home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 8

Многие женщины готовятся к свиданию с «горячим» парнем, просто кладя в сумочку презервативы. Но Нинон была более практична и носила с собой адреностимуляторы. Просто на всякий случай, если вдруг во время акта увидит «небо в алмазах» в прямом смысле слова или сердце и впрямь замрет. Более того, она одевалась на свадьбы «по залету», то есть «траурные», так, словно это была настоящая церемония, а не «как бы торжество». Хотя она, пожалуй, была единственной из гостей, кто понимал, что у этой свадьбы, скорее всего, будет продолжение, на котором невеста отпустит жениха на волю.

Коразон заворчал.

— Знаю, — ответила Нинон. — Я и сама понимаю, как глупо в моем положении прихорашиваться.

С одной стороны, происходящее могло показаться невероятным — по крайней мере, тем, чье мировоззрение было сформировано под влиянием подкованных в науке уроженцев Запада двадцать первого века, восприятие реальности которых было весьма ограниченным. Но ей уже приходилось видеть и участвовать в невероятном, поэтому она ни секунды не сомневалась в том, что ситуация сложилась крайне опасная и вполне реальная. Это не было галлюцинацией, плохим сном или наркотическим бредом. И она действительно могла сегодня умереть. Либо все закончится тем, что она убьет Мигеля — пытаясь защититься от его нападения или втянув его во вновь созданный опасный план.

По крайней мере, божество сдержало слово. Все действо будет происходить на фоне грозы с молниями. Она приближалась, как припадок у ненормального, что, в сущности, было неудивительно, учитывая, кто ее вызвал. Неожиданно воздух стал душным и влажным. Он безжалостно прилипал к ее коже подобно власянице. Но она не возражала, потому что статика не позволяла Сен-Жермену читать ее мысли. Мудрые люди не советовали вести войну сразу на нескольких фронтах. Вызова, брошенного Дымящемуся Зеркалу, для одного дня было достаточно.

Она последний раз взглянула на сгущающиеся на небе тучи и закрыла ставни. Ветер, который гнал по небу тучи, был мягким и зловонным, как дыхание койота. Нинон готова была поспорить, что если они снимутся с места, то гроза последует за ними. Мигель сейчас являлся эпицентром бури, посланной его сумасшедшим отцом. Но очень скоро все должно было измениться.

Кроме того, у нее были все основания подозревать, что, несмотря на помехи от грозы, антенна Сен-Жермена все равно зафиксирует момент, когда она отдастся Мигелю. Он определенно узнает, когда в нее ударит молния и она заново воскреснет. И это ей только на руку, потому что до этого он не знал ее точного местонахождения. Она хотела, чтобы он примчался к ней в спешке, несобранный, ослепленный яростью. Чтобы его поймать, ей нужно было заставить его совершить ошибку.

Спустя некоторое время Нинон вышла на поляну, на которой была назначена встреча с Мигелем. Это место было на безопасном расстоянии от города и вдали от водоемов, в которых мог бы затаиться Дымящееся Зеркало или его жрицы. По всей видимости, вампиршам и их божеству для перемещения требовалась вода, и все же Нинон не теряла бдительности. За этот день Дымящееся Зеркало успел неоднократно удивить ее.

— Привет! — мягко сказала она при появлении Мигеля. Обдуваемый ветром, с развевающимися волосами он выглядел великолепно. Нинон вдруг поняла, что к ней возвращается давно утраченная способность искренне улыбаться. Она чувствовала, что его тело пахнет грозой, а значит, он давно вышел из дома.

Мигель шагнул к ней, окидывая оценивающим взглядом, и на этот раз она позволила ему осмотреть себя снизу доверху. Она позволила ему видеть. Нет, не все, но достаточно, чтобы он понял, что она чувствует. Потому что она хотела его и нуждалась в нем. Кроме того, она знала, что ему понадобится поощрение, чтобы сделать то, для чего они здесь собрались.

Ее тоже ждали сюрпризы. И хотя Нинон опасалась, что годы одиночества и воздержания убили в ней чувственность, все же она не забыла, что такое желание, и была рада в этом удостовериться — пусть даже при таких обстоятельствах. Страсть примиряла с суровой реальностью, позволяла подсластить пилюлю. Поэтому она поделилась ею с Мигелем, впервые за последнее время раскрывшись перед другим человеком.

— Твой рот… — произнес он наконец.

Она кивнула. Она поняла, что он имеет в виду. На ней не было ни грамма косметики, и ее ненакрашенные губы были гладкими, нежными, розовыми, как персик или арбуз, — рот юной девушки, который никогда прежде не целовали и на котором никогда не было ничего, кроме невинной улыбки. Ее лицо тоже было очень юным без макияжа. Ее тело было изменено, заморожено, когда она была еще почти ребенком.

За исключением глаз. В них жили опыт и вековая мудрость.

Мигель больше не пытался с ней заговорить. Его первое неуверенное прикосновение к ее щеке словно спрашивало, уверена ли она. Ее тело ответило утвердительно. На то, чтобы избавиться от одежды, много времени не понадобилось: одежды на ней было сравнительно немного, поэтому когда она только потянулась к его рубашке, то была уже почти обнажена.

Ветер не на шутку разошелся, подбираясь к ним все ближе и ближе. Нинон гадала, позволит ли Дымящееся Зеркало обреченным на смерть в последний раз познать радость секса. Она читала, что это не является обязательной частью ритуала, но все же Дымящееся Зеркало вполне мог им это разрешить, потому что тогда неизбежное предательство, которое он предвидел, предстанет в еще более ужасающем свете.

Она знала, что не стоит слишком глубоко погружаться в чувства, тем не менее не хотела закрываться от Мигеля. К несчастью, связь была двухсторонней, поэтому она чувствовала желание Мигеля так, будто оно было ее собственным. Когда она наконец прикоснулась руками и губами к его обнаженной груди, то трепетала, словно касалась луны. Мышцы его были твердыми, но кожа, их обтягивающая, мягкой как бархат — дрожащей, теплой, живой. Она чувствовала каждое движение его тела, упругого, как у гимнаста. И он безумно ее хотел — это можно было прочитать в его глазах. За дикостью скрывалась нерешительность — страхи, сомнения, вопросы, но вместе с этим его взгляд горел первобытным желанием. Его влечение подогревало ее. Конечно, это не самое подходящее время для того, чтобы отвлекаться от поставленной цели, терять бдительность, но… мужчины были по-своему прекрасны. К тому же ей всегда нравилось мужское тело — тем, что оно больше, с тугими мышцами под нежной кожей, с дразнящими завитками волос на широкой груди, которая так отличалась от ее собственной. А Мигель был особенно красив — самый красивый мужчина из всех, кого ей приходилось видеть, потому что, несмотря на нечеловеческую природу, он все равно оставался человеком и, в отличие от Сен-Жермена, не погубил свою душу. И она откровенно любовалась тугими узлами мышц, обвивших его тело, его твердым, упругим животом. Да, он будоражил ее разум. Более того, он будоражил и ее чувства тоже.

И ей нравился его член. И она не стесняясь дала ему это понять. Она позволила ему прочитать это у себя в голове, пока ее рука медленно скользила по его телу, опускаясь все ниже. И вот она взяла его в руку, приподняла… Да! Ей понравилось, как он ахнул, когда она доставила ему удовольствие. Будет очень легко раствориться в его ласках, забыть обо всем, чтобы быть только с ним, здесь и сейчас.

Но это было бы глупо, потому что они были не одни. Она чувствовала на себе чей-то взгляд. Он был горячим, жадным и злобным.

Не замечая никого вокруг, Мигель в ответ провел пальцем по ее телу сверху вниз. Его руки были слегка наэлектризованы и оставляли на коже легкое покалывание, особенно в области медальона на груди. Это была довольно старомодная вещь, слишком массивная по современным меркам, и только женщины, которые пять раз в неделю посещали тренажерный зал, смогли бы носить его, не напрягая шею. Многие отвлекались на блеск огромных драгоценных камней на ожерелье и не замечали с обратной стороны медальона, который служил ей нагрудником, стальных шипов, которые могли впиваться в плоть как раз в области сердца. Многие, но не Мигель. Он увидел и обошел это препятствие, заставляя ее золотистые шрамы снова начать светиться. Его руки были нежными, хотя она и подозревала, что это противоречит его сути. Мигель был похотливым самцом, предпочитая грубость и необузданность. Это было у него в крови. И пусть он это всячески отрицал, будучи цивилизованным человеком, а не зверем, все же это мало что меняло — природу не обманешь. Дикость брала свое. Зверь, так долго находившийся взаперти, чуял приближение своего часа, жаждал утолить голод. Ей нужно было каким-то образом уговорить Мигеля выпустить зверя наружу — она не сомневалась, что если Мигель в последнюю минуту застопорится и откажется приносить ее в жертву, то это сделает Дымящееся Зеркало.

Электризованные, скользящие прикосновения доставляли необычное удовольствие, которое граничило с болью, заставляло ее тяжело и учащенно дышать. Может, Мигель специально постепенно приучал ее к боли? Отдавал ли он себе отчет в том, что делает с ней? Или все дело в собирающейся грозе? Воздух был под опасно высоким напряжением. Скоро ударит молния. А следом за ней — столь долгожданные огни Эльма.

Планировало ли божество вместе с ней убить и сына? Эта мысль неожиданно пришла ей в голову. В книгах об этом виде вампиров писали, что они чрезвычайно сильны, но отнюдь не бессмертны. Таким даром обладал только Дымящееся Зеркало. Мигеля же молния могла убить. Или вызвать у него непреодолимую жажду крови и на этой почве помутнение сознания, так что он вполне мог ее убить, прежде чем окончательно насытиться. Нинон взглянула в его глаза и увидела затаившегося там хищника. Еще чуть-чуть, и перед ним рухнут все преграды.

«Осторожно».

«Oui».

План заключался в том, чтобы стать немного мертвыми, но не полностью. Она заставила себя слегка отстраниться и подумать. Давным-давно, еще в руках кардинала Ришелье она научилась симулировать покорность, притворяться побежденной. Лучший способ не подвергаться риску, бросая вызов хищнику, — это изобразить из себя жертву. Конечно, опасность во время занятий любовью всегда оставалась — как эмоциональная, так и физическая. Под маской цивилизованного человека в мужчинах скрывается убийца, каждый из них по натуре разбойник, и часто секс для них заменяет грабеж и насилие. Первый любовник был и последним, кому она по глупости поведала о своих чувствах — конечно, речь шла о любви, но также и гордости, — и с тех пор она никогда всецело не покорялась. Но в этот раз придется отдать себя на милость победителя. Мигель узнает, если она этого не сделает. Ей придется, стиснув зубы, перетерпеть боль, эмоциональную или физическую, которую причинит Мигель-животное, когда будет ее обращать. Ему наверняка понадобится доступ и к ее душе. Во всех источниках, где описывалось превращение вампира, говорилось, что именно вампир удерживает душу и самосознание любовницы, пока та погибает и воскресает заново. Оставалось только надеяться, что у Нинон душа есть и ему будет что удерживать.

К тому же для Мигеля будет гораздо лучше, если она максимально насладится процессом, — если такое вообще возможно. В момент трансформации их сознания будут крепко связаны. Если она будет слишком сильно страдать, то это обернется пыткой и для него, а она не хотела, чтобы первый опыт превратился для него в кошмар. Эта жертва приносилась в угоду кровожадному божку, который сможет всласть насытиться страданием, Мигелю же это было ни к чему. Сначала будет боль — в какой-то мере перенесенная, в какой-то мере доставленная тобой, — и только потом ты получишь удовольствие, свою награду. Это минимальная обязательная плата. И Нинон сомневалась, что это будет так же просто, как терпеть безудержное желание или отказывать себе в физических удовольствиях. Божество, скорее всего, потребует чего-то большего от них обоих, потому что старые боги редко учатся новым фокусам, а этот божок просто обожал кровопролитие.

Она готова дать все, что он потребует, хоть фунт плоти, если он честно выполнит свою часть сделки. Благодаря дару Черного человека она могла перенести практически любую физическую травму, если только ей не будут вырывать сердце из груди или отрубать голову. Однако она не обязуется класть на алтарь любовь или почитание. Ничего, кроме обычного человеческого участия к так называемому сыну божества, человеку, насильно обращенному в вампира. Такое решение было принято не столько из-за злости на божество, сколько ради благополучия Мигеля. Это будет переломным событием в их жизни, не имеющим, однако, ничего общего с любовью, поэтому не стоит обманываться на этот счет. Мигель был ранимым, она чувствовала это, и не до такой степени искушенным в этих вопросах, как она. Человек часто поддавался романтическому самообману, ошибочно предполагая, что душевную потребность в чем-то можно заполнить кем-то. Отчаявшись, такие люди выходили на поиски пар — как правило, таких же духовно искалеченных людей со схожими проблемами, — чей внутренний разлом совпадал бы с их собственным. Но это было неправильно, в корне неправильно! Несмотря на все свое одиночество и отчаянную потребность в помощи, Нинон понимала, что глупо выдавать это порочное влечение за нечто большее, чем оно было на самом деле. Они с Мигелем просто помогали друг другу выбраться из болота. Она знала об этом, и он тоже должен был это понять.

Мигель медленно опустил ее на каменистую землю, которая, казалось, знала, зачем они здесь, и гостеприимно их встречала.

— Ты прекрасна! Ты так совершенна! Я и представить себе не мог…

Зверь ненадолго отошел на второй план. Его восхищение было неподдельным. Некоторые слова были подобны поцелуям — такие же сладкие и возбуждающие. Нинон лишь вздохнула в ответ. Они замерли на секунду, наслаждаясь этим ощущением близости, последним оплотом спокойствия перед надвигающейся бурей.

«Люди так трогательно наивны», — напомнила она себе. Они думали, что секс приносит взаимопонимание, хотя в действительности это происходит крайне редко.

Однако сейчас это было нечто иное, и оба это понимали. Это будет не просто слияние двух тел. Это будет необратимый процесс, где ничего нельзя переиграть или переделать заново. Они больше никогда не станут прежними. Поэтому оба медлили, хоть и понимали, что назад дороги нет.

Между ними пронеслось что-то черное и горячее. Оба почувствовали, как он вошел в тело своего сына, и столь грубое вмешательство повергло их в шок. Дымящееся Зеркало не должен был достать их физически, разве только где-то поблизости есть подземные источники…

Нинон огляделась в полной уверенности, что вода вокруг них бьет ключом, но увидела только темную, густую как кровь артезианскую жижу. Этого было недостаточно, чтобы божество возникло, но хватило, чтобы перенести его мстительный дух.

Температура тела Мигеля резко подскочила, а кожа потемнела. Глаза почернели и стали стеклянными. Наконец он заговорил, и голосом Мигеля к ней обратился Дымящееся Зеркало.

— Сухая земля стала для меня утробой, а пролитая на войне кровь — зерном, которое вдохнуло в меня жизнь. Роды моей матери ознаменовались пожарами и наводнениями, своим рождением я принес смерть в этот мир. Я пробудился голодным и использовал свое право на пищу, причитающееся мне как богу.

Эти слова отнюдь не были сладкими и возбуждающими, поэтому Нинон поспешно закрыла свой разум прежде, чем они смогли отравить ее мысли.

По щеке Мигеля скатилась слеза, золотая капля, оставив дорожку на лице. Но пролита она была не от горя, и обожгла Нинон, когда, скатившись с его подбородка, упала ей на губы. Однако она не отвернулась. Если она покажет свой страх, попытается вырваться, то только спровоцирует нападение зверя. Мигель не причинит ей вреда — вернее, не захочет причинить, но ему могут не оставить выбора. В него вторглись, его осквернили, как это было и с ней, — пусть даже ментально, а не физически. Она не сделает ничего, что могло бы спровоцировать бога, пока он находится в теле Мигеля, ничего, что способно причинить вред самому Мигелю.

«Попробуй коснуться его, cherie. Вытащи из него человека».

Глядя в темные глаза, некогда такие прекрасные, в которых сейчас не осталось ничего человеческого, она почувствовала за бесстрастным взглядом божества душераздирающую боль Мигеля, такое бескрайнее отчаяние, что поняла: он этого не переживет, независимо от того, что в планах у Дымящегося Зеркала. Было весьма смело с ее стороны вопреки всякой логике предположить, что божество не станет убивать сына или заставлять его делать то, после чего он просто не сможет жить. Она должна была дать богу это понять, чтобы он отступил.

— Все в порядке, — сказала она, обращаясь к посторонней силе в глазах Мигеля, которая теперь казалась более понятной и вызывающей отвращение. Презрение заглушило страх — монстр он и есть монстр. Только подлец способен так поступить со своим ребенком. Губы ее до сих пор пекли и постепенно немели, более того — онемевать начинали щеки и шея. Наверное, слеза была мощным обезболивающим. Нинон собрала воедино весь свой арсенал приемов по обольщению мужчин и солгала:

— Я вижу, ты хочешь уберечь сына от злости, которую я могу обрушить на него за то, что он должен сделать. Ты хочешь принять огонь на себя и впитать всю мою ненависть, чтобы избавить его от страданий. Но в этом нет необходимости. — Она заметила, что ей сложно произносить слова с шипящими звуками. Отдельные слова она вообще проглатывала, а скоро совсем не сможет говорить. — Я не испытываю ненависти к Мигелю сейчас и не испытаю ее в будущем. Мне известно, что такое боль, к тому же я грешна. Я не боюсь принести себя в жертву. Тем более, что он сам хочет меня взять.

Божество моргнуло. Мигель тоже моргнул. Так приятно было осознавать, что еще способна их удивить. Конечно, божество может ей не поверить. Вся эта речь в духе «убейте меня, ибо я того заслуживаю» прозвучала чересчур наигранно. Но зато она натолкнула этого сукина сына на мысль о том, что можно заставить Мигеля пойти наперекор своим моральным устоям. Сама она для него ничего не значила — просто инструмент, средство достижения цели, не более. Страдания Мигеля интересовали его куда больше.

Сначала она действовала очень осторожно и старалась звучать как можно правдоподобнее, выталкивая сфабрикованные мысли на поверхность, где бог смог бы свободно их прочесть: «Я искала этого. Я пришла сюда за этим. Я и только я несу ответственность за то, что происходило и будет происходить со мной». Это было то, что нужно. Наркотик должен был сделать ее послушной, превратить в жертву, но ее внутреннее «я» не намерено было полностью сдаваться. Был найден просто идеальный компромисс — пассивное, но не безудержное брыкание, которое автоматически заставило бы его напасть.

Она выждала нужное время, чтобы грандиозным усилием воли заставить рот двигаться, а голосовые связки в последний раз напрячься.

— Пожалуйста, пусть Мигель сделает это сам. С ним ничего не случится, и будет только справедливо, если сын бога сам принесет свою первую жертву.

И ему действительно придется этому научиться, если ее план провалится, потому что это последняя возможность привести его в исполнение. Легенды в один голос твердили о том, что стоит вампиру принести свою первую жертву, как ему придется делать это постоянно, чтобы утолять внутренний голод.

Нинон внимательно всматривалась в надежде обнаружить Мигеля и нашла его. Ей совершенно не горько было стать его первой жертвой, она лишь переживала, что такая жертва у него вообще появится, поэтому хотела сделать его первый опыт как можно более позитивным. Настолько позитивным, насколько это вообще возможно. Совершать поступок, который в одночасье загубит душу и заставит Бога от тебя отвернуться, не так-то просто. Делая это по принуждению, он не мог испытать всего удовольствия от ритуала, более того — это могло толкнуть его на самоубийство.

Бог во взгляде Мигеля долго смотрел на нее, а потом расхохотался. Звук резал уши и гулко отдавался в голове.

«Cherie, это бог, которому нужна человеческая жертва, и, если честно, он не из тех, кто станет кого-либо жалеть», — прошептал ей внутренний голос.

Нинон знала, что голос прав. Бог был просто бессердечным ублюдком, к тому же еще и самонадеянным. На это она и сделала ставку. На этом они и сойдутся. Если она сможет жить с тем, что случится, то и Мигель справится. Ей просто нужно было продержать его еще пару минут, пока не начнется настоящая гроза, тогда она сможет одолеть силу божества.

— Как же я буду рад тебя заполучить! — солгал бог. Глаза Мигеля горели его нечестивым весельем. — Мой сын так долго шел наперекор своей судьбе… Тем забавнее будет посмотреть, как он сейчас совершит свое первое убийство. Наверное, стоит пригласить и его покойную мать присутствовать при этом. Она гордилась его сопротивлением. Я получу наслаждение от их унижения.

«Да уж, это чертовски весело — толкнуть сына на убийство на глазах у духа его матери», — подумала Нинон, но вслух ничего не сказала. Зато ей в голову пришла новая мысль, которую она изо всех сил постаралась заглушить: «Слушай ты, Дымящееся Зеркало, молись о том, чтобы я сегодня умерла, потому что если я останусь в живых, то приду за тобой. Не знаю, как или когда, но я тебя уничтожу. Моя душа и так в опасности, мне нечего больше терять».

«Ты по-прежнему считаешь, что это лучше Сен-Жермена? Или у тебя появился новый злейший враг?» — спросил внутренний голос, стараясь унять ее ярость.

«Нет, Сен-Жермен по-прежнему возглавляет хит-парад».

«Тогда соберись, — проворчал голос. — Гони прочь злость, пока он ничего не заметил».

Легко сказать. Она полностью подчинила свой страх, но ею овладело божественное безумие, вызванное приступом ярости, которое, вместо того чтобы разделить ее мысли на правильные и крамольные, наоборот сплотило их, превратив в лазерный луч для того, чтобы выжечь всех врагов. Первым — Сен-Жермена, так как он представлял наибольшую опасность. Божество же было просто мелким вредителем, царьком в своем крошечном королевстве. И наверняка таким и останется, если Сен-Жермен не поможет ему достичь больших высот.

Божество и не подозревало, что она не намерена становиться его жертвой или допустить, чтобы ею стал Мигель. Было настоящим удовольствием рушить его планы. Дымящееся Зеркало не получит ни ее кровь, ни страдания, ни преданности, а уж тем более ее свободу или бессмертную душу. Не говоря уже о ее жизни. Равно как и о жизни Мигеля, если она в состоянии будет этому помешать. Сегодня ночью Мигель станет полноценным вампиром, но по-настоящему он никого не убьет, потому что его жертва останется жива.

И тогда она обратит его. Даст ему силы отгородить и защитить разум от терзающей его твари.

Божество колебалось. Что было занятнее — насильно овладеть разумом сына или понаблюдать за тем, как Мигель предает все, что было ему дорого, совершая свое первое убийство?

Предательство победило. Божество начало медленно отступать, его влияние постепенно ослабевало. А Нинон лежала и представляла, как возложит цветы ему на могилу в тот день, когда при помощи его порченой крови избавит мир от Сен-Жермена. Она убьет их обоих! Без малейшего колебания. Ставки в игре повысились. Нельзя было допустить их союза. Она пойдет на убийство, потому что Сен-Жермен планирует выпустить в мир страшное зло, а Дымящееся Зеркало может ему в этом помочь. Она убьет ради Мигеля, потому что Сен-Жермен и за ним начнет охотиться. И потому что неправильно было бы помочь ему избавиться от одного чудовища, чтобы на смену тут же пришло другое. Но главным основанием для убийства послужит то, что она просто устала ненавидеть и бояться сына Черного человека.

Страх и ненависть. Это были самые потаенные и сильные после любви чувства, которые измотали ее до предела. Они преследовали ее днем и ночью. Она не сможет двигаться вперед, пока не избавится от этого бремени. Настало время отдавать старые долги.

«Мне кажется, он слышит тебя! — Ее внутренний голос был напуган. — Он знает, что ты задумала».

Но, должно быть, голос ошибался, потому что внезапно бог отступил. Он ушел не насовсем, но наконец-то глазами Мигеля на нее смотрел сам Мигель и он снова мог контролировать свое тело.

— Ты или самая смелая из всех, кого я встречал, или самая ненормальная.

Он приподнялся над ней на согнутых в локтях руках. Его темные волосы скрывали их подобно ширме, создавая видимость уединения. Его лицо было искажено страданием вперемешку с ненавистью и злостью, хотя он всячески пытался скрыть это, как и то, что внутри него жило чудовище, которое хотело ее обидеть.

— Ты тоже. Не думаю, что это два взаимоисключающих понятия, — ответила она.

Вместо слов получилась каша. Лицо было парализовано. Это должно было ее напугать, но почему-то не испугало. Скоро пройдет. Организм уже начал бороться с действием наркотика. Злость только подстегивала естественные реакции.

— Спасибо за добрую мысль, — сказал он. — Я оценил это, даже если он этого не сделал.

— Займись со мной любовью. Растворись в моем теле. Давай же, — перебила она его. — Мы решим вопрос с кровопусканием.

Вряд ли он понял, что она имела в виду, поэтому Нинон добавила:

— Доверься мне. Все будет хорошо.

Похоже, он все понял, почувствовал ее оптимизм и поверил, хотя с его стороны ситуация должна была выглядеть безнадежной.

Он опустил голову и начал покрывать ее тело поцелуями, двигаясь вниз, к тем участкам ее тела, которые она еще ощущала. Наркотик парализовал ее, но она не потеряла чувствительности. Ее голова и лицо почти онемели, но остальное тело по-прежнему могло испытывать наслаждение. В данный момент это было прекрасно. От каждого нежного прикосновения к пупку мышцы живота сводило судорогой. Губы Мигеля были безжалостны, доводя ее до исступления, — он старался раствориться в ней.

Она застонала. Таким языком можно было отжиматься. Сложись обстоятельства иначе, она была бы в экстазе.

Мигель улыбнулся, уткнувшись лицом ей в живот.

«Божество может услышать. Мигель наверняка до сих пор у тебя в голове и передает ему твои мысли», — предупредил ее голос.

«Все возможно. Но он на поверхности. А теперь… т-с-с… Я занята».

Она не была в восторге от того, что за ней наблюдают, тем более зрители, способные в любой момент вмешаться, но если божество хотело добавить ей дискомфорта своим присутствием, то придется его огорчить. У нее не было страха сцены.

— Заняться с тобой любовью? Наверное, я смогу. Я чувствую… прилив энергии, — наконец произнес Мигель с легкой улыбкой. Его голос был хриплым, чужим, глаза блестели. Он выпускал наружу животное, позволяя ему сделать то, что Мигель-человек сам сделать не мог. Чудовище было ужасно, но это был Мигель. — Мне нужно быть поосторожнее с шипящими, или я сам себя проткну.

Он поднялся до уровня ее лица и навис сверху. Он приоткрыл рот, и из его языка высунулось жало. Оно было где-то три четверти дюйма в длину.

«Мне это нравится гораздо больше, чем зубы, — подумала она так, чтобы и он услышал. Потом добавила удивленно: — Мигель, ты что, пьян?»

«Да, я принял немного datura inoxia — дурмана. На всякий случай, думал, а вдруг мне это не понравится».

Он тихонько рассмеялся, и Нинон вдруг обнаружила, что ей хочется посмеяться вместе с ним. Это была истерика, но вместе с тем и облегчение. Наверное, наркотик заставлял зверя ждать.

«Вот-вот должно произойти событие, которое изменит всю мою жизнь… Разве это не странно? И в то же время о настоящей любви речи не идет. Я просто хотел, чтобы ты это знала».

«Я знаю», — подумала она. Она была рада, что они оба это понимают. Она не верила в настоящую любовь. Это была иллюзия, которая заканчивалась разбитым сердцем либо, что еще хуже, браком, в который оба бросались как в омут, застигнутые врасплох нахлынувшей на них страстью. Бурлящие гормоны даже современную женщину могут заставить потерять голову, и тогда в любовном угаре она может добровольно дать себя поработить, надев на палец обручальное кольцо и еще не осознавая, что это милое украшение иногда может сковывать сильнее, чем рабские кандалы. А когда пелена спадет, от любви останутся бесконечные судебные разбирательства.

«Я не из тех, кто женится», — заверил Мигель, непроизвольно читая некоторые ее мысли. Наркотики обернули его сознание в мягкий войлок, и это, бесспорно, было к лучшему. Не нужно, чтобы что-то постороннее его беспокоило или отвлекало.

«Я могу тебя убить, потеряв голову от вкуса крови, но никогда не заставлю выйти за меня замуж».

«И на том спасибо», — подумала она. И оба рассмеялись. Его наркотический экстаз частично передавался и ей. Наверняка это сбивало с толку Дымящееся Зеркало.

— Итак, что тебе больше нравится? Отжимания? Приседания?

Секс определенно был чем-то большим, нежели комплекс изометрических упражнений, хотя если все делать правильно, то может получиться чудесная разминка. Она была в хорошей, очень хорошей физической форме, но проблема заключалась в том, что притяжение земли словно увеличилось вдвое, сковывая конечности. Легкие тоже налились тяжестью.

Она взглянула на свое тело глазами Мигеля — оно было бледным, не считая золотистой сеточки шрамов. Грудь была мягкой, животик слегка округлился — она была вся такая маленькая, хрупкая, беззащитная. Это было прекрасной маскировкой. Не столь искушенные люди часто путали хрупкость со слабостью. Хрупкость могла вызвать у Мигеля защитные рефлексы. Или не могла. В любом случае, тело отвлечет его от ее мыслей и переживаний. Сейчас она не хотела, чтобы он находился у нее в голове. Она откроется ему в самом конце, но сейчас ей необходимо было собраться с мыслями.

«О quam misericors est Deus». Ее внутренний голос часто иронизировал, но всегда говорил правду. Господь действительно творил чудеса. Ее тело было доказательством того, что чудеса существовали. Все болело и было тяжело дышать, но нельзя терять веру, что все будет хорошо. Господь обязательно ниспошлет ей силы на борьбу со злом.

Она тихонько улыбнулась при мысли об этом. Мигель с его отцом не знали о безграничном стремлении этого хрупкого тела залечивать собственные раны — bon Dieu, спасибо тебе за это. Божество явно воспринимало ее как разменную фишку в покере, чтобы поднять ставки в грязной игре со своим сыном. А что касается Мигеля… то его побуждения понять было не так-то просто. Он определенно хотел ее, но речь шла не о сексе. По крайней мере, не совсем о нем. Он мог сбежать, уклониться от противостояния. Возможно, все дело было в чувстве вины и в нежелании выставить себя трусом, но она подозревала, что помимо этого у него могли быть еще более сильные мотивы — что-то, чего он хотел так отчаянно, что наконец решился уступить своей вампирской природе. Со временем она выяснит, что им движет.

Она провела руками по его спине, отмечая шрамы вдоль позвоночника — неприметные для глаза, но пробуждающиеся от ее прикосновений вместе с остальными пещеристыми тканями его тела. Шрамы были круглыми, слишком большими для иглы нормального диаметра. Они не были похожи на послеоперационные швы, скорее на пулевые отверстия.

Или колотые раны. И она внезапно поняла, кто мог их оставить. «Наверное, божеству пришлась по вкусу цереброспинальная жидкость», — предположила она, и ее передернуло от отвращения.

Мигель вздрогнул от ее прикосновения. У обоих удовольствие слишком тесно граничило с болью.

Он снова потянулся было к ее медальону, но она ударила его по руке.

— Не трогай, — сказала она. Но вышло как «е-оай». Она попыталась послать ему мысленное сообщение, но подумала, что это сложно будет объяснить. Она должна была дать ему понять, что если огни Эльма ударят по ней, то нужно будет направить язык пламени туда, где от него будет больше всего пользы.

— Тогда приступим, — прошептал Мигель. Волосы у него на теле шевелились от растущего статического напряжения. Его глаза были дикими и прекрасными, и ее душа отчаянно желала, чтобы он хоть на мгновение стал частью ее.

На миг оба задержали дыхание и застыли. Эта короткая передышка, для него связанная с боязнью неизвестности, а для нее — со страхом возможной смерти, сделала секундное промедление таким же сладким, как последний глоток воздуха для человека, приговоренного быть сброшенным за борт.

Последний взгляд на Мигеля — и вот она отдалась собственному желанию, позволила ему ослепить себя и его посредством находящегося между ними божества. Умом она понимала, что влечение подобной силы было разновидностью рабства, пусть и временного, но на этот раз он не заманивал ее в свои силки. Она сама пришла сюда и, целиком подтверждая слова, сказанные божеству, принимала на себя всю ответственность поступка. Должно быть, глупо было позволять себе так трепетно его касаться, так близко принимать его внутреннее «я». Она получала удовольствие сначала от его боли, а потом от довольного урчания, которые не были заранее расписаны как по нотам, а были прекрасны, чисты и, что уж совсем редко случается, искренни. Она просто жадно ловила каждое его прикосновение. И сама не хотела отрываться от него, его темных волос, разметавшихся по сильным плечам, его мощной, покрытой шрамами спины, его длинных мускулистых ног и его восхитительного мужского достоинства, которое так чутко реагировало на ее прикосновения. Но больше всего ей нужно было не оставаться одной. По крайней мере, не сейчас. И не навсегда. Душу холодил страх от сделанного шага, и ей нужно было срочно согреться в пожаре страсти, какой бы быстротечной она ни была.

Секс был грубым, но ей понравилось. Она получала какое-то извращенное удовольствие от того, что поддалась парализующему действию наркотика, и теперь, отбросив все ограничения, позволяла Мигелю делать с собой все, что заблагорассудится. Но вот настало время ему выпить ее кровь. Он дождался, пока она унесется в экстазе, но даже на пике блаженства она почувствовала, как жало вонзается в ее плоть, проходя сквозь мышцы и вены. Его слюна была такой же едкой, как кислота. Агония была сигналом ее телу начать восстановление, а ее сознанию — очиститься. Мозг начал активно выделять эндорфин, помогая ей справиться с болью или даже насладиться ею, так как она означала, что цель близка.

По мере того как Мигель пил, глаза его менялись. Чернота зрачков стала растекаться по радужке глаза, а потом заполнила все глазное яблоко, сделав его похожим на кусок обсидиана.

Он дернулся во второй раз — от удовольствия или от чего-то еще. Она заставила себя его обнять. Успокаивая и в то же время напоминая о том, что она здесь — живая и страдающая. И что он не должен терять самоконтроль и успеть вовремя остановить тварь, пока та не выпила ее целиком.

Битва между Мигелем и зверем едва не закончилась провалом. Если бы она не успела к тому времени перевоплотиться, то умерла бы от потери крови в самый разгар их схватки. Однако Мигелю удалось таки побороть хищника. Он резко вышел из нее и откатился в сторону. Нинон чувствовала, как из горла тонкой струйкой сочится кровь, а в воздухе запахло медью. Но это было все, что она чувствовала и ощущала на вкус. Он не предложил ей свою кровь взамен. Не дал ей силу.

— Ты не закончил, — сказала она. Слова были едва различимы за ревущим ветром, к тому же язык до сих пор ее не слушался. Как она и надеялась, электрические помехи, принесенные грозой, помогли скрыть ее мысли от Сен-Жермена и Дымящегося Зеркала.

— Он не хотел, чтобы я заканчивал, к тому же я хотел как можно скорее тебя отпустить. Ты себе даже не представляешь, какая это боль — вечный, ненасытный голод.

Он открыл глаза. Они уже были практически человеческими. Только зрачки все еще оставались расширенными, но, наверное, это действие дурмана.

— Но я не хочу, чтобы меня отпускали. Мне нужно обратиться, только так я смогу выжить. Но кровью мы должны будем обменяться чуть позже. У меня есть еще кое-какое дело, не терпящее отлагательства.

— Кровь тут не при чем, — сказал он, хмурясь. — Я же сказал: забудь все эти страшилки о Дракуле. Ты не должна пить мою кровь. Это делается не так.

— Что тогда?.. — И тут она поняла, откуда взялись шрамы на его позвоночнике. — Ты должен что-то в меня ввести?

— Да, тебе в позвоночник. Я сломаю тебе кости и впрысну внутрь яд, который будет разъедать тебя изнутри, как кислота, как гниение. Ты не можешь этого хотеть.

Она смотрела на Мигеля, тронутая его заботой, и не важно, было то эмоциональное рабство или нет, но она тоже беспокоилась о нем. Мысль об этом вызвала у нее легкое волнение.

«Дымящееся Зеркало, посмей только ему еще что-то сделать. Теперь он мой, и я беру его под свою защиту».

— И все же я хочу этого, Мигель… Однако пора искать убежище от грозы, пока ты еще не успел поджариться, — сказала она, с радостью отмечая, что снова может говорить внятно. Честь и хвала ее ускоренному обмену веществ! Злость и страх выходили из нее постепенно, позволяя легким увеличиться до необходимых размеров, чтобы она смогла глубоко вдохнуть и приготовить мышцы к движению. Она была рада возвращающемуся спокойствию.

«И все равно ты по-прежнему сильно взвинчена. В тебе никогда раньше не было столько злости».

Молния никак не отразилась на ее внутреннем голосе. А с чего она взяла, что должна была отразиться?

«Все потому что я — это ты, cherie. До тех пор, пока ты способна мыслить, я с тобой».

«Я обеспокоена, точнее, я в бешенстве. Дымящееся Зеркало пытался убить меня этим чертовым наркотиком, к тому же он не позволил Мигелю провести обряд до конца и дать мне свою силу. Это нечестно и нарушает условия нашей сделки. Да, я осталась жива, это правда, но я считаю, что важен злой умысел как таковой, а не то, был ли он приведен в исполнение. И я не верю, что он убьет Сен-Жермена, когда представится такая возможность. Он только попытается и высосет из него силу. Или сделает его своим protege. Ему видится, что из Сен-Жермена выйдет замечательный сын. А в итоге Сен-Жермен убьет его без тени сомнения».

«Ты думаешь, Сен-Жермен выйдет победителем из этой схватки и заберет у божества его силу?»

«Думаю, это вполне возможно. Дымящееся Зеркало — самонадеянный кретин. Но было бы слишком смело надеяться, что они передерутся и убьют друг друга».

«Я думаю… ладно, нам лучше поторопиться. Гроза уже совсем близко. — Голос на секунду умолк. — Cherie, ты действительно хочешь попытаться убить его? Божество?»

«Это не божество, а одно название. Обыкновенное чудовище. И эта мысль действительно посетила меня пару раз за последние несколько часов. Пока я еще не знаю, как. Опыт с Сен-Жерменом и Черным человеком научил меня одному: единственное, что можно сделать с врагом, это похоронить его при первой же возможности. Нельзя просто так оставлять людей, затаивших на тебя злобу и жаждущих мести».

Голос вздохнул, но спорить не стал.

«А ты стала жестче».

«Пришлось».

— Я думал, ты, наоборот, хочешь молнию! — прокричал Мигель сквозь завывания ветра, видя, что она садится. Он больше не мог общаться с ней мысленно.

— Хочу, но не прямо сейчас. Нам нужно кое-что. Помоги мне подняться, — велела она. Дымящееся Зеркало пытался разогнать бурю, но было слишком поздно. Она уже за нее ухватилась.

Мигель наклонился и поднял Нинон на ноги, поддерживая, чтобы она не упала. Казалось, он не был удивлен ее выздоровлением. Она гадала, что же он помнит из их схватки. Помнит ли о том, сколько крови у нее забрал и что это чуть не оказалось для нее смертельным. Он даже не догадывался, что гроза была всего лишь прикрытием, чтобы сделать ее податливей под действием наркотика. Он не знал, что отец собирался использовать его, чтобы убить ее, а ему самому позволить жить дальше с ощущением вины. Этот сукин сын, Дымящееся Зеркало, заслуживал смерти.

Они быстро оделись. Они не лежали, обнявшись, утомленные и счастливые, не засыпали, разморенные ласками, прижавшись друг к другу, не валялись просто так и не болтали о пустяках.

— Ты не умрешь, если в тебя ударит молния? — спросил он, пока они бежали в сторону города. Как она и подозревала, ему легко удавалось поспевать за ней. Возможно, все еще сказывалось действие парализующего наркотика, который дал ей Дымящееся Зеркало.

— Не знаю. В том состоянии, что я сейчас… может, и умру. Если молния будет не подходящая. А ты?

— Не знаю.

И тут же им вслед ударила молния, и практически сразу же прогремел гром. Итак, божество поджало хвост. Тем хуже для него. Ему все равно придется выполнить свою часть сделки, хочет оно того или нет.

— Зачем же ты лгала о грозе и причинах, которые привели тебя сюда? И почему сейчас ты говоришь правду? — сказал он, и в голосе его звучало скорее любопытство, нежели осуждение.

— Потому что при таком обилии электричества в воздухе меня не слышит ни божество, ни Сен-Жермен. Раньше могли, а сейчас нет, поэтому и не знают, что мы сейчас делаем, а когда узнают, нас уже будет не остановить. Эта гроза не прикрытие. Это средство, оружие.

Он долго это переваривал, наверняка вспоминая, как мог читать ее мысли.

— Что мы сейчас делаем?

— Для начала ты закончишь ритуал и дашь мне кровь. Или что ты там должен дать.

— Но…

— Это подействует на меня иначе, чем он думает, — прокричала она сквозь ветер, стараясь придать голосу как можно больше уверенности. — Или же, если хочешь, я могу сделать тебя таким же, как я.

— Но с чего бы я стал этого хотеть? Чтобы навсегда остаться таким, какой я есть? — спросил он. Она его отлично понимала — в его жизни и без того все было непросто.

— Если все пойдет по плану, ты сможешь замедлить или даже остановить свой вампиризм. И по-прежнему не бояться солнечных лучей. Потому что теперь, завершив свое обращение и отведав крови, ты, возможно, больше не сможешь выходить на свет. Послушай, я даже точно не знаю, как это происходит с людьми, не говоря уже о вампирах. Мне нужно регулярно питаться, потому что мой обмен веществ полностью изменился, но мне требуется совсем немного пищи, чтобы не умереть от голода. Я не старею и не заболеваю. Я думаю, что с тобой и твоей кровью все будет точно так же. К тому же у меня было смертельное, прогрессирующее заболевание легких, которое удалось остановить с помощью… — Ей не хотелось произносить «электрический удар». — С помощью лечебных процедур.

Поначалу он выглядел крайне напуганным. Он явно думал, что во всем этом есть и обратная сторона, но что бы там ни было, оно не шло ни в какое сравнение с тем, что ждало его сейчас.

«Cherie, а что, если в его случае эффект будет прямо противоположным? Что, если этим ты только выпустишь вампира на волю, сделав его сильным и ненасытным?»

«Тогда нас ждут большие неприятности», — вынуждена была признать она.

«Ты готова убить его, если что-то пойдет не так?»

«Да. Но мне не придется. Он сделает это сам».

«Все может быть. Но это будет несравненно тяжелее после того, как ты его обратишь. Ты сама прекрасно знаешь, как сложно умереть».

«Я знаю».

Но ей также будет тяжело покончить с собой, обернувшись вампиром. И тем не менее она совершенно точно знала, что во что бы то ни стало положит этому конец, как только вампир в ней начнет брать верх. И не важно, грех это или нет, — других вариантов здесь быть не могло. Она ни за что не станет тварью, паразитирующей на телах невинных жертв. Это была черта, которую она никогда не переступит, даже если ее душа будет обречена вечно гореть в аду.

— Как по мне, то звучит совсем неплохо. Я рискну, — решил Мигель, обрывая ее невеселый внутренний монолог. — Что нам для этого нужно сделать?

— Пойдем на крышу церкви. Я оставила там кое-какие вещи.

— Какие еще вещи?

— Вещи, которые нам понадобятся, чтобы электрический удар огнем Эльма нас не убил. Не волнуйся, крыша церкви как раз идеально подходит для этого. Эти бронзовые ангелы и колокол — как один большой проводник.

— Чудесно. А откуда ты знаешь, что там будет огонь Эльма? — спросил он. К чести его сказать, ни одна жилочка не дрогнула на его лице при словах «электрический удар».

— Достаточно того, что там буду я. Я словно притягиваю его, как только начинается гроза. Я бы уже давно это сделала, но Сен-Жермен все это время разгонял тучи.

— Так вот почему ты просила Дымящееся Зеркало о грозе…

— Да.

И пусть это была не вся правда… но ему еще рано было слышать остальное.

Он помолчал.

— Не хочу показаться занудой, но что будет, если что-то пойдет не так?

— Тогда мы умрем. Либо во время трансформации, либо после нее — сделав это собственными руками.

Это заставило его призадуматься. Но ненадолго.

— Может быть и хуже, — сказал он наконец. — Ты знаешь, что Д. 3., скорее всего, убьет нас за неповиновение?

— Ну, по крайней мере, попытается. — Опьяненная заряженным электричеством воздухом, она умудрялась казаться беззаботной. — Если нам повезет, то у него ничего не выйдет. А теперь скажи мне, как ты относишься к отцеубийству?

— Очень трепетно. Я целиком «за», по крайней мере в этом случае. Я более чем уверен, что он пытался заставить меня убить тебя. Он думал, что я потеряю самообладание и выпью тебя до дна. Что, скорее всего, и произошло бы.

— Так, значит, ты знал о его намерениях… Я предполагала, но не была до конца уверена в этом.

Она хотела сказать, что ей очень жаль, что ему пришлось это пережить, хотела как-то его утешить. Но не могла найти подходящих слов. Его отец был кровожадным подонком, готовым заставить страдать собственного сына и даже убить, если бы возникла такая необходимость. Здесь одной жалости было мало.

— Я подозревал, — произнес Мигель после секундной паузы.

— Что? Я вижу, тебя еще что-то тревожит. — Она побежала быстрее, но он продолжал двигаться вровень с ней. — Спрашивай либо сейчас, либо никогда. Как только мы сделаем это, назад дороги не будет.

— Ты все время так живешь? — спросил он.

— Практически. Когда за тобой по пятам следует одержимый колдун-маньяк, остается только нестись во весь опор.

Полностью придя в себя, она наконец включила максимальную скорость. Как Нинон и ожидала, Мигель тоже не ударил в грязь лицом. Физически он был очень силен и вынослив. У него были все шансы перенести электрический удар.

«Прошу тебя, bon Dieu… Знаю, я недостойна твоей милости. Помоги ему выдержать испытание огнем, и чтобы пламя сковало его внутреннего зверя. Не дай мне убить его. Кого угодно — Сен-Жермена, Дымящееся Зеркало, но не его. Не Мигеля».


Она обнаружила камень в небольшом каталоге Национального музея Мехико, датированном тысяча девятьсот двадцать девятым годом. Предположительно, на нем был изображен стандартный ритуал женского жертвоприношения богу смерти Миктлантекутли во время церемонии огня. Внимание Нинон привлекло то, что обряд осуществлялся при помощи молнии, бьющей прямо в алтарь. На груди у некоторых женщин висели медальоны, куда также попадали удары молнии. У божества, в честь которого проводился ритуал, был высунут язык, как и у всех богов, — они были бессмертны и, пользуясь своим превосходством, показывали язык всему миру. Но, в отличие от остальных, к кончику его языка была приделана игла или штык. Кроме того, примерно в области паха его тело обвивала змея. Эта плита была единственной в своем роде, где божество было изображено подобным образом, и некоторые ученые, как было сказано в каталоге, задавались вопросом, а Миктлантекутли ли это. Это могло быть изображение некоего вампирского культа, который процветал до вторжения конкистадоров.

Но неожиданнее всего оказалось то, что с обратной стороны камня был выгравирован календарь. У ацтеков был особый календарь из двухсот шестидесяти дней, разбитых на восемнадцать равных месяцев. В конце года наступал Немонтеми — пять «злосчастных дней», предназначенных для умилоствления богов. Это были переломные дни, когда богов необходимо было задабривать, иначе в мире воцарится зло. Тогда и происходили огненные обряды.

Ученые были озадачены. Нинон была заинтригована.

Как только появилась возможность, она посетила музей. Но там ей сообщили, что камень исчез более семидесяти лет назад, сразу после того, как каталог был напечатан. Не хочет ли она вместо этого взглянуть на камень солнца?

Огорченная этой новостью, она все же решила посмотреть на камень солнца и все остальные камни в музее, но ничего не дало ей ключ к разгадке того, что же изображено на гравюре. Единственной зацепкой послужило место, где этот камень был найден. Его подняли со дна одного из прудов в районе под названием Кватро Сьенегас.

За всю любовь без меры,

Надежд последних звон,

За страх наш эфемерный

Спасибо, пантеон;

Что жизнь нас не неволит;

Мертвец не встанет боле;

И что речные боли

Морской поглотит сон.

Суинберн Алджернон Чарлз. Сад Прозерпины.

Я был на пути в Турнэ, когда мне сообщили, что в гостинице остановился монсеньор граф де Сен-Жермен. Я захотел быть представленным ему. Он согласился на аудиенцию, но с тем лишь условием, что он сохранит инкогнито и я не буду настаивать разделить со мной еду или питье.

Казанова. Мемуары.


Глава 7 | Наваждение | Глава 9