home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9

Прошел еще год, пока Эмили научилась сносно говорить по-английски.

Трудности, которые испытывала девочка в овладении языком, лишь служили подтверждением легенды, придуманной Джейсоном, — их списали на счет печальных событий, пережитых ею в раннем детстве, когда ее родители, Лиам и Мэрин О’Каррик, покинули свою ферму в селении Скибберин.

До поступления в чиппенхэмскую школу (куда Джейсон не рискнул записать девочку, пока та не усвоила тысячу двести слов, которые, как он полагал, было необходимо знать для общения) Эмили большую часть времени проводила с фотографом в бывшей теплице, окна которой он покрыл испанскими белилами, чтобы окончательно превратить помещение в фотостудию.

Джейсон был убежден, что малышка освоит английский помимо собственной воли, зачарованная чудесной мелодикой речи старых актрис, их оксфордским акцентом, неподражаемой интонацией, когда фраза льется, подобно волне или ветерку, пробравшемуся под скатерть завтрака на траве.

Обычно Эмили усаживалась в уголке, скрестив под собой ноги, на узком шерстяном коврике с узором из разноцветных ромбов. Коврик был ее территорией, ее равниной и ее типи — она всюду таскала его за собой.

Джейсон клал на коврик разные мелкие лакомства, чаще всего лакричные конфетки, которые девочка очень любила, так, как он делал бы для кошки.

И Эмили поклевывала угощение, думая о чем-то своем.

Она терпеть не могла фотосеансов с новобрачными либо людьми в форме: невесты были дурны лицом, а молодые военные почти все наглецы; зато она просто обожала, когда позировали пожилые актрисы.

Какие же великолепные были у них наряды! Жар солнца, проникавший в теплицу, резко усиливал исходивший от них запах пыли, резеды, рисовой пудры.

В дни, когда он их фотографировал, Джейсон особенно тщательно работал со светом. По опыту зная, что недоэкспонированный снимок всегда подчеркнет морщины, пушок на верхней губе, поры, угри, вялость кожи, он отдавал предпочтение легкой передержке, заливая теплицу светом, чтобы каждая частица воздуха, словно драже, была покрыта белым налетом.

На пороге студии эти милые старушки останавливались, ослепленные.

Некоторые из них говорили, что, наверное, это и значит «светло, как в раю». Другим же буйное солнечное сияние, многократно умноженное стеклянной крышей, напомнило торжественный вечер открытия театра «Савой», первого в Лондоне, освещенного электричеством; им казалось, что они еще слышат восторженный крик удивления, вырвавшийся одновременно из тысячи грудей, когда в здании вдруг вспыхнули тысяча сто пятьдесят восемь лампочек Суона[37], питавшихся от динамо-машины, которую приводили в действие три паровых агрегата.

В тот вечер, 10 октября 1881 года, давали «Пейшенс»[38] — комическую оперу Гилберта и Салливана[39], повествующую о любовных перипетиях молоденькой доярки и влюбленных в нее троих военных и двух поэтов. Несмотря на все достоинства спектакля, престарелые дамы были уверены, что бурная финальная овация объяснялась не в меньшей степени электрическим чудом, чем игрой Леоноры Брэхем[40], которая в платьице с воланами и пышных нижних юбках исполняла главную роль, — Леоноре тогда уже стукнуло двадцать восемь, что, по мнению ее товарок, было многовато для юной доярочки, особенно под беспощадным огнем суоновских ламп.

— Надо признать, что мы, актрисы, далеко не добры, — проквохтала Марго Добсон, некогда покорявшая Лондон в «Трагедии Джейн Шор»[41]. — Ремесло к этому не располагает. Кстати, заметьте: во всех профессиях есть свои святые, кроме нашей.

Пришло время угоститься пьяной вишней: поднести за хвостик ко рту, округлить губы, подержать ягоду за передними зубами (у Марго Добсон они были крупные и желтоватые), затем слегка потянуть за хвостик, оторвать плод и, наконец, надкусить, наслаждаясь вкусом вина и сладкой мякоти. Совершив этот ритуал, старуха прибавила:

— За единственным исключением — святого Геласия Комедианта, замученного в Гелиополисе той же публикой, что минутой раньше ему рукоплескала[42]. Ладно, не будем преуменьшать его заслуг, и все же это случилось в третьем веке. С тех пор больше никто из наших не обрел ореола святости. До чего же хороши у вас вишни, Фланнери, крепость и сладость одновременно — сколько вы их выдерживаете в вине?


Разве не удивительно, что такой одаренный фотограф, как Джейсон Фланнери, предпочел прозябать в уголке, столь отдаленном от лондонской театральной жизни, который служил центром притяжения бывших звезд, некогда составлявших славу английской сцены, а ныне — наиболее рентабельную часть его клиентуры?

В том-то и заключалась вся тонкость: он предоставлял бывшим актрисам возможность бегства, благодаря чему они могли, как в старые добрые гастрольные времена, тешить самолюбие, становясь «недоступными» на целую неделю по той причине, что им приходилось позировать известному фотографу, настоящему художнику, который отказывался работать везде, кроме своей студии, устроенной в его родовом поместье в одной из живописных долин Восточного Йоркшира.

Пребывание в Халле «маленьких дамочек» (Джейсон называл их так, заметив, что, перейдя от сцены к обыденной жизни, они теряли в росте от трех до пяти дюймов) было организовано самым тщательным образом.

Поселившись в городском отеле, каждая по приезде обнаруживала на комоде в своем номере коробочку овсяного печенья с яичной глазурью, а также внушительную монографию о местной знаменитости, поэте-метафизике Эндрю Марвелле (1621–1678), известном, во всяком случае, в литературных кругах городка[43], своим трудом под названием «Заметки по поводу лживой речи, написанной неким Томасом Дансоном[44] под предлогом служения делу Господню, и ответного письма, посланного ему мистером Джоном Хоу[45] в свидетельство того — как утверждает доктрина протестантов, — что лишь деятельное и всеобъемлющее Божие Предопределение обусловливает все поступки людей, в том числе и самые дурные из них».

Джейсон сомневался, что хоть одна из актрис когда-нибудь открыла книгу о Марвелле, — скорее всего, они просто запихивали монографию в чемодан, сетуя на ее тяжесть и предпочитая ей воздушность восхитительного печенья, но все же подарок им льстил, ибо служил подтверждением того уважения и признания их значимости, которое выказывал фотограф.

Да и как могли они не гордиться, что с ними обращались точно с героинями Бюхнера, Караджале, Ибсена или Стриндберга, тогда как большинство видело в них лишь легкомысленных и вздорных актерок, нечто поросячье-розовое, лепечущее что-то пустое деланым голоском, прикрываясь мантилькой, в кружевах которой оседают брызги их слюны.

В пятьдесят — на сцене, плохо освещенной желтоватым и неверным светом газовых рожков, — они, затянутые в корсет, втиснутые в тугие панталоны, с докрасна облизанными губами, еще могут произвести впечатление и сойти за шестнадцатилетних инженю. Но вот подойдет шестидесятилетний рубеж, и шеи сделаются дряблыми, белки глаз пожелтеют, глаза не захотят широко открываться, им все труднее будет являть удивление или восторг, волосы обретут сухость соломы, особенно у блондинок, уголки губ сползут вниз, бледные десны начнут источать неприятный запах прогорклого масла, жесты утратят четкость, движения — свободу, а реплики выпадут из памяти. И тогда они впервые услышат в зале смешки. Пройдет еще пяток лет, и занавес упадет. Навсегда. О, они еще переживут момент последнего триумфа, утопая в букетах цветов, чьи свежие стебли оставят влажный след на корсажах, если, конечно, это не будет след рыданий. Зрители поднимутся и будут аплодировать стоя, режиссер расцелует — обычно актрисы старались этого избегать, чтобы не чувствовать его зловонного из-за жевательного табака дыхания, но этим вечером все будет иначе: отныне этот запах станет для них запахом театра, кулис и оваций.

Разворачивая рулоны раскрашенных тканей, которые он использовал для фона, Джейсон рассказывал Эмили об актрисах, которых он ждал на этой неделе.

— Сначала у нас побывает мисс Амалия Пикридж, ей скоро стукнет восемьдесят два, потом Эллен Барроу-Матте, разменявшая восьмой десяток, а в пятницу подойдет очередь Марго Добсон, надеюсь, у нее прошли галлюцинации — какое-то время она видела черную собаку, всегда одну и ту же, неопределенной породы, отощавшее животное, которое, казалось, ее поджидало; бедняга мисс Добсон не представляла, куда собака хотела ее увести, но только чувствовала, что ни в коем случае не должна за ней идти.

Несмотря на правильно подобранное освещение, использование для уменьшения резкости изображения различных растров и светофильтров, Джейсон редко посылал своим клиенткам настоящие снимки, которые у него получались, — те, как правило, оставались в его архиве.

Он предпочитал с виртуозностью фальсификатора подменять их фотографиями лиц, которые были у актрис несколькими годами раньше, которые он копировал, применяя набор специальных объективов, насадок и съемных колец, с фотографий из старых журналов «Фотнайтли ревью», «Иллюстрейтед Лондон стейдж» или «Атенеум».

А в завершение ретушировал отпечатки графитом.

И хотя разница между вчерашним и сегодняшним не всегда очевидна, значит, все же она была достаточно ощутимой, раз актрисы приходили от фотопортретов Джейсона Фланнери в восторг. А тот от своего фотомонтажа не испытывал никаких угрызений совести — ведь клиентки были довольны. Если бы Бог существовал, говорил себе Джейсон, он наверняка поступал бы так же, даруя своим избранникам вторую молодость и в то же время отдавая дань уважения их истинному облику, который они имели, пребывая на этой Земле.


Старые актрисы почти не замечали Эмили.

Поначалу девочка была для них такой же неотъемлемой частью Пробити-Холла, как серое небо, порыжевшая живая изгородь, туман над холмами, ветер, дувший с моря, мальчик-посыльный в отеле Халла, кучер фиакра, миссис Брук или лисицы, которые вечерами бродили вдоль дороги.

Неотъемлемая часть — это значит Эмили как элемент ансамбля, не больше чем предмет мебели, след дождя на садовой дорожке, потрескивание поленьев в камине. Вплоть до того, что она казалась им растворенной в окружающем, становилась невидимой. Однажды утром лучшим подтверждением этого послужил поступок Эллен Барроу-Матте: встретив Эмили на лестнице, старая актриса ее не увидела, просто не увидела и столкнула, так что девочка упала и пролетела несколько ступенек.

Эмили не умела нравиться. Всегда молчаливая, никогда не улыбавшаяся, с жесткими волосами и темными глазами, слишком широким у основания носом и странным цветом лица — разве ирландки бывают такими краснолицыми, хотя тут и говорить нечего: даже им далеко до настоящих девочек-англичанок с фарфоровой кожей.

Бывшие актрисы писали друг другу записки вроде этой:

«Фланнери взял на воспитание, уж не знаю, как лучше сказать, нечто вроде якобы… во всяком случае, он выдает ее за ирландскую сиротку, подобранную им прямо на нью-йоркской улице; он представит ее вам как свою приемную дочь, не верьте, но делайте вид, что так оно и есть, поскольку наш фотограф ее обожает и просто тает от проявленного по отношению к ней внимания, я, например, подарила ребенку игрушечную кухонную плиту из крашеной жести, работающую как настоящая. И если вы затрудняетесь в выборе подарка для девочки, когда поедете в Пробити-Холл, почему бы вам не приобрести кукольный сервиз?»

Она получила сервис. И даже несколько. Но Эмили с ними не играла, ее воображение не было настолько развито, чтобы вообразить невероятную ситуацию, при которой тряпичные куклы (Джейсон отдал ей кукол, хранимых Флоранс со времени ее детства) пробовали бы невидимые блюда с крошечных, усеянных цветами тарелочек.

Куда больше нравились ей кухонные приспособления, которыми пользовалась миссис Брук, особенно с подвижными деталями: например, взбивалка для яиц, измельчитель для изготовления сосисочного фарша или яблокочистка, состоявшая из лезвия, соединенного с металлическим штырем, который приводился в движение ручкой, отчего насаженное на штырь и вращавшееся вместе с ним яблоко, задевая за лезвие, очищалось от кожуры.

Вот так штука, восхищалась Эмили, которая с тех пор, как оказалась в Англии, никак не могла досыта наесться яблок. Дыхание ее и то пахло яблоками. Так же как и нижнее белье — ведь если все время питаться яблоками, то и пот твой будет ими пахнуть.

Возможно, в этой ранней тяге девочки к разного рода механизмам с шестеренками, защелками, всевозможными винтиками и болтиками уже проглядывала ее будущая любовь к велосипеду.


В часы, когда Эмили не слонялась по кухне, она занималась усовершенствованием «снежной змеи»[46] — единственной игрушки, которую она любила.

Свою «змейку» она изготовила самостоятельно из слегка вогнутой косточки куропатки, на конце которой она укрепила два больших пера, что-то вроде вертикального оперения.

Игра заключалась в том, чтобы положить «змею» на замерзшую поверхность речки и толчком запустить как можно дальше.

Эмили попыталась приобщить к этой игре ребятишек Чиппенхэма, но тем «снежная змея» не понравилась. Вместо этого дети разбрелись по льду, отыскивая заснеженные островки и делая большие снежки, добавив туда плевков или мочи, чтобы затем запустить их в Эмили. Один снежок угодил прямо в лицо, а два других в шею, после чего она сбежала. И поскольку бегала она гораздо быстрее, чем одышливые и неуклюжие коротышки-англичане, мгновенно исчезла из виду. Точно по волшебству. А те остались стоять как вкопанные с раскрытыми ртами и этими мерзкими, таявшими у них в руках снежками.

Интерес к «снежной змее» был у Эмили скорее эстетический. В сущности, не столь уж важно, какое расстояние «змея» могла пробежать по льду, главное — правильно выбрать косточку, оценить ее форму и окраску, текстуру, равновесие и скорость — стоило бы добавить: ее магические свойства, что, впрочем, можно было сказать почти обо всех вещах, пришедших из того времени и мира, где Эмили еще звалась Эхои.

Игроку делало честь, если он мог выстроить на льду сразу несколько «снежных змей» (у Эмили их насчитывалось уже семь, а восьмая находилась в стадии доработки), что доказывало его принадлежность к клану, где умели как надо подстрелить куропатку, крякву или чирка.

Но словарный запас Эмили еще не позволял ей подробно, а главное — верно рассказать обо всем этом ребятишкам Чиппенхэма.


Кроме «снежных змей», в коробке из-под печенья девочка хранила несколько предметов, напоминавших ей те, что она видела у индейских целителей и которым приписывала ту же магическую силу: перышки, кусочки совиного помета, вбиравшего в себя при свете луны целительные флюиды, мелкие камешки (их Эмили особенно почитала, зная, что они ее переживут, даже если она достигнет глубокой старости), пучки засохшей травы, шерстяные очески и крапивные стебли, которые она высушивала, чтобы мастерить из них «ловцы снов».

Джейсон приходил в восторг от легкости, с которой девочка рвала крапиву. На самом деле крапива жгла ее точно так же, как и остальных, но болевой порог у Эмили был куда выше, чем у других детей. И потом, у нее просто не имелось выбора: Пробити-Холл нуждался сразу в нескольких «ловцах снов», раз уж миссис Брук упорно уничтожала пауков и сметала везде паутину. Как будто эта самая миссис Брук не знала, что по ночам сотни снов проходят через фильтры паучьих сетей: хорошие сны свободно проникают сквозь них и уж потом входят в голову спящего, а кошмары залипают в паутине, и нужно только дождаться утра, чтобы их испепелили первые солнечные лучи. И вот если какая-нибудь миссис Брук или большая буря (что почти одно и то же, думала Эмили) разметут паутину и ее станет недостаточно, чтобы сортировать сны, вот тут-то и пригодятся рукотворные «ловцы».

Подготавливая свою мастерскую для очередной фотосъемки, Джейсон как-то раз попросил Эмили изготовить для него индивидуальный «ловец».

— Все из-за Флоранс, — пояснил он. — Что-то уж больно часто она стала являться мне во сне.


предыдущая глава | Англичанка на велосипеде | cледующая глава