home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

Он встретил ее в театре «Альгамбра»[47].

Флоранс исполняла эскапологический номер, заключавшийся в освобождении от сложного сплетения разнообразных пут. Ее обвивали красными и белыми веревками, стягивали кожаными ремнями, заковывали в цепи, на которые затем вешались замки, а после всего этого заталкивали в мешок, где ее поджидали змеи.

Надтреснутым, чуть гнусавым голосом она молила о свободе.

По щекам ее стекали слезы, она подхватывала их кончиком языка и сглатывала. Голова склонялась набок, как у умирающей птицы. Флоранс была бесподобна.

Но грумы «Альгамбры» были безжалостны и продолжали завязывать ее мешок, который затем с помощью лебедки поднимали над пылающим костром. Отчаяние молодой женщины достигало апогея, она испускала душераздирающие крики. Случалось, что зрители-мужчины не выдерживали и бросались на сцену с ножами, готовые немедленно вспороть мешковину. Но грумы тут же останавливали их порыв, разоружали смельчаков и manu militari[48] водворяли на место.

Тем временем снизу мешок начинал чернеть и дымиться и внезапно вспыхивал. Пламя вздымалось все выше вместе с клубами черного дыма, из-за которого почти ничего нельзя было разглядеть. Крики Флоранс смолкали.

Когда дым рассеивался, каждый мог удостовериться, что ни от мешка, ни от Флоранс, ни от змей ничего не осталось. Только груда цепей с почерневшими звеньями возвышалась над небольшим серым холмиком — прахом. Зал не дышал. Кое-кто строил предположения, что на этот раз номер закончился плачевно и молодая женщина сгорела заживо. Пепел на сцене — это все, что от нее осталось.

И в этот момент из-под купола по канату спускалась Флоранс.

Изображая ангела, в которого превратила ее мученическая смерть, она теперь была во всем белом, с двумя большими крыльями из перьев за спиной.


Оркестр грянул «Аллилуйю» из «Мессии» Генделя, и театр сотрясли бурные овации.

— Нелепость, — отозвался Джейсон, когда побывал на представлении в первый раз. — Сплошное дурновкусие.

Тем не менее он пришел на спектакль следующим вечером, и еще раз, и еще.

Сразу после Флоранс выступал комик Дан Лено, сольный исполнитель, которому Чарлз Диккенс, похлопав его по выпуклому темени, однажды предсказал, что он добьется большого успеха, — и точно, этот Лено настолько преуспел, что отныне считался самым потешным человеком на Земле. Стоило его увидеть переодетым женщиной, и публика приходила в неистовство, зрители топали ногами и рыдали от смеха. И только Джейсон оставался холодным как мрамор: подобно огню, сжигающему кислород, Флоранс поглощала все его эмоции.

В последний вечер, перед тем как сесть в поезд до Халла, он пробрался за кулисы в надежде ее увидеть. Но актрисы не было в «Альгамбре», она уже находилась в другом театре — каждый вечер Флоранс выступала в трех заведениях.

Тогда он написал, предложив для него позировать. Она согласилась, и они договорились встретиться в Лондоне; приехав, Джейсон обнаружил, что от волнения забыл взять из дома объективы для фотокамеры.

Он не сразу рассказал ей об этом, и они прогулялись по набережной Темзы до Саутваркского собора и руин Винчестерского дворца, болтая о том о сем, не затрагивая серьезных тем и задавая друг другу глупые вопросы, на которые отвечали столь же глупым смехом.

И это было восхитительно.

Джейсон постарался повернуться так, чтобы ветер с реки относил ему в лицо дыхание Флоранс, в котором было что-то сладостно-сдобное. Он страстно желал ощутить его еще ближе, но для этого было нужно, чтобы она остановилась и позволила ему приблизить лицо почти вплотную и чтобы губы ее остались полуоткрытыми. Однако он не осмеливался на такую странную просьбу. Хотя она и была артисткой, наверняка сочла бы его сумасшедшим.

Да он и точно сошел с ума, когда с ней расстался, ознаменовав их встречу тем, что ночами перестал спать и не спал целую неделю, питаясь по утрам одними ломтиками черного редиса, которые погружал в бокал виски «Стратайл», очень крепкого и душистого, с каждым днем разоряясь все больше — во всяком случае, вплоть до дня их следующего свидания, на которое, возможно, она и согласилась бы прийти, — чтобы придать себе облик истинного денди. Догадывалась ли она, во что ему обошлись вигоневое пальто, трость с набалдашником, сигара после каждой трапезы, ношение монокля и привычка пользоваться золотой зубочисткой?

Она? Она только расхохоталась, запрокинув голову; и он был потрясен, заметив у нее на шее продолговатые сиреневые синяки от цепей, которые ей приходилось носить, исполняя свой номер.


Он о ней мечтал, но Флоранс умерла, а он продолжал видеть ее во снах.

Чаще всего эти сны были невинны — например, Флоранс на фоне пейзажа, но порой в них таилась бездна очарования, как в том, где Флоранс и Джейсон вдвоем катались на коньках, — и хотя в реальной жизни он не надевал их ни разу, Джейсон великолепно справлялся; главное, что Флоранс скользила рядом, и ему довольно было любоваться ей, чтобы не только сохранять равновесие, но и исполнять разные фигуры — «петли», прыжки и вращения.

Но утром сладость снов безнадежно портилась воспоминанием, что Флоранс больше нет, и полными отчаяния образами, связанными с ее смертью.

Память о снах преследовала Джейсона часами, как шум моря сопровождает нас еще долго после того, как мы его покинули. Именно это последействие он и хотел заставить замолчать, вытравить, стереть.

И он стал возлагать надежды на «ловцы снов» Эмили.

Но девочка отрицательно покачала головой: если это хорошие сны, вроде катания на коньках, объяснила она, «ловец» их пропустит сквозь себя беспрепятственно.

Иногда, когда Джейсон долго засиживался в мастерской, ему не хотелось подогревать еду, приготовленную миссис Брук. Тогда он отводил Эмили в паб «Роял Джордж и Батчер» и угощал омлетом с яблоками и ветчиной, который Галлахер, патрон заведения, готовил специально для нее.

В пабе девочка слышала речь, которая не имела ничего общего с выговором старых актрис; у жителей Йоркшира четко выражен звук «р», в отличие от оксфордского произношения и уж тем более от языка сиу, где вовсе нет этого звука.

На сей раз появление Эмили вызвало оживленную полемику. Тредуэлл вновь сел на своего конька, заявив, что Фланнери до сих пор не предъявил ему никакого документа, подтверждающего, что он имеет какое-либо законное право на Эмили. Значительно превысив свои полномочия обычного блюстителя общественного порядка, констебль взял на себя труд написать в полицию Куинстауна, ирландского порта, откуда три миллиона эмигрантов отбыли в Новый Свет, с целью получить сведения о Лиаме и Мэрин О’Каррик и их дочери Эмили, которой тогда было около трех лет.

Куинстаун ответил, что через порт прошли действительно много ирландцев с фамилией О’Каррик, но имена были другими, либо число, пол и возраст детей у их однофамильцев не соответствовали тому, о чем сигнализировал Тредуэлл.

Кроме того, архивы Куинстауна, в частности досье, касавшиеся эмигрантов, сгорели во время большого пожара, уничтожившего Дворец правосудия, где они хранились, так что любая гипотеза могла считаться правдоподобной.

— Давай немного поговорим, — произнес Джейсон, двумя пальцами приподнимая подбородок Эмили, чтобы она оторвалась от своего омлета. — Скажи, ведь ты переплывала океан?

— Да, — подтвердила девочка.

— Разумеется, переплывала, — согласился констебль, — но вот только в каком направлении? Она так же похожа на ирландку, как я на молочного поросенка. Скажи-ка, малышка, название «Куинстаун» тебе о чем-то напоминает?

— Куинстаун?..

— Это порт в Ирландии.

Эмили молчала. Но не Джейсон.

— Да что вы пытаетесь доказать, Тредуэлл?

— Мы всего лишь хотим быть уверенными, что вы не увезли девочку вопреки воле ее родителей.

В серьезных случаях констебль охотно прибегал к местоимению «мы», напоминая, что он входил в могущественную и вездесущую организацию, располагавшую самым современным и высокоэффективным оборудованием, — разве Тредуэлла не снабдили свистком вместо прежней деревянной трещотки и разве не ходили слухи, что в самом скором будущем полиция графства станет разъезжать на автомобилях?

С еженедельным жалованьем в один фунт три шиллинга и четыре пенса констебль, несомненно, превосходил простого горожанина и становился живым воплощением закона.

Симпатизируя тори, он держал сторону пивоваров и содержателей пабов, читай — таких же беспробудных пьяниц, как он сам, против сторонников либеральной партии, агитирующих за общества трезвости.

Теперь, когда с преступностью в Чиппенхэме было покончено (если и встречались смертельные случаи после убийства маленького сына Сары Энн Краксфорд, то либо от того, что лошади понесли, либо какой-нибудь полуночник угодил в реку, либо ружье выстрелило при чистке), констебль Тредуэлл мог полностью отдаться служению общественному благу.

— О, я далек от предположения, что у вас были дурные намерения, — прибавил он. — Но я поневоле возвращаюсь мыслью к миссис Лафройг, открывшей двери дома для всех бездомных кошек округи; мне кажется, она стремится восполнить недостаток сердечной привязанности. Что касается вас, могу лишь предположить, что смерть супруги оставила в вашем сердце священную пустоту. Пробити-Холл — большая усадьба, представляю, как зловеще отдается каждый шаг, когда находишься там один. А тут маленькая девочка, которая бегает повсюду, вносит оживление, возвращает жизнь этой старой усыпальнице, — сколько бишь комнат у вас в Пробити?..

Не дождавшись ответа (раздраженный Джейсон лишь что-то буркнул про себя), Тредуэлл подал знак Галлахеру налить еще пинту «Фуллерса» и сбил излишки пены мизинцем, орудуя им как лопаточкой.

— Я изучил списки пассажиров, — снова начал он, обсасывая вымазанный в белой пене палец. — Девочка могла плыть на «Эфиопии», одном из последних судов с эмигрантами, вышедшем из Куинстауна. Мной было установлено, что на борту находилась семейная пара ирландцев, неких Шиллери. Он фермер, она швея. С ними был ребенок, девочка, которой теперь было бы столько же, сколько Эмили. Я имею в виду возраст, который вы назвали, — без документов разве можно знать точно? Я телеграфировал в Нью-Йорк, и Нью-Йорк мне ответил: Шиллери подали жалобу на похищение у них ребенка.

— Если не считать того, что фамилия Эмили не Шиллери, а О’Каррик.

— Ну да, — пробормотал Тредуэлл, — с ваших слов.

На этом констебль остановился и прикончил пиво, оставаясь абсолютно невозмутимым. Тредуэлл не испытывал к фотографу никакой враждебности. И терпения ему было не занимать. Он не собирался устраивать ловушку, а лишь жаждал правды. И это делало его опасным. Потому что правда — не искусственно созданная конструкция, не совокупность «рукотворных» элементов, а следовательно, и контролируемых, как ложь, которая изначально задумана так, чтобы избежать разоблачения, ложь можно видоизменять, усовершенствовать по ходу дела — именно с этой целью Джейсон принялся изучать старые газеты, чтобы больше узнать об ирландском картофельном кризисе и выглядеть более правдоподобным, описывая отчаяние семьи О’Каррик, отчаяние, вынудившее их (по его версии) передать маленькую Эмили в учреждение общественного призрения.

Так уж случилось, что он, Джейсон Фланнери, как раз проходил мимо одного из таких учреждений и был вынужден остановиться, увидев слезы Мэрин О’Каррик и вдохнув запах холодного супа и мочи, распространявшийся от одежды Лиама, — запах торжествующей нищеты. Он спросил у ирландцев, что с ними произошло, и тогда Лиам и Мэрин О’Каррик показали ему на девочку, прижавшуюся спиной к двери приюта. Между ними завязался разговор, вернее, не разговор, а торг, прямо на улице, в холодном воздухе, пахнувшем дымом, под снегом, запорошившим их волосы (оба были без головных уборов). Семейная пара назвала ему сумму, которая, если не считать нескольких долларов, составляла все, что у него имелось в тот момент. Он достал из кармана деньги, пересчитал их, защищая от ветра, немилосердно задувавшего с улицы, и Лиам и Мэрин кивнули в сторону девочки, словно говоря: «Сделка состоялась, теперь она — ваша».

Но правда, думал Джейсон, глядя на констебля, потягивающего пиво и вздыхающего от удовольствия после каждого большого глотка, правда не такова, она противоположна лжи, она непредсказуема, субтильна, хрупка, и было бы непростительной глупостью вверять ее таким ничтожествам, как Гораций Тредуэлл.


Дождь за окном все усиливался.

Подушечкой большого пальца Эмили провела по дну тарелки, собрав, сколько смогла, остатки кушанья, затем взяла палец в рот и облизала, вдыхая запах омлета, и погладила нос, зажав его между большим и указательным пальцем той же руки. Голова ее качнулась в сторону и упала на грудь. Девочка заснула.

Над Чиппенхэмом тем временем разразилась настоящая буря.

Джейсон Фланнери завернул ребенка в свое пальто, взял на руки и вышел на улицу.

Тредуэлл проводил их взглядом, затем подошел к окну, вытер рукавом один из квадратиков, его составлявших, и стал смотреть сквозь узорчатое стекло на силуэты фотографа и ребенка, становившиеся все более расплывчатыми перед тем, как совсем раствориться в ночи.

— Ты мне еще покрутишься вокруг тутовника в Вейкфилде[49], — прошептал констебль.

Это могло стать для него шансом блистательно завершить карьеру, до той поры довольно бесцветную.

Решимость Тредуэлла сразу подняла ставки. Ведь с той пресловутой субботы, когда фотограф представил Эмили завсегдатаям паба «Роял Джордж и Батчер», Джон Галлахер, патрон заведения, начал принимать ставки: удочерил Фланнери девочку или похитил, вместе с, так сказать, вспомогательным вопросом: кто такая Эмили: а) ирландка; б) американка; в) прочее?

Вот уже год, как эта игра владела всеми умами. Сначала минимальная ставка равнялась пенни, затем довольно быстро дошла до шиллинга, и можно было ожидать в скором времени ее роста до кроны.

Все больше любителей азартных игр начинали требовать, чтобы прием ставок прекратился и выигравшие получили свои деньги. Но вот только кого признать выигравшим? Как определить победителей, раз никто не знал ответов на поставленные вопросы?

Это было все равно что держать пари на то, есть ли жизнь после смерти. Галлахер знал такой пример, когда один букмекер из Ливерпуля осмелился на подобное пари и набивал себе карманы до тех пор, пока группа игроков не подала на него жалобу, впрочем, без всякой пользы для себя, ибо судьи заключили, что мошенничества тут не было, ибо ответ на вопрос, несомненно, существовал: миллионы покинувших эту грешную землю наверняка его знали, и тот факт, что они не могли поделиться своим знанием с ныне живущими, не мог быть вменен букмекеру в вину.

Стало быть, назрела насущная необходимость как можно скорее завершить расследование, начатое Тредуэллом.

Сделанные ставки ежедневно записывались мелом на обороте мишени для дартса. Но в тот вечер после короткой перепалки Фланнери с Тредуэллом посетители пивнушки «Роял Джордж и Батчер» сочли констебля более убедительным, чем фотографа. Гипотеза похищения, которая по числу сторонников с начала недели упала ниже двадцати двух процентов, теперь взлетела в цене до сорока процентов.


предыдущая глава | Англичанка на велосипеде | cледующая глава