home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава двадцать первая

Первые дни оказались самыми тяжелыми. Дыра, которая внезапно стала зиять в жизни Марии, была такой большой, что она не понимала, как теперь закрыть ее.

Франко был в Америке, а ее заточили. Собственно, все было просто. Но ее разум отказывался понимать это даже спустя недели. Основное время дня голова ее была пустой. И только тогда можно было все терпеть. Тишину. Одиночество. Заключение. Кинжал в сердце.

Мария стояла у зарешеченной стеклянной двери, прислонившись лбом к стеклу. Легкий ветерок качал цветущие миндальные деревья, розовый снег лепестков кружился в воздухе, покрывая нежной пелериной сад. Только это и положение солнца говорило Марии о том, что пришла весна. В саду Патриции времена года перетекали одно в другое, как пятна туши на мокрой бумаге.

«В Лауше зима, наверное, все еще держит людей крепкой хваткой, – эта мысль пришла в голову Марии так неожиданно, что она не успела прогнать ее вовремя. – Может, они уже иногда по утрам слышат пение весенних птиц, которое помогает людям продержаться. Но, скорее всего, каждый день разгребают лопатами снег, посыпают лозой осиротевшие улицы и ждут».

Горячие слезы покатились по щекам Марии и упали на пол.

Снег. Услышит ли она когда-нибудь знакомый хруст взявшегося коркой снега под ногами?

Она так сильно потерла лицо, что разболелась кожа. Не плакать. Не пугать ребенка. Продержаться, это не может длиться вечно. Она каждый день надеялась на возвращение Франко. И тогда…

Она не останется здесь ни на минуту!

Мария твердо решила, что ребенок – ее путеводная нить к будущей жизни: она покинет Франко и заберет малыша с собой.

Больше никаких дискуссий, никаких «почему», на которые нет ответа. Нет больше и чувств к Франко. Все остальное она загнала в угол сознания, запретив себе рыться в нем. Разве не говорят, что время лечит раны?

Для Марии уже не имело значения, знает ли Франко, что ее заперли, как преступницу, или он ни о чем не подозревает. Она читала его прощальное письмо тысячу раз, повторяла каждое слово. «Я умоляю, дождись меня. Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждалась». Вот славно! Но из Патриции ничего было не выжать.

– Франко в Америке, а ты здесь, – звучал ее равнодушный ответ на все вопросы Марии. И в какой-то момент Мария смирилась. Также смирилась и с тем, что бежать не было никакой возможности. Для ее тюрьмы не нужны были решетки, запертые двери и окна, достаточно было глаз и ушей повсюду.

– Скоро это все кончится, скоро, скоро… – постоянно твердила она себе под нос. – Хоть бы Патриция сказала, каким кораблем прибудет Франко…

Ее рука скользнула по округлившемуся животу. Без ребенка она бы давно сошла с ума. Именно по этой причине Мария терпела дни, которые тянулись, как улитки, ползущие по выжженной солнцем траве и оставлявшие после себя лишь блеклый след слизи.

– Скоро все кончится, скоро, скоро…

Мария отошла от стеклянной двери и села у роскошного секретера, на котором лежала лишь стопка листов бумаги.

Она начала писать маленькую книжицу. Помогало и это. Когда-нибудь ребенок повзрослеет достаточно, чтобы все понять, и тогда Мария, возможно, прочитает ему свой дневник. Сначала ее очень мучила эта писанина. Было тяжело вспомнить то время, когда она девчонкой по ночам выдувала стекло в мастерской. Но ее история началась именно тогда, поэтому Мария должна была начать записи с того времени.

Было тяжело: никого не было рядом, с кем она могла бы поговорить, вспомнить прошлое. О тех временах, когда она с сестрами строила собственную стеклодувную мастерскую. И о ее долгой поездке в Нью-Йорк. Встреча с Рут. Сестра выглядела так элегантно, совсем иначе, чем в прошлом, когда она была той, которую Мария бесконечно любила. А потом большие чувства, когда она познакомилась с Франко! Воспоминания всегда переплетались с болезненным осознанием нынешнего одиночества, но Мария научилась не обращать внимания на эту боль и научилась выживать даже в темнице.

После того как все старые истории были записаны в маленькую книжицу, Мария довольствовалась тем, что записывала ежедневно по нескольку строк для будущего ребенка. Она не писала о том, что происходит с ней сейчас или что она чувствует. Ее ребенок не должен узнать, какой несчастной была его мать во время беременности. Вместо этого она писала о новом начале, которое наступит, как только вернется Франко, ведь ему придется выпустить ее из темницы.

Ее и ребенка. Новое начало как чистый лист бумаги. Где это случится, будет видно. Может, Монте-Верита станет им родиной на некоторое время. Но что потом? Все равно… Только бы убраться отсюда. Прочь, прочь…

Мария вздохнула и, как обычно, спрятала книжицу в изголовье кровати. Потом она взглянула на часы, которые болтались на нашейной цепочке. Четыре часа дня.

Она прошла в мастерскую. Утром она уже скоротала два избавительных часа заключения у горелки и стеклодувной трубки. Мария чувствовала себя лучше, когда голова была занята яркими образами. У стен стояли стеклянные мозаики, которые она сделала за последние недели, – причудливые, почти абстрактные изображения, значение которых она даже сама не могла объяснить, потому что они родились в ее голове сами собой. Теперь ее пальцы скользили по чашам с разноцветными кусками стекла, а она ничего не чувствовала при этом.

Время с полудня и до вечера было самым трудным: утренний запал уже прошел, а вечерняя усталость еще не навалилась.

Мария стала выкладывать плоские кусочки стекла различных оттенков зеленого цвета.

За несколько недель установился некий распорядок, ежедневная рутина, определявшая структуру этого сумасшествия: встать около девяти часов утра, когда Клара приносила завтрак. Только Клара, другие горничные не появлялись. Два кусочка белого хлеба, сливочное масло, мед и фрукты. Около десяти часов утра Марии давали воспользоваться туалетными принадлежностями, которые Клара забирала вместе с подносом от завтрака. В палаццо было пять туалетов с водопроводом – приятная неожиданность, которая очень понравилась Марии сразу после ее приезда сюда. Но теперь Патриция не выпускала ее даже в коридор, ведущий к туалету.

– Нехорошо, что ты так много бегаешь. Ты должна поберечься ради ребенка, – оправдывалась она.

Лицемерная тюремщица! Остальное время утра Мария проводила в мастерской, пока в час дня дверь вновь не распахивалась. Иногда обед ей приносила сама Патриция и оставалась с ней несколько минут. Несмотря на всю ненависть к свекрови, Мария парадоксальным образом полюбила эти моменты. В конце концов, Патриция была ее единственной связью с внешним миром. Но все же чаще приходила Клара, которая с опаской поглядывала на нее. Мария не представляла, что Патриция наплела о ней служанке, может, что ее невестка заболела какой-то заразной болезнью или помешалась рассудком. Скорее, последнее, потому что Клара не реагировала ни на какие настойчивые просьбы Марии о помощи, лишь растерянно косилась на узницу.

После обеда было время дневного сна. Как бы Мария хотела посидеть в плетеном кресле в оранжерее! Насладиться запахом цветов в окружении пальмовых листьев, которые покачивались от притока воздуха из вентиляционных прорезей… Но было бесполезно умолять: Патриция не согласилась открыть для Марии дверь в оранжерею. Наверное, она опасалась, что невестка разобьет окно и вылезет оттуда! Мария, несомненно, так и поступила бы. Стекла в оранжерее были тоньше, чем в комнате или мастерской, и не зарешечены. Тогда бы Мария бежала, бежала, бежала. Только бы оказаться подальше от этой стеклянной тюрьмы.

Первые дни она только и делала, что ломала голову, как бы выбраться отсюда. Один раз она даже оттолкнула Клару вместе с подносом и со всех ног понеслась к входной двери, но, добежав, обнаружила, что и та заперта. Женщина зарыдала и сломалась. Какое это было унижение, когда Патриция и граф снова отвели ее в комнату, как опасную преступницу! При этом Патриция плакала и делала вид, будто Мария глубоко обидела ее.

Можно было проститься с жизнью, отказаться от пищи – это еще одна возможность, но в животе у Марии был ребенок.

Помощь извне? Едва ли. Когда за окном появлялся садовник, Мария словно сумасшедшая била кулаками по стеклу, пытаясь объяснить, что ее заперли против воли. Никто не реагировал. Что же о ней наговорила Патриция?

Мария со злостью протерла стеклодувную трубку. Сотни кусочков стекла отлетели от нее, брызнули радужными каплями на пол. Они злорадно поблескивали там, безобидно красивые, и Мария едва не закричала от боли. С тех пор как она стала мысленно погружаться в себя, стекло было единственным материалом, с которым ей хотелось работать. В стекле проявлялись все слабости мастера, все ошибки человеческой руки – именно это больше всего привлекало Марию. Чувствительный материал много раз вызывал у нее приступы гнева, но потом женщина снова призывала себя к терпению и смирению, подстегиваемая честолюбием. Мария никогда бы не смогла вообразить ситуацию, когда стекло стало бы ее врагом.


Ровно в пять часов в замк'e провернулся ключ. Мария сидела на кровати. С удивлением она обнаружила, что это Патриция, которая принесла на подносе чашку мокко и кусок сливочного пирога. Вот ее-то Мария точно не ожидала увидеть: в обеденное время она умоляла свекровь, чтобы та позвала для нее врача – у нее были боли в спине.

– Я клянусь, что ничего ему не расскажу! – уверяла она и думала точно так же.

Да и куда бы она сейчас сбежала с таким громадным животом? Если бы не беременность, Мария каждый день искала бы новые возможности для бегства, но приходилось думать и о не родившемся пока ребенке. И она сказала:

– Эти боли меня пугают! Если что-то не в порядке…

Но и эта дискуссия, как и все прежние, кончилась тем, что Патриция вышла из комнаты, поджав губы. Обычно после такого «поведения» она наказывала Марию, не появляясь у нее несколько дней.

Может быть, она как-то узнала, что у Марии сегодня день рождения?

Патриция поставила поднос на маленький столик перед кроватью, не глядя на Марию. Ее руки дрожали, а глаза покраснели, словно она плакала.

– Ты можешь попросить Клару, чтобы она нагрела мне воды для купания?

Мария указала на ванну, которую Патриция велела поставить в комнату в первый же день заключения.

– Может, спине станет лучше от горячей воды? – добавила она.

Патриция молча кивнула. Она уже почти дошла до двери, как вдруг остановилась и обернулась. Нерешительно переложив поднос из одной руки в другую, графиня почти неслышно вздохнула.

– Что случилось? Франко наконец-то объявился? – Огонек надежды загорелся в глазах Марии, и она не успела этому помешать. Она уже несколько недель ждала звонка Франко…

Патриция покачала головой.

– В Нью-Йорке возникли проблемы…

Каменная маска соскочила с ее лица, и она жалобно всхлипнула, быстро зажав рот ладонью.

Марию словно ударили в живот. Она резко подскочила, несмотря на свою неповоротливость.

– Что? Говорите уже!

– Один из таможенных чиновников, которые были в курсе, не удержал язык за зубами… – Нижняя губа Патриции задрожала. – Франко арестован.


Глава двадцатая | Американская леди | Глава двадцать вторая