home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Объявление о женитьбе Джейсона не просто не вызвало никаких нежелательных толков, напротив: при одной мысли о том, что они не окажутся в числе приглашенных, жителями городка овладело что-то вроде нервозности.

Большинство время от времени пользовалось услугами Фланнери в тот или иной важный момент жизни: будь то религиозная церемония, юбилей или ежегодная ассамблея ассоциации; и никто бы не понял, если бы «домашний фотограф», как о нем говорили, подобно тому, как говорят о нотариусе или докторе, забыл о них при составлении списка приглашенных на свадебное торжество.

Желание принять участие в церемонии только возросло после того, как «Чиппинг кроникл», на этот раз в иллюстрированном субботнем приложении от двадцать седьмого числа, уточнил, что бракосочетание будет происходить в полном соответствии с традициями викторианской Англии — от коляски, в которую впрягут непременную серую лошадь, приносящую счастье, до «таси-маси» (традиционного букета новобрачной, состоящего из маленьких розочек в окружении папоротника, гипсофил и веточек укропа, все это помещенное в серебряный порт-букет) и «Свадебной песни», которая прозвучит к концу праздника. Фланнери учел все, вплоть до мельчайшей детали, чтобы действо ни в чем не противоречило обычаям и стало воплощением настоящей английской свадьбы, по меньшей мере такой, какой она представлялась пятистам тридцати семи обитателей Чиппенхэма.

А поскольку Джейсон не мог одновременно быть и фотографом, и женихом, он решил призвать на помощь одного из своих собратьев из соседнего Кингстон-апон-Халла, доверив тому увековечивание наиболее значимых моментов церемонии. Выбор пал на Альбена Саммерскейла отчасти потому, что тот пользовался фотокамерой, подобной его собственной: «Жиль-Фаллер» 18x24, с деревянным ореховым корпусом и великолепным объективом французской фирмы «Эрмажис», но также и потому, что Саммерскейл выразил готовность попробовать, если позволит освещенность, сделать несколько автохромных[61] снимков.


Ко дню свадьбы оставалось неизвестным лишь то, какая будет погода и в каком платье предстанет Эмили.

До последней минуты нельзя было узнать, в какой цвет окрасится небо: если живешь меньше чем в тридцати милях от Северного моря, погода способна меняться в мгновение ока — все зависит от силы приливной волны. Фланнери вспомнились несколько свадеб, когда церемония начиналась при ярком солнце, а стоило супругам дать друг другу обет верности, как с неба обрушивались потоки воды.

Именно так случилось в деревне Байбери, где речушка Колн от сокрушительного ливня вдруг вышла из берегов и настолько сильно разлилась, что для спасения гостей понадобились лодки.

Фланнери тогда как раз фотографировал туфельку новобрачной, которую унесло течением, похожую на маленький кораблик — гордый и беспомощный одновременно, как вдруг хлынувший прямо на него мощный поток мутной воды перевернул и унес фотоаппарат, хотя тот и прочно держался на треноге.

Правда, ему удалось спасти снимки, сделанные еще до потопа, однако обе семьи настаивали, чтобы он сбавил цену, так как его камеру унесло раньше времени и фотограф не смог запечатлеть самые волнующие моменты свадьбы, те, что происходили в разгар наводнения, а, дескать, именно о них приглашенные вспоминали бы еще полвека.

«Не хочу показаться невежливым, — защищался Фланнери, — но мне не верится, что кто-либо из здесь присутствующих проживет еще пятьдесят лет. Да и меня самого не будет на этом свете — мне уже сорок два».

И в момент произнесения этих слов он неожиданно вспомнил, что приметил на свадьбе маленькую девочку, белокурую, бледненькую, преждевременно вытянувшуюся, походившую на выбросивший до срока стрелку салат. Он много ее фотографировал, постоянно спрашивая себя, не слишком ли она «светопроницаема», чтобы на нее среагировала броможелатиновая эмульсия? При мысли, что и этой девчушке он напророчил смерть раньше чем через пятьдесят лет, сердце его болезненно сжалось. Глупо, конечно: кем была ему эта девочка? Никем, он даже имени ее не знал, но вдруг показалось ужасным, что жизнь этого ребенка, даже если она с годами превратится в женщину, а потом и в старуху, когда-нибудь прекратится. В какой-то мере тогда с ним произошло то же, что случилось позже, когда их с Эмили пути пересеклись: не имелось ни малейшей причины, чтобы он ею заинтересовался, в то время как существовали тысячи причин, чтобы его от нее отвратило — начиная с жалкого вида девочки и кончая отвратительным запахом, который от нее распространялся, а вот теперь вопреки всему этому она готовилась стать его женой.

И Джейсон, который вовсе не был человеком, извинявшимся по любому поводу, попросил у семей новобрачных прощения за то, что он не сумел запечатлеть картины потопа, отдав им фотографии, сделанные еще до разлива Колна, и уточнив, что это — подарок и они ничего ему не должны: он не собирался брать с них никакой платы не только за работу, но и за израсходованные фотоматериалы.

Надеясь, что небеса зачтут ему этот акт великодушия и в обмен пошлют долгую жизнь девочке-салату, которая, как он и боялся, оказалась слишком бестелесной, чтобы хорошо выйти на фотопластинках — кстати, великолепных, от Шурмейера[62], он выписывал их из Цюриха. Но ведь снимать ее было все равно что пытаться сфотографировать призрака.


Предвидеть, во что будет одета невеста, все же было проще, чем угадать погоду, в частности, благодаря непрестанной болтовне Мэри Джайлс, помощницы портнихи, которая подбирала булавки, — стоя на четвереньках, она водила огромным красным магнитом вдоль дубовых досок пола, где в желобках застревали упавшие булавки, блестящие, точно свежевыловленные рыбки. Мэри Джайлс имела свойство чаще чем следовало втыкать себе в колени если не булавки, то занозы; иногда больное место воспалялось, колено распухало и становилось красным и горячим. «Если так будет продолжаться, дитя мое, — грозил доктор Леффертс, — ногу однажды придется ампутировать». Но Мэри было всего тринадцать лет, и другой работы, кроме как собирать булавки, ей не предлагали.

Проводя все дни у портнихи, на четвереньках с утра до ночи, почти невидимая среди обилия платьев и юбок, малышка Джайлс частенько слушала разговоры, вовсе не предназначенные для ее ушей. Но все, что ей удалось подслушать насчет женитьбы Джейсона Фланнери на его дочери Эмили, приводило девочку в восторг.

Если верить рассказам Мэри, на Эмили будет белый наряд, не совсем белый, а скорее цвета топленого молока, ведь из-за смуглой от природы кожи невесты белый являл бы собой слишком резкий контраст и сделал бы ее лицо темным.

Из разговоров, подслушанных нескромной мисс Джайлс, можно было догадаться, что платье с пышными рукавами обойдется без кринолина, а нужный объем ему придадут несколько нижних юбок. Атласный корсаж сверху будет сплошь покрыт кружевами, причем со вставками из ценного венецианского кружева, да еще он будет расшит мелкими жемчужинками и крошечными померанцевыми цветами. Облегающий, по фигуре, лиф подхватит широкий пояс из атласных же тесемок, собранных спереди и украшенных букетиком вместо пряжки.

Мэри Джайлс, присутствовавшая на примерках, сокрушалась, что платье было слишком длинным и полностью закрывало ноги Эмили, не позволяя разглядеть прелестные высокие башмачки из отливавшей перламутром бежевой кожи, с черными пуговками, которые Джейсон Фланнери заказал ей в Лондоне.

Не укрылись от шустрой Мэри и сведения о головном уборе. Невеста выбрала широкополую шляпу, белую, сливочного оттенка, с длинным шлейфом из баттенбергского кружева.

Все эти ценные детали подбиральщица булавок не вываливала одним махом; напротив, она отпускала их дозированно, приберегая каждую до тех пор, пока не удавалось найти того, кто поднес бы ей выпивку за раскрытие очередного секрета.

К примеру, одна из таких подробностей, информация о том, что черные волосы новобрачной будут собраны в шиньон — …она наклонит голову вперед и скрутит волосы в жгут, но не станет слишком их тянуть, после чего, придав ему форму рыхлого пучка, скрепит его шпильками на затылке, а затем слегка «растреплет» пучок изнутри с помощью ручки расчески… — дала Мэри Джайлс возможность заработать бутылку джина «Старый Том». Половину она выпила сразу, прямо из горла, а остальное перепродала.

Помимо «таси-маси», Эмили возьмет в руки веер из газа кремового цвета, чуть более насыщенного, чем у шляпы, с россыпью звезд, в центре которого изображена девушка во всем белом, стоящая на крыльце дома, обсаженного белоснежными цветами. Веер невеста раскроет во всю ширь и будет им обмахиваться, делая очень быстрые движения, означающие, если кто понимает язык вееров, что будущая супруга сильно влюблена в своего жениха.


Ничто ни в языке, ни в манерах не могло заставить усомниться, что Эмили была ирландкой — причем ирландкой, получившей воспитание в Англии, со всеми обязательствами и строгостями, которые это на нее накладывало. Отныне все, что могло выдать ее индейские корни, не относилось к внешним проявлениям: у старых актрис она позаимствовала не только безупречный английский акцент, но и умение скрывать свою личную истину за видимостью совсем другой истины.

Жителям Чиппенхэма не понадобилось помощи Мэри Джайлс, чтобы разузнать меню свадебного угощения, которое собирались устроить в теплице Пробити-Холла: тайны при всем желании нельзя было сохранить из-за большого числа молоденьких приказчиков, нанятых по этому случаю, а также из-за необходимости обратиться к лондонским поставщикам, чтобы достать отдельные нужные ингредиенты, которых не оказалось на прилавках Восточного Йоркшира.

Итак, седьмого мая «Чиппинг кроникл», не погрешив против истины, смогла сообщить, что начнется праздничный обед с двух супов: «черепахового» из телячьей головы и супа «трех кореньев» — сельдерея, моркови и петрушки. Затем будут поданы тюрбо под голландским соусом и жареное филе морского языка, после чего последуют: кромески по-тулузски (в газете уточнялось, что речь идет о сложной закуске, состоящей из телячьих фрикаделек, гусиного паштета, ломтиков шампиньонов и трюфелей, петушиных почек и гребешков); окорок лани под винным соусом и начиненные трюфелями тетерева; затем, после того как будут сервированы сыр и вафли, придет очередь десерта из припущенных фруктов и печенья в сахарной глазури, а также желе с добавлением вишневой наливки.

Что касается спиртного, то выбор был сделан в пользу вин «Иоханнисберг Кабинет» 1874 года и «Шато Куте маркиз де Люр-Салюс» 1861-го, которые были приобретены в торговом доме Альфреда Ламба, знаменитого своими винными погребами в шахтах, вырытых под Темзой.

Автор статьи отмечал, что Джейсон Фланнери довел свою изысканность до предела, добившись того, чтобы цвет блюд (большинства, во всяком случае, ибо окорок лани под соусом, куда входили красносмородиновое желе и красное вино, это исключал) подходил к наряду Эмили.

Прием должен был состояться в теплице Пробити-Холла. Правда, первой мыслью Джейсона было снять помещение для торжеств в усадьбе «Клэмптон Манэ», состоявшей из анфилады залов с кирпичными стенами и сводчатыми потолками, с выходами в длинный коридор, куда могла бы устремиться хохочущая вереница танцующих.

Ибо, побывав на сотнях свадеб в качестве фотографа, Джейсон по опыту знал, что эти импровизированные фарандолы, в отличие от танцев «лицом к лицу», позволяют слишком стеснительным и одиноким людям ближе познакомиться с другими гостями, которые в этом случае не ждут от них ни особого умения, ни расположения — достаточно просто взять соседа за руку и унестись в радостном вихре, напевая «Свадебную песню», или под звуки шотландского танца «Обдери иву».

Но цена, которую запросили в «Клэмптоне» за это помещение, значительно превышала его финансовые возможности.

Так что теплица Пробити-Холла, полностью освобожденная от атрибутов фотостудии, оказалась вполне приемлемой заменой. Обойдя столы, танцующие фарандолу могли направиться в парк, а оттуда по свежей траве протянуться вплоть до берегов Уэлланда, прежде чем вновь вернуться в бывшую теплицу, змеясь шумной цепочкой вдоль грядок с ранними овощами.


По мере того как близилась дата бракосочетания, «Чиппинг кроникл» неустанно публиковала свежие новости.

Последняя из них, в частности, касалась свадебного подарка, который Джейсон собирался преподнести юной невесте.

Откуда в газету могли просочиться сведения столь частного, даже интимного характера? Можно было подумать, что Фланнери лично поставляет информацию в редакцию «Кроникл». Однако на самом деле он еще и сам редактировал статьи, которые опускал, не подписывая, в «ящик для корреспонденции» газеты, подобно деревенскому анонимщику. Таким образом он надеялся взять под контроль досужие толки, связанные с предстоящим событием — коль скоро Эмили была одновременно и дочерью его, и невестой, — которое должно было остаться в рамках если не традиций, то хотя бы благопристойности.

И поскольку влияние «Чиппинг кроникл» не распространялось дальше Восточного Йоркшира, Джейсон очень рассчитывал, что самые ядовитые лондонские газеты, такие как «Дейли мейл» и «Ньюс оф де уорлд», не пронюхают о его свадьбе, у которой, впрочем, были все шансы остаться в тени из-за предстоящего бракосочетания внучки королевы Виктории и кронпринца Швеции[63]: в Виндзорский замок уже начали поступать роскошные дары, в том числе многочисленные колье и тиары, украшенные алмазами и рубинами.

Подарок, который Джейсон приготовил для невесты, был куда скромнее, хотя и стоил больше двадцати двух фунтов: велосипед «Нью рапид», женская модель, собранный на машиностроительном заводе бирмингемской компании «Сент-Джорджис инжиниринг».

Колеса его, считавшиеся самыми прочными и легкими из имевшихся на рынке, были «обуты» в новейшее изобретение — каучуковые шины «Данлоп» с гарантией год и один месяц (а не год, как у остальных производителей шин) — и стоили пятьдесят шиллингов за пару.

Помимо возможности тормозить, вращая педали в обратную сторону, у «Нью рапида» возле руля имелся ручной тормоз, блокирующий колесо тормозной колодкой. Велосипед был также оснащен звонком с мощным звуком, карбидной лампой типа «Друг туриста», подвешенной на руль, и кожаным седлом, специально созданным с учетом женской анатомии.

Сначала Джейсон думал преподнести его Эмили украшенным экзотическими цветами (вроде исполинского аронника, достигающего двух метров в высоту, великолепный экземпляр которого только что расцвел в Королевских ботанических садах Кью, или раффлезией — огромным цветком, не имеющим ни стебля, ни листьев, ни корня[64], а еще лучше — нефритовой лианой), по примеру поклонников актрисы одного из нью-йоркских театров, которые преподнесли предмету своего обожания вместо цветов велосипед, увенчанный орхидеями. «Цветы уходят, велосипед остается!» — восторгались редакторы журнала «Велосипедная Америка», поведавшего эту историю. Но и аронник, и раффлезия, как известно, пахнут гнилым мясом, а нефритовая лиана, лишенная этого недостатка, привлекает своим ароматом летучих мышей.

И хотя нетрудно было представить, как его подарок позабавит чиппенхэмцев, Джейсон прекрасно отдавал себе отчет в том, что в данном случае это было для него единственным выходом.

Потому что Эмили мечтала о лошади.

— Джейсон, — сказала она ему однажды, когда они вместе прогуливались по берегу Уэлланда, — мне необходима лошадь.

Он мгновенно оценил оборот речи: она ведь могла сказать «я хочу» лошадь, что понизило бы ее просьбу на несколько градусов (тогда только и остается, что притопнуть ножкой и зашипеть, как недовольная кошка), или смягчить требование, сказав «мне хотелось бы», что попахивало бы прихотью, или же «мне нужно», что прозвучало бы обидно для Джейсона, который только и делал, что угадывал и исполнял все ее нужды раньше, чем она о них догадывалась. В то время как форма «мне необходима» («Какая находка!» — подумал он) несла на себе печать срочности и необъяснимого нетерпения, отчего он залился хохотом.

Эмили приняла его смех за согласие. Начиная с этого времени она ждала свою лошадь, больше не говоря, но намекая, словно речь шла об одной из тех вещей, что жизнь может отсрочить, но от этого они не становятся менее неизбежными; каждый день она твердила себе: это произойдет сегодня; ей казалось, что она различает особые знаки, предвестники, вплоть до облаков, где ей мерещились мустанги, аппалузы и пейнтхорсы[65].

Когда Эмили попросила лошадь, ей было четырнадцать лет. Время не уничтожило ее желания, просто сделало его не таким жгучим. Она уже не вставала утром, говоря себе «Это произойдет сегодня», но «Скоро это случится», а позже и вовсе: «Не знаю, когда, но однажды я получу свою лошадь».

Уже имевший старую кобылу, которую он запрягал в кабриолет, Джейсон счел неразумным покупать и особенно содержать вторую лошадь, в то время как велосипеду, единожды оплаченному, требовался лишь вазелин для смазки велосипедной цепи, немного животного жира для смягчения кожи седла да, пожалуй, резиновый клей — чинить треснувшую либо продырявленную шину.

Опасался Джейсон и того, что конные прогулки по лугам и полям (ведь не для спокойной же езды по улицам Халла требовалась лошадь!) вызовут у Эмили воспоминания о раннем детстве, которые он всеми силами старался вычеркнуть из ее памяти.

Что и говорить, Эмили стала другой. Она больше не пряталась (раньше ее часами нельзя было найти, иногда вплоть до позднего вечера), испуганная выстрелами охотников, преследовавших лисиц до самых границ поместья, не боялась снега, как в первые годы, когда страшилась до такой степени, что приходилось заколачивать досками окна комнат, где она находилась, — в Пробити-Холле, как и в большинстве английских домов, не было ставен. Если даже она не видела снег, то слышала, как он большими глыбами соскальзывал вниз с крыши и падал с мягким шумом; и главное — она его чувствовала: узнавала его особый запах, порой странно отдававший смолой, — не оттого ли, что снег дольше всего задерживался на раскидистых лапах сосен?

Эмили никогда не упоминала в разговоре о ручье Вундед-Ни или о церкви Пайн-Риджа, но Джейсон знал, что она предпочитает ни с кем не делиться своими горестями и радостями, разве что во время многолюдных сборищ — она обожала праздники, устраиваемые в Чиппенхэме, особенно с танцами, где веселилась от души, выучив на память мелодию «Фантазии мистера Лейнса», которую она порой напевала по-другому — торжественно, медленно и печально; или похорон, на которые любила ходить, даже если ее и не приглашали, готовясь к ним с тем же волнением, что и к вечеринке, украшая шляпу темными цветами: почти черными георгинами, либо темной сиренью — или лиловатыми ягодками, если сезон цветов миновал. Даже если покойный был ей незнаком, как, собственно, в большинстве случаев, она последней покидала кладбище, напевая свою «Фантазию» возле могилы, которую дорожный рабочий Гас Россфорд только что засыпал.


Джейсону вдруг пришло в голову, что даже если велосипед, подобно лошади, и не позволяет гарцевать с одинаковой легкостью через поля и мелкий кустарник, то управляется он сходным образом: нажимая на педали, Эмили могла задать своему механическому коню скорость галопа (в «Чиппинг кроникл» он как-то видел рисунок Томаса Уорта[66], на котором был изображен велосипед 1878 года, опережавший чистокровную лошадь, скакавшую во всю прыть) или заставить его повернуть, манипулируя рулем, как всадник поводьями; и хотя велосипед не был приспособлен для того, чтобы брать препятствия, Джейсон вспомнил, как однажды снимал для «Велосипедного клуба Халла и Восточного Йоркшира» одну из первых гонок по пересеченной местности[67], и словно вновь увидел, как спортсмены с налета легко преодолевали поросшие травой холмы и пригорки, чтобы, используя их в качестве трамплина, перемахивать через рытвины и покрытые на дне жидкой грязью овраги.


предыдущая глава | Англичанка на велосипеде | cледующая глава