется! — победно воскликнула мисс Пикридж.


После недолгого колебания, проследовав по центральному проходу одетым в желтое облачение члена приходского хора или в униформу констебля полиции Чиппенхэма, разрешившегося в пользу казулы, тем более что это позволяло не выставлять на всеобщее обозрение пятно, которое он посадил на форму, откусывая кембриджскую сосиску, оказавшуюся чересчур сочной, Гораций Тредуэлл наконец подал руку невесте.

И едва раздались первые звуки сюиты «Из Богемского леса» Дворжака (Джейсон счел этот фрагмент более подходящим, чем «Свадебный марш» Мендельсона, к экзотическим корням его невесты, впрочем, никакого определенного намека на чьи-либо корни в нем не содержалось), как Марго Добсон и Амалия Пикридж, стоявшие от новобрачной на расстоянии трех шагов, осторожно, двумя пальчиками, приподняли длинный шлейф ее шляпы из баттенбергских кружев.

Как показали репетиции, путь до алтаря, где ждал Джейсон, должен был занять у Эмили чуть больше трех минут, но и этого времени было больше чем достаточно, чтобы решить проблему, которую рискнул поднять Тредуэлл.

— Констебль, — шепотом проговорила девушка (она колебалась, не зная, как к нему обратиться: «мистер Тредуэлл» — слишком чопорно, «Гораций» — чересчур фамильярно, разве что «констебль» — это уважительно, почему бы и нет?), — я очень признательна, что вы согласились меня сопровождать. Представляю, как нелегко было вам решиться на то, чтобы вот так показаться со мной на венчании.

— Не мог же я, в самом деле, допустить, чтобы вы шли к алтарю одна, мисс О’Каррик!

И хотя, согласно традиции, сопровождающий невесты должен был смотреть прямо перед собой и ни в коем случае ни на что не отвлекаться, Тредуэлл не мог удержаться, чтобы не обернуться к своей спутнице и не одарить ее покровительственной улыбкой.

— Мне остается только надеяться, что за этим не последует чего-то еще более неприятного, — тихонько сказала она.

— Что вы имеете в виду?

— Священник задаст вопрос, не имеет ли кто каких соображений, чтобы помешать нашему союзу, вот я и опасаюсь, что именно у вас могут оказаться такие соображения.

— О чем это вы, мисс О’Каррик, выражайтесь яснее!

— Яснее? Предполагаю, что если один из супругов выдает себя не за того, кем является, это может поставить под сомнение возможность заключения брака. По меньшей мере до установления истины…

Он продолжал ей улыбаться, но застывшей улыбкой, словно модели Джейсона, которым он приказал не двигаться перед объективом.

— …Ведь вы отлично знаете, что я никакая не мисс О’Каррик.

Тредуэлл испустил вздох облегчения.

— Да, разумеется, я давно это подозревал.

— И я вовсе не ирландка.

— Это очевидно.

— Я вообще родилась не в Европе.

— Мне известно, что вы американка, я сразу же догадался по тому, как вы прыгаете через лужи.

Эмили вытаращила глаза, нахмурила брови, губки ее округлились и произнесли «о-о-о!» от удивления.

— Неужели американцы как-то по-особенному прыгают через лужи?

— Все остальные это делают по-другому. Например, мы, англичане, предпочитаем обойти лужу, чтобы не испортить обувь. Французы спокойно шлепают прямо по лужам. Итальянец обязательно остановится и посмотрит на свое отражение. И только американцы с удовольствием через них перепрыгивают.

Девушка не удержалась от смеха.

— Я никогда не переставал за вами наблюдать, — прибавил Тредуэлл. — С профессиональной точки зрения, так сказать. Но речь не об этом. Знаете, чему я верю? Что мистер Фланнери действительно вас подобрал в каком-нибудь грязном закоулке Нью-Йорка или вытащил из очереди среди других таких же обездоленных у дверей приюта. В книгах Диккенса много написано о несчастных брошенных детях. Я как-то вечером отправился в Халл на встречу с ним, когда он выступал в средней школе, это было потрясающе — набилось столько народа, что некоторые забрались на люстры, чтобы его послушать. Одна из люстр не выдержала и рухнула, а те, кто на ней сидел, повалились на пол. Двое или трое сломали себе ноги, раненые испускали истошные крики, но публика велела им замолчать хотя бы до того времени, пока мистер Диккенс не дочитает главу.

— Раньше, — заметила Эмили, — меня звали Эхои.

— Звучит очень по-американски.

— Все несколько сложнее, дело в том, что это имя лакота.

— Лакота?..

— Или сиу, если хотите.

Констебль смотрел на нее, ничего не понимая.

— Вы хотите сказать, что вы из тех девушек, что выступают в шоу «Дикий Запад» Буффало Билла? Я ходил на их спектакль, когда труппа приезжала в Ноттингем. Понадобилось не меньше трех составов для перевозки лошадей, ящиков с реквизитом и восьми сотен артистов, из которых было лишь сто индейцев. Эти последние во время шоу всячески подстрекали публику, чтобы она до них дотрагивалась, говоря, что это принесет ей удачу. По мне, так это приносило удачу самим индейцам, которым перепадало за каждое прикосновение по нескольку пенни.

— Вам повезло, — сказала Эмили, — вы касаетесь меня бесплатно.

В этот момент они приблизились к кафедре, на ступеньках которой, как ноты на нотном стане, расположились музыканты, игравшие сюиту «Из Богемского леса». Флейты, английские рожки, кларнеты и трубы с аккордеоном немного увеличили темп, словно хотели подбодрить невесту. Мисс Пикридж встала по правую сторону от нее, мисс Добсон — по левую. Подбиральщица булавок Мэри Джайлс при виде такой красоты разрыдалась.

Теперь Тредуэлл, повернув голову налево, не сводил пристального взгляда с Эмили.

— Я ничего не скажу, мисс О’Каррик, или, вернее…

— Эхои.

— …Мисс Эхои.

— Просто Эхои. У лакота не употребляют слова «мисс».

— Эхои, — повторил он. — Звучит очень нежно, словно ты жуешь облачко, так мне кажется.

— Благодарю, — прошептала она.

— Признание за признание, — проговорил он после паузы (в пять или шесть секунд, всего-то, но которая во время их медленного торжественного шествия, казалось, заняла куда больше времени), — обман за обман: я вовсе не констебль. И никогда им не был. Давным-давно, тому уже почти сорок лет, я однажды отправился на ярмарку в Шеффилд. Я тогда был совсем молодым человеком. И стоит уточнить, человеком без всякого положения в обществе. Когда открывался сезон охоты на китов, я нанимался на какое-нибудь судно. Море я ненавидел, корабль и киты внушали мне отвращение, особенно вонь от их жира и бледного мяса, но доход эта работа приносила неплохой, даже если, подобно мне, просто орудовать топором, пикой для ворвани и фленшерной лопатой. А по окончании сезона я ишачил в тавернах по берегам Хамбера, но в залах — никогда, обычно в погребах: либо перекатывал бочки, либо на розливе вина, да еще ночным сторожем. Так что меня мало кто знал в лицо, да и по голосу бы не определил, это точно.

В тот день, когда я пошел на шеффилдскую ярмарку, был сильнейший туман, и никто не видел, как я покинул Чиппенхэм. Добравшись туда, на базарной площади между Эксчейндж-стрит и Брод-стрит я купил форму. Старьевщик сказал, что она принадлежала констеблю, убитому преступником во время задержания. На куртке осталась прореха, вероятно, от ножа, нанесшего смертельную рану. Я ее зашил. И вернулся в Чиппенхэм одетый констеблем, вынырнув из тумана, как привидение. Ну вот, должно быть, решили горожане, наконец-то небеса послали нам констебля — просто великолепно, здесь его очень не хватало. Они не увидели никакой связи между ним и бывшим китобоем — грузчиком бочкотары. Я встретился с полицейскими в Халле, городе, отвечавшем за нашу безопасность, и объяснил, что получил назначение обеспечивать порядок в Чиппенхэме. Им нечего было возразить, проверить никто не удосужился, и всех это устроило. Такова власть формы. Но главное, они были рады, что избавились от необходимости надзирать за Чиппенхэмом, где со времени гибели маленького Томаса Краксфорда им приходилось только разбираться с пьянчугами, а на этом карьеру не сделаешь.

Он выждал время, а потом, не сводя глаз с Эмили, произнес:

— Так что мы с вами квиты в том, что касается вранья, мисс О’Каррик.

Девушка ответила не сразу, пораженная исповедью констебля — как ее содержанием, так и внезапностью. Не испытывал ли он своего рода удовольствие оттого, что отдал себя в ее руки — ведь она могла ради забавы уничтожить эту мнимую, краденую респектабельность, которую он взращивал годами?

Тредуэлл тяжело задышал, на лбу и над верхней губой у него выступили бисеринки пота.

— Успокойтесь, — сказала Эмили, — я вас не выдам.

Посмотрев на констебля, она представила его в полосатой тельняшке и промасленной матросской блузе.

Джейсон брал с собой Эмили в Халл каждый раз, когда ему нужно было получать присланные химикаты, которые компании «Штейнгейль» либо «Фальц & Вернер» доставляли ему из Мюнхена и Лейпцига на пароходе, следующем из Зебрюгге.

Забрав посылки, Джейсон имел обыкновение отводить Эмили в портовый трактир «У Нептуна», служивший местом встречи торговцев мукой, морепродуктами, страховщиков судов и разного рода комиссионеров, обеспечивавших процветание Кигстон-апон-Халла как второго по значению порта Англии.

В зависимости от времени года Эмили полагался либо лимонад (с джином), либо стакан теплого молока (с ромом). Именно там она впервые встретилась с людьми, которых Джейсон назвал китобоями. На ее взгляд, они мало чем отличались от моряков, которых она встречала в старой части города, за улицей Уайтфрайаргейт, если не считать того, что от них пахло дохлой чайкой, давно протухшей.

Гарпунщики были кряжистыми, с глазами навыкате от привычки постоянно всматриваться в даль, многие хромали, так как у них были перебиты ноги, если вдруг появившийся кит ударом гигантского хвоста переворачивал, разбивал в щепу, подбрасывал в серое небо вельбот, в котором они находились, порой устремляя лодчонку в такую высь, что она исчезала в ватном мареве, стелившемся по поверхности моря, и которой больше никто никогда не видел.

Что общего могло быть у Тредуэлла с этими людьми, с их грубыми, изъеденными солью лицами, иссохшими и почерневшими от переохлаждения губами? Но ведь и то правда, что сам он не убивал китов, а был лишь чистильщиком их остовов, одним словом, кем-то вроде грифа.

Он напоминал ей уинкте, тех молодых лакота, которые внезапно нарушали обычай, требовавший, чтобы мужчина был воином, охотником, продолжателем рода, и принимались одеваться, причесываться и украшать себя как женщины, охотно выполняя тяжелые женские обязанности.

— Какое имя вы бы мне дали, будь я вашей дочерью?

У каждого лакота[71] имелось тайное имя, известное только тому, кто его дал, и тому, кому оно было дано. Это имя обычно давалось индейцу таким человеком — уинкте, и оно было сильным талисманом, поскольку исходило от существа, отличного от остальных, ибо Великий Дух, компенсируя их недостаток, наделил уинкте особой властью — даром провидения, умением лечить болезни с помощью растений, а также способностью давать имена, приносящие удачу. Что ж, вполне логично и справедливо. Эмили не успела узнать, имелось ли у нее такое имя, дал ли ей его уинкте и что это было за имя, если его когда-то ей дали. Вот почему она порой ощущала что-то вроде наготы, от которой ее пробирала дрожь.

— Дать имя вам? Мне? Да что я могу в этом понимать?

— Попробуйте, — настаивала она. — И придумайте. Быстрее. Осталось пройти два ряда скамеек, и вам придется отпустить мою руку. Так дайте мне имя. Немедленно! Не задумывайтесь, окрестите меня первым же именем, которое придет вам в голову. Пусть оно даже будет нелепым, никто, кроме нас двоих, о нем не узнает.

— Мед, — произнес он, вдыхая ее аромат, отдававший смесью черной патоки и душистого сена, запах приятный, хотя и тяжеловатый.

И тут же пожалел, что не подобрал слова, которое лучше бы ей соответствовало, например, «ястребиный коготь», характерный для хищной птицы, поскольку Эмили была способна пронзать если и не ногтями, которые девушка стригла очень коротко, то остротой взгляда; или «кумарин», «чудо», «шелк», «вересковая пустошь», «белоусовый луг», «верность», «справедливость», «чистота» (которую он предпочитал «целомудрию»), «возрождение», «нимфа гор и лесов», «изумруд», «сапфировая колибри» (Тредуэлл видел эту маленькую синюю птичку в книжке о Венесуэле, еще в те времена, когда собирался туда поехать для охоты на горбатых китов).

— Мед, — повторил он. — Эмили Эхои Мед Фланнери.


— Сегодня мы собрались здесь перед ликом Господа нашего, — начал преподобный отец Эгатерст, — дабы соединить узами брака этого мужчину, Джейсона Фланнери, и эту женщину, Эмили О’Каррик…

— Простите, — поправил его Джейсон (в этот день на нем были сюртук, белый жилет, рубашка с жабо и серые кашемировые брюки в тонкую полоску), — правильнее будет Эмили Фланнери.

— Свою фамилию вы ей дадите, когда женитесь, а пока…

— Она уже носит эту фамилию, с тех самых пор, как американские власти позволили мне считать Эмили дочерью и растить ее как свою дочь. Кстати, об этом свидетельствует запись, сделанная в епископальной церкви Святого Креста в Пайн-Ридже, Южная Дакота. На следующий день после трагедии, произошедшей в Вундед-Ни, 30 декабря 1890 года, это решение властей было зафиксировано в церковной книге записей — синими чернилами и красивым крупным почерком преподавательницы Элейн Гудейл, — после того как оно было ратифицировано его преосвященством епископом Уильямом Хобартом Харом и преподобным отцом Куком, представлявшими епископальную церковь, равно как и доктором Истменом, военным хирургом американской армии. Желающие смогут убедиться в этом на месте. Поверьте, это будет прекрасное путешествие.

Никто из жителей Чиппенхэма понятия не имел, к какой части света относилась Южная Дакота и уж тем более где могло находиться местечко Пайн-Ридж.

События в Вундед-Ни ничуть не коснулись сознания этих людей, а если бы и коснулись, они ни за что на свете не связали бы с ними Эмили: все те годы, что она прожила в их среде, они привыкли видеть в ней девочку-сироту Лиама и Мэрин О’Каррик и никогда добровольно не расстались бы с этим образом. Для них Лиам и Мэрин были столь же реальны, как и любые другие обитатели Чиппенхэма, чьи надгробные камни покоились под сенью кладбищенской церкви.

Обман по имени «Эмили» врос в плоть городка, и никто не собирался от него избавляться. Главным свойством неправды вовсе не является ее туманность: напротив, главные ее свойства — долговечность и сопротивляемость. Неправда должна быть такой, чтобы на нее можно было опереться с той же уверенностью, с какой зимней порой путники перебираются на другой берег скованной льдом речки Уэлланд.


предыдущая глава | Англичанка на велосипеде | cледующая глава