home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8

Эмили открывала для себя Англию, словно кошка, очутившаяся в неизвестном жилище, — с огромным любопытством и крайней осторожностью; у кошек любопытство обычно берет верх, то же происходило и с девочкой.

Первыми ее впечатлениями от Ливерпуля были небо, исполосованное мачтами судов, и сырая набережная Джордж-дока, где сходились в кучки и расходились отяжелевшие от толстой одежды люди с грубыми голосами, обменивавшиеся двумя-тремя словами на языке, немного похожем на язык американцев, только со свистящими и шелестящими звуками, которые напомнили Эмили присвист и шепот ветра, взбиравшегося на холмы Дакоты, чтобы затем сбежать вниз.

Язык ветра она понимала хорошо, но не могла понять, о чем говорили эти люди.

Девочка зашлась сухим хриплым кашлем, возможно, причинявшим ей боль, — как знать, раз она не разговаривала, даже не пыталась. Джейсон взглянул на нее с беспокойством. Если она заболеет, он себе этого не простит, не может же он, в самом деле, сказать себе, что, мол, все было определено заранее; да и мыслимое ли это дело — помещать ребенка сиу в условия английского климата, точно европейского снегиря в заросли американского Центрального парка?

Не стоит ли показать ее доктору Леффертсу?

У него не было ни малейшего желания вновь услышать хорошо поставленный голос врача, который он так же ревностно холил и лелеял, как другие холят свои шевелюру, руки или ботинки, словно стремясь сохранить эту единственную часть себя, выбранную ими из несметного количества неприглядных и мерзостных вещей, составляющих человеческую сущность, в состоянии, близком к совершенству.

Эмили перестала кашлять, несколько раз чихнув. Слава богу, подумал Джейсон, скорее всего, это обычная простуда, наверное, она подхватила ее во время плавания, да еще после снегопадов в Вундед-Ни и Нью-Йорке, вместе взятых.

В это зимнее утро свет, едва пробивавшийся сквозь дымовую завесу, был настолько тускл, что в большинстве лавок набережной зажглись газовые фонари, испускавшие желтоватое сияние. Капельки тумана, увлажняя его, делали золотистые, лоснящиеся круги света похожими на свежевыпеченную сдобу.

Эмили сложила правую ладошку лодочкой и, поднеся ее ко рту, дала понять, что проголодалась.

— Да, — сказал Джейсон, — да, я понял.

Он выбрал одну из таверн, выстроившихся вдоль Мерси, — «Голубой якорь», столы и скамьи которой были до блеска отполированы локтями и задами. В длинном узком зале с низким сводчатым потолком пахло мешками, непросохшим полом, грязной одеждой.

Девочка встрепенулась, как зверек во власти неудержимого желания. И успокоилась, только когда подали то, что Джейсон после недолгих колебаний заказал для нее: бекон, который по виду должен был, по его расчетам, напомнить ей вяленое мясо, к которому она привыкла, и немного грецких орехов в меду.

Он с удовлетворением наблюдал, как Эмили ела, гордый тем, что сумел выбрать пищу, доставившую ей удовольствие.

Похожее чувство он не раз испытывал в последние две недели, проведенные у изголовья Флоранс, когда по одному взгляду жены мог угадать, чего ей недоставало, и когда он был способен ей это дать.


Джейсон с ребенком прибыли в Лондон уже глубокой ночью, где по причине огромной пробки, устроенной водителями омнибусов, требовавшими, чтобы в их рыдванах установили систему обогрева, им едва хватило времени, чтобы доехать от Юстонского вокзала до Кингс-Кросса.

Там сели на поезд до Халла[30] (Восточный Йоркшир), откуда им предстояло добираться до Чиппенхэма.


В городке Чиппенхэм, в самом конце Мельничной дороги, находился принадлежавший Джейсону Фланнери большой коричневый кирпичный дом, давно утративший первоначальный цвет и словно вылинявший, унаследованный им от родителей.

Главное здание усадьбы Пробити-Холл, в которой многие усматривали величественные останки укрепления конца семнадцатого века, состояло из ре-де-шоссе[31] с примыкавшей к нему с одной стороны теплицей, где Джейсон устроил фотоателье, и двух верхних этажей — каждый на четыре окна с белыми рамами — и крыши с пологими скатами, где вздымались ввысь две трубы.

Сразу за домом начинались земельные угодья поместья площадью около четырех гектаров, включавшие старинные конюшни, луг, пересекаемый речкой Уэлланд, и небольшую летнюю постройку, окруженную садом, после смерти Флоранс пришедшим в упадок.

— Знаю, тебе здесь не понравится, — произнес Джейсон, открывая дверь и подталкивая Эмили в плечи, чтобы заставить ее войти в дом. — Кому из детей такое может понравиться? Я вырос здесь с ощущением, что меня зашили в холщовый мешок, куда сажают щенков, прежде чем утопить их в реке. Этим занимался отец, он обслуживал всю деревню. Может, потому, что река протекала по нашим землям. Просто помогал людям. Тем, кому это требовалось, разумеется.

Эмили смотрела на него открыв рот и ничегошеньки не понимая. И наверное, это было к лучшему: знай девочка английский, она бы, чего доброго, решила, что он собирается утопить ее в Уэлланде, как щенка.

До настоящего момента Джейсон не просто уважал ее молчание, он делал то же самое. Во время путешествия они были на равных — ни он, ни она не знали, что их ждет в самом ближайшем будущем, где все зависело от исправности гребного винта или колес. Но теперь, когда он привез ее к себе домой, он становился важной частью ее судьбы — активно действующей ее частью.

— Тебе, наверное, интересно, почему ты здесь оказалась? Да я и сам толком не знаю, зачем взял тебя с собой. Мне придется как-то объяснять соседям твое присутствие у меня дома. Племянница Флоранс? Неплохая идея. Но что делать с тем, что племянница не говорит, а бормочет что-то неудобоваримое, это-то как им объяснить? Неужели это действительно слова, которыми хотят что-то сказать? Скорее просто звуки и шум. Иногда, когда я тебя слушаю, мне кажется, что это все что угодно, только не человеческая речь; знаешь, на что она похожа? Это словно речка, перекатывающая камешки, кругленькие такие, слегка мохнатые от водорослей. Иногда ты говоришь во сне, я даже пробовал записывать…

Порывшись в одном из карманов, он вытащил лист бумаги, испещренный его наклонным почерком с длинными «хвостиками»:

— Baw ha[32], что такое Baw ha? У меня был когда-то кот по кличке Львиное Сердце, он издавал в точности такой звук, когда его должно было вырвать: baw ha, baw ha — и крутился на месте. Может быть, Эмили, во сне ты была котом, которого тошнит? А что значит namayah’u he?[33] Мне напоминает завывающий в трубе ветер. Или вот еще: sukawakha tona wichaluha he?[34] Что это ты скривилась? Плохо произнес?


Следующие несколько дней Джейсон занимался тем, что, усадив девочку на широкий подоконник эркерного окна гостиной и задвинув занавеску так, чтобы снаружи не было видно ее лица, показывал ей соседей обоего пола, проходивших по улице.

— Смотри, это Тредуэлл, наш констебль. Хорошенько запомни, он важная птица. От него у нас могут быть неприятности. И мы с тобой не скажем ему, откуда ты на самом деле приехала. Впрочем, мы никому не скажем — а зачем? Кто здесь, в Чиппенхэме, когда-либо слышал о сиу? Если Тредуэлл спросит, я ему скажу, что ты — дочка ирландцев-эмигрантов, что твои родители остались в Америке, где я тебя и нашел, ты бродяжничала в Нью-Йорке, у тебя был лишь один ботинок на левой ноге, а правая нога от хождения по снегу и грязи превратилось в нечто отвратительное, наподобие медвежьей лапы.

Думаешь, наверное: а получится ли из тебя ирландка? Держу пари, получится, ты очень похожа на дочку бедняги Бриджит О’Донелл, из которой «Иллюстрированные лондонские новости» сделали символ «картофельного кризиса» в Ирландии: те же темные, слишком длинные, спутанные волосы, высокий лоб, впалые щеки, мрачный взгляд, костлявые ноги.

Вот тот, похожий на хорька, в фуражке и ботинках, — Сприггс. А мужчина с уверенной походкой рядом с ним — не кто иной, как Джон Чемберлен, владелец почты на Церковной улице, еще он торгует молоком, бакалеей и модными товарами. Ну а захочешь купить лакомство — ступай к миссис Райсон на Корби-роуд, у нее муж булочник, так что заодно принесешь хлеба, да и мне не придется выходить.

Женщина в черном, что сейчас прошла, — Сара Энн Краксфорд, мать маленького Томаса, которого убили прямо на улице, когда он спокойно играл возле дома, это случилось в мае, двадцать два года назад. Убийцу Томаса не вздернули на виселице, он преспокойно окончил свои дни в сумасшедшем доме. С тех пор ничего значимого в Чиппенхэме не происходило. Не считая свадеб, их с каждым годом все больше и больше. Что просто великолепно для фотографа, не так ли? Конечно, умирают люди тоже, правда, чаще естественной смертью. Но семьи покойников, если можно так выразиться, редко прибегают к моим услугам. Разве не странно? Запечатлеть в последний раз лицо близкого человека, его похороны, — неужели эти важные события в истории каждой семьи недостойны того, чтобы их увековечили?

Эмили не сводила с него глаз, наблюдая за малейшим движением его губ, как она наблюдала за колышущейся травой на Великих равнинах, поджидая, что сейчас оттуда выпрыгнет зверек, которого можно будет съесть; точно так же она ждала, что с губ Джейсона вот-вот слетит слово, которое она будет способна понять.

А Джейсон неустанно говорил с ней, ибо не видел другого способа обучить ее языку. И в результате за это время, задолго до дня, когда Эмили смогла пролепетать первые слова по-английски, он рассказал ей о себе намного больше того, в чем смог признаться Флоранс за восемь лет брака — именно признаться, поскольку в откровениях Джейсона далеко не все делало ему честь.


Как-то вечером, когда Джейсон и Эмили сидели на подоконнике, они увидели, как мимо их дома прошел Джон Чемберлен. Заметив в окне свет, он остановился и стукнул в форточку.

— Продавец писем, молока, платьев и сладостей, — четко выговорила Эмили.

Джейсон взглянул на нее с восхищением. Может, она слишком быстро сказала слово «сладости», которое не произносится кое-как, с кондачка, его нужно слегка протянуть, подобно тому, как длят во рту удовольствие от тающей конфеты, но за исключением этой мелочи Эмили действительно заговорила по-английски!

— Вот это да! Бог мой, все получилось! А его имя? Знаешь, как его зовут? Ты сможешь мне также сказать его имя?

— Джон Чемберлен.

Фланнери открыл окно. Чемберлен снял шляпу, но тут же опять надвинул ее на лысый череп: было начало февраля, и холод пробирал до костей.

— Добрый вечер, Джон, — поприветствовал его Джейсон.

— Добрый вечер, Фланнери, — ответил Чемберлен. — Мне показалось, что я увидел у тебя маленькую девочку. Как раз за занавеской. Или я слишком много выпил? Я только что из «Распростертого орла», представляешь? Мы были там вместе со Сприггсом. И с бутылкой бренди.

Сприггс слыл заправским пьяницей, при этом как никто другой умел раскрутить на выпивку ближнего своего, вот почему он мог пить в кредит сколько душе угодно: ни один из хозяев пяти имевшихся в Чиппенхэме пабов не был настолько глуп, чтобы заставлять его платить по счетам.

— Оставь в покое бренди и «Распростертого орла», — заметил Джейсон, — они тут ни при чем.

Жестом конферансье кафешантана он раздвинул шторы в цветочек (гроздья фуксий, Флоранс обожала фуксии), за которыми скрывалась Эмили.

— А вот и малышка, о которой ты говорил.

Бакалейщик Чемберлен был разочарован. Четверть века назад ему удалось продать шесть экземпляров иллюстрированного издания «Алисы в Стране чудес», что для его скромной лавчонки составляло рекорд по продаже одного вида товара. И он, не раскрывший ни единой книги, счел своим долгом пробежать несколько страниц «Алисы». Из этого прочтения он извлек непоколебимое убеждение, что идеальная девочка обязательно должна походить на героиню Льюиса Кэрролла, то есть иметь светлые глаза и светлые волосы, чего никак нельзя было сказать о темноглазой и черноволосой Эмили.

Но разочарование лавочника быстро сменилось чувством удовлетворения: ведь он первым мог распространить новость, что Джейсон Фланнери поселил у себя маленькую незнакомку.

Однако новость не произвела бы эффекта, на который он был вправе рассчитывать, поскольку Фланнери его переиграл: сообщил, что в следующую субботу официально представит свою протеже публике в шесть часов вечера в пабе «Роял Джордж и Батчер».

Неизвестно, почему это скромное и сомнительное питейное заведение было названо в честь стопушечного корабля[35], ставшего флагманом адмирала Эдварда Хока[36], зато всем было ведомо, что словом батчер паб был обязан тому, что когда-то примыкал к сараю, где жители Чиппенхэма забивали скотину.


В субботу, когда ожидалось знакомство Эмили с жителями Чиппенхэма, Джейсон и его подопечная, которую он держал за руку, отправились в паб.

За два дня до того он обошел все модные лавки, чтобы купить девочке подходящую одежду. И теперь Эмили красовалась в платье из голубой шерстяной материи с отделанной вышивкой кокеткой и пояском ниже талии, создававшим эффект легкого напуска, и в бежевой соломенной шляпке, украшенной васильками и белым кружевом. На взгляд фотографа, наряд удался.

Проведя ее по всему залу, Джейсон затем водрузил девочку на стол и, прокашлявшись, возвестил, что она — сирота из семьи ирландских земледельцев, эмигрировавших в Америку от «Великого голода», последовавшего после массового заражения картофеля бурой гнилью.

Картофельный кризис, как известно, закончился сорок лет назад, однако Лиам и Мэрин О’Каррик (так Джейсон окрестил придуманных родителей Эмили) можно было причислить, увы, к тем несчастным фермерам графств Литрим, Клэр или Лимерик, которым так и не суждено было вернуться на свои земли.

Так вот, эти самые Лиам и Мэрин, подчеркнул Джейсон, настояли, чтобы он, в случае их гибели, взял на себя заботу об Эмили и считал ее своей дочерью.

— Значит ли это, что вы ее удочерите? — озабоченно спросил Симпсон.

— Американские власти уже признали ее моей приемной дочерью.

— Зайдите как-нибудь ко мне, — сказал Тредуэлл, — и покажите ваши бумаги.

— Что за бумаги? — удивился Джейсон.

— Документы, подтверждающие, что вы официально считаетесь приемным отцом малышки, — уточнил Тредуэлл.

— Знаете, — сказал Джейсон, — у американцев не принято заводить бумаг по таким пустякам. У них полагают, что ребенок-сирота принадлежит лишь самому себе. Найдет он новую семью — что ж, тем лучше для всех. Улицы Нью-Йорка кишат беспризорниками, и каждый — сам себе хозяин.

— В общем, вроде бездомных котов, — вставила слово миссис Лафройг.

— Так и есть, — подтвердил Джейсон, бросив в сторону миссис Лафройг благодарный взгляд. — Часто встречаешь то мальчонку, то девочку, дошедших до крайности. Голод, холод, болезни. И тогда они стучат в двери благотворительного заведения — в поисках человеческого тепла и сострадания, вроде того дома, что миссис Лафройг устроила для несчастных кошек. Ребятишек берут там под свое крыло, моют, кормят, ставят на ноги, а потом сажают в поезд, который отвозит их в приемные семьи, подальше от большого города.

— Ладно, — произнес Тредуэлл, — я наведу справки.

Все отлично знали, что последует дальше. Завтра же констебль Тредуэлл заявит, что намерен в ближайшее время поехать в Лондон и посетить американское посольство; затем под разными предлогами поездка будет откладываться с недели на неделю, ровно до того дня, когда он сможет преспокойно облокотиться на стойку паба «Роял Джордж и Батчер», не опасаясь, что кто-нибудь поинтересуется ходом дела.

Закоренелый домосед и враг всего, что могло нарушить привычный ход его существования, Тредуэлл терпеть не мог путешествий, особенно зимней порой. Пальцев одной руки хватило бы, чтобы подсчитать, сколько раз он выезжал за пределы Йоркшира.

Джейсон подумал, что ему обеспечено минимум полгода спокойной жизни, пока констебль снова не начнет активно совать свой нос в его дела.

Улыбнувшись, он по второму кругу заказал выпивку на всех присутствующих.

— А теперь, — произнес он, — разрешите вам представить мою воспитанницу Эмили.

Девочка повернулась вокруг своей оси, точно куколка в музыкальной шкатулке. Она поворачивалась медленно-медленно, слегка разведя руки в стороны и полузакрыв глаза. Джейсону подумалось, что она себя к чему-то готовит, возможно, к танцу, Пляске Духа, например; но, к счастью, никто здесь и понятия не имел, что за смысл заключался в этом танце, какие мечты он породил в людях и какой страшной трагедией завершился.

Эмили и правда начала танцевать. И что-то напевать сквозь сомкнутые губы.

Публика же просто нашла эту девочку в голубом очень миленькой.

Джейсон хлопнул в ладоши. Эмили мгновенно остановилась, и глаза ее открылись.


предыдущая глава | Англичанка на велосипеде | cледующая глава