home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 9

— Раздевайся и ложись, — велела Нинон Мигелю, расстегивая рюкзак, оставленный на крыше. Она начала быстро разматывать цепи, которые обернула вокруг колокола и для верности закрепила еще S-образным крюком. Они были тяжелыми, стальными, вместо привычных алюминиевых. Как только он разделся, она накинула цепи ему на запястья, лодыжки и, обернув вокруг пояса, застегнула. Она приказывала рукам не дрожать. Это было довольно сложно, потому что от растущего электрического напряжения в воздухе ее мышцы непроизвольно дергались. К этому примешивался еще и легкий страх — как же иначе, когда собираешься украсть огонь у богов?

— Попахивает каким-то сексуальным извращением, — сказал он, поднимая руки.

Она слегка ему улыбнулась. Ветер так и норовил отхлестать их, хватал за волосы. Теперь, когда она перестала перемещаться с места на место, гроза уверенно шла к ней.

Она опустилась рядом с ним на колени, сорвала с шеи медальон, открыла его и положила ему на сердце. Затем с силой вдавила его так, что маленькие шипы вонзились в кожу.

— О, по-моему, ты решила со мной поквитаться.

— Извини, просто нам понадобится стальная пластина над сердцем, — сказала она, но большую часть слов скрыл от него ветер. На самом деле ей не особенно хотелось ему что-либо объяснять. Большинство людей будут категорически «против», если им предложат соорудить на груди нечто наподобие громоотвода.

— А разве ты не хотела, чтобы сначала я тебя… изменил? — спросил он.

Она посмотрела на неотступно надвигающийся грозовой фронт и с сожалением покачала головой.

— Нет времени. Придется сделать это после.

Если, конечно, это «после» наступит.

Она достала второй медальон, на этот раз не декоративный, и, с силой хлопнув по нему, ввела шипы себе в тело. Движение было отработанным и, должно быть, показалось наблюдательному Мигелю убедительным, хоть он не мог не заметить тоненькую струйку крови, стекающую у нее по животу.

— Прости, у меня нет времени сделать местный наркоз, — прокричала она. Но о том, что у нее не хватило времени и на то, чтобы поместить защитную прослойку между металлом и кожей, она упоминать не стала. Вся система была сработана кустарно, поэтому наверняка будут ожоги. Раны быстро затянутся, но перед этим немного поболят.

Мигель кивнул. Молния была уже совсем близко. Он принялся считать вслух секунды между вспышкой молнии и грохотом грома:

— Тысяча-один, тысяча-два …

— Еще не поздно передумать.

Она не могла об этом не сказать. У нее не было времени объяснять, что влечет за собой такое превращение: необходимость подставляться под огонь с интервалом в несколько десятков лет и поначалу слабый, но с каждым разом все более основательный сдвиг в мозгах, который в один прекрасный день лишит его рассудка. Кроме того, некоторые болячки после превращения могут вернуться и даже усилиться, в то время как иммунитет к ним будет таять. В его случае речь шла о вампирской жажде крови.

Если бы у нее было больше времени, она подождала бы встречи с Байроном и попросила его о помощи. Поэт вроде бы вынужден был обновляться не так часто, как она. Возможно, Диппель успел усовершенствовать процесс, прежде чем «вылечил» поэта от эпилепсии.

— Нет, уже поздно. Уже много лет, как поздно. — Он заглянул ей в глаза. — Если есть хотя бы ничтожная надежда, что это поможет сдерживать вампиризм, я не могу упустить такой шанс. Я уже долгое время нахожусь на грани и чувствую, что начинаю сдавать. Рано или поздно я убью кого-то.

Она понимала. Иногда Сцилла оказывалась хуже Харибды.

— В любом случае ты можешь стать третьим колесом для моего велосипеда, пока я не научусь на нем кататься.

— Договорились.

Нинон набрала во второй шприц дозу адреналина и амфетамина.

В последнюю очередь она сняла контактные линзы — будет очень нехорошо, если они растают прямо у нее на глазах. Она подняла взгляд, и он впервые увидел ее истинные глаза. И судорожно вздохнул. Она знала, что ее радужка стала абсолютно черной. Кожа тоже начала светиться. Она надеялась, что никто не додумается взглянуть на крышу церкви, иначе слухи о том, что церковь посетил ангел, обеспечены.

— Я бы с удовольствием освободила тебя от этой части действа, — сказала она между завываниями ветра.

— Мне не нужны поблажки.

— И все же…

— Знаю. Я тоже не могу сказать, что мне до ужаса хочется сделать тебе больно…

Нинон скинула с себя остатки одежды. Она осторожно легла сверху, животом к животу, с силой зажав в кулак цепи на его запястьях. Она чувствовала гулкое биение его сердца. При других обстоятельствах поза выглядела бы весьма эротично, но сейчас они не способны были испытывать ничего, кроме томительного предчувствия ужаса.

— Тысяча-один… Молния следит за мной, правда?

— Нет, скорее за мной. Держись, — пробормотала она. — Сейчас будет не самая приятная часть.

Мигель, проследив за ее взглядом, повернул голову на восток, туда, где кипящая буря уже переваливалась через зубцы церковной стены. И снова взглянул ей в лицо. Она смотрела не на облака. Он опустил взгляд, чтобы понять, куда же она все-таки смотрит. Два шприца, которые она приготовила, лежали неподалеку на рюкзаке. Ее доза, более маленькая, была ближе.

— Мне нужно будет схватить их моментально. До того как у меня остановится сердце и я лишусь зрения, — пояснила она. — Мы оба ослепнем, и у нас будет только минута, максимум две, чтобы успеть, прежде чем мозг начнет разрушаться. Если со мной что-нибудь случится, ты должен…

Гром грянул прежде, чем она успела договорить.

Воздух вокруг застыл, потрескивая, как ледяная корочка на воде.

— Тысяча-о… — только и успели произнести его губы, как в них угодила странная синяя молния. Этот удар они могли только почувствовать, но не услышать.

Крик рвался наружу, но легкие парализовало. Было такое чувство, что налетел целый рой ополоумевших ос, которые ринулись к коже, вгрызаясь в мышцы. У Нинон в голове вдруг прогремел гром, словно взорвалась граната, разрывая мозг на куски и превращая его в кучу ошметков. Свет и жар проникли в каждую клеточку ее тела, разнося по нему жестокое пламя. Это был огонь разрушающий, но в то же время и созидающий. Но он не походил на нормальный огонь — под его воздействием все внутри таяло и меняло форму. Он наполнял голову убийственным шумом, который нельзя было слышать ушами, а только почувствовать как пульсацию, прошедшую по волокнам соединительных тканей, потрясшую каждую молекулу ее тела и перемешавшую их между собой.

Ее мозг закипел, и на него разом обрушились все вкусы и запахи, которые ей когда-либо приходилось ощущать. Каждый нерв головного мозга ныл от перегрузки. Наверное, грешники в аду испытывали похожие чувства.

Потом стая черных птиц — воображаемая смерть — налетела и захлопала крыльями у нее в голове так, что уже невозможно было понять, что происходит с ее собственным телом или с телом Мигеля. Хотя Нинон и без того знала, что скоро они оба умрут. Она знала, что ее поразил электрический удар. То же произошло и с Мигелем. Его нечеловечески сильное тело выгнулось дугой, поднимая их обоих над крышей церкви. Это длилось целую вечность: боль и свет, и коварные птицы, которые норовили вытянуть душу из ее тела.

«Не-е-е-е-е-ет!» — закричала она птицам в голове, когда агония достигла апогея.

И вот все закончилось. Последнее, что она увидела, была молния, пляшущая на церковном колоколе. Огонь Эльма угасал всполохами жуткого, раскаленного добела света. Мир перед глазами потемнел. Она ослепла. Она была мертва. Снова.

Но она была готова к этому. Каждый раз повторялось одно и то же. Она уже не боялась. Не боялась за себя. Но Мигель — это совсем другое дело. Нужно поторапливаться. В первый раз это было ужасно — потеряться в кромешной тьме смерти, но умереть не до конца, осознавать все происходящее вокруг. Но она понятия не имела, как на это отреагирует вампир. Зверь мог обезуметь, и тогда никаких цепей надолго не хватит.

Ее мышцы обмякли и висели мертвым грузом. Усилием воли она заставила руку подчиниться и нащупать шприц, хотя каждое движение напоминало утихающую агонию.

«Скорее подними его!» — приказала она руке. И та снова повиновалась, пусть даже не так быстро, как хотелось бы.

Сначала Мигель? Нет, ей нужно видеть, что она делает. В противном случае она может просто не дотянуться до его шприца. Ее руки теряли чувствительность — до них наконец-то стало доходить, что они мертвы.

Нинон сделала огромное усилие над собой и перекатилась на спину. Она отбросила медальон в сторону, повернула шприц иглой к себе, направив под грудину, и навалилась на него всем телом. Она даже не успела подумать, какая это, должно быть, адская боль.

Поначалу ничего не происходило. Потом ее сердце начало сбивчиво и неуверенно постукивать. К ней постепенно возвращалось зрение. Она не стала ждать, пока пелена спадет с глаз окончательно, и сорвала медальон с груди Мигеля. Руки пока плохо ее слушались, но она умудрилась не выпустить шприц. Она приподнялась на коленях, пытаясь перевернуть Мигеля.

Найдя подходящее место под грудиной, она ввела шприц в обожженный участок кожи в области сердца.

Целую секунду все оставалось без изменений. Затем его глаза широко распахнулись, он захрипел, делая первый вдох. Его лицо было искажено страданием, язык с выдвинутым жалом вывалился наружу, когда он хватал воздух ртом, постанывая от боли. Но теперь за него уже можно было не волноваться. Если ощущает боль, значит, жив.

Колокола на церкви начали звонить, раскачиваемые последними порывами ветра, который изменил направление, прогоняя бурю прочь. Не спрашивайте, по ком звонит колокол… Фейерверк и звон колоколов подчеркнули торжественность момента. Первый раз мог стать праздником, если бы не огонь и невыносимая боль.

— Добро пожаловать в мой мир, — сказала она мягко, когда Мигель стал дышать более спокойно и мышцы его расслабились. Она приложила руку к груди. Над шрамами, которые опечатали ее сердце изнутри, поврежденная кожа мерцала золотым светом. — Laissez les bons temps rouler.

Мигель не без усилия поднял левую руку и положил ей на бедро. Его взгляд был чистым, незамутненным, но все же каким-то странным. Его глаза были черными, поэтому казалось, будто смотришь в зеркало.

— Я видел звезды, — прошептал он наконец. — А ты?

Она улыбнулась его шутке и решила ничего не говорить о воронах, которые всякий раз, когда она умирала, слетались, чтобы разорвать на части ее душу. Поэтому звезды в его случае были не в пример лучше.


— Просто сделай и все, — сказала она, лежа на животе в луже. Гроза уже прошла, но крыша до сих пор оставалась мокрой.

Мигель смотрел на ее изящную, как у ребенка, спину. И на молочно-белую кожу. Она выглядела до ужаса беззащитной, и ему было стыдно, что его это заводит.

— У нас и без того выдалась бурная ночь. Это может и подождать…

— Нет, погода начинает устанавливаться. — Она повернула голову в его сторону. — А это значит, что если Сен-Жермен и твой отец находятся где-то неподалеку, то скоро снова завладеют нашими умами. Они попытаются тебя остановить. Нужно со всем этим покончить прежде, чем они смогут нам помешать.

Мигелю категорически не нравилось то, о чем она говорила, хотя он и понимал, что Нинон права. Дымящееся Зеркало сделает все, лишь бы не позволить ему создать подобного себе. Божество оставляло это право за собой.

— Хорошо, но вряд ли кому-то из нас это доставит удовольствие.

— А я на это и не надеялась. В любом случае, это не сравнится с электрическим ударом. Хуже просто некуда, — мягко сказала она.

С большой неохотой и некоторой неуверенностью Мигель высунул язык и подождал, пока маленькое жало на языке выдвинется над нижней губой. Он не знал, как к ней подступиться. На вид поясница была крепче, но тогда длины жала не хватит…

— Шея, — прошептала она. — Это будет легче всего.

Он ограничился кивком на случай, если снова потерял возможность говорить внятно.

Мигель переживал, что его маленькое жало окажется недостаточно сильным, чтобы пробить ее позвоночник, но оказалось, что он зря боялся. Двигаясь исключительно на ощупь, его жало скользнуло между позвонками, пройдя сквозь межпозвоночный диск, и достигло спинного мозга. Его губы плотно припечатались к ее коже. Он впрыснул яд без малейших усилий. По ощущениям это чем-то напоминало оргазм.

Нинон ойкнула только раз, когда жало вонзилось в нее, и больше никак не реагировала, хотя он знал, какую боль она сейчас терпит. Ничего не обжигало сильнее, чем яд вампира. Он отстранился от нее так быстро, насколько это было возможно. Он чувствовал себя разбитым, но в то же время испытывал какой-то странный внутренний подъем. Его темная сторона получила удовольствие от процесса.

Нинон разжала кулаки и попыталась откатиться от него. Тело ее не слушалось, она нуждалась в помощи. Вспомнив собственные ощущения от яда и вызванного им паралича, Мигель обнял ее, стараясь успокоить своей близостью, поскольку не мог найти подходящих слов утешения. Она доверчиво свернулась клубочком у него под боком, хотя и не выглядела замерзшей и снова могла ровно дышать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, моля про себя, чтобы ей не было очень больно.

— По-разному, — ответила она. — В основном, сильной. Мое сердце никогда еще так не билось, и я снова могу дышать. Будем надеяться, что твой дар позволит мне всегда оставаться такой… или хотя бы до тех пор, пока я не уничтожу Сен-Жермена. — Она подняла на него глаза и заботливо спросила: — А ты как? Тебе не холодно?

— Нет, абсолютно. Это странно?

— Нет, это хорошо. Думаю, так оно и должно быть.

Полежав еще немного, они наконец оделись и принялись говорить на отвлеченные темы. Вместо того чтобы планировать побег, они наконец побаловали себя «беседой под одеялом», которую в свое время пришлось опустить в силу чрезвычайных обстоятельств. Правда, у них она была гораздо мрачнее, чем у других пар.

— Твои губы произнесли «Привет!», а глаза сказали «Черт возьми!». — Она даже нашла в себе силы пошутить.

— Слишком много неудавшихся первых свиданий, — ответил он.

Улыбка заиграла у него на губах, но не коснулась глаз. Было бы странно предполагать, что у него выдался гораздо более трудный день, чем у нее. Но, наверное, так оно было. Он фактически потерял невинность, познакомившись поближе со своим зверем. То, что она была добровольной жертвой и что он все-таки ее не убил, являлось слабым утешением.

Он переступил черту, и назад пути не было — они оба это осознавали.


— Ты прекрасно выглядишь, — сказала она. — Даже лучше, чем прежде.

— Ты тоже, хотя мы теперь не совсем похожи на нормальных людей.

— Да уж, не совсем. Хотя мне нравится, какие у тебя глаза — загадочные и сверкающие, как лакированная кожа.

— Глаза, как лакированная кожа… Ты говоришь обо мне, как о плюшевом мишке, напичканном любовью и добротой, — заметил Мигель ровным голосом. — Я же набит кое-чем очень-очень плохим. Хотя, думаю, ты и сама уже успела догадаться.

Она пожала плечами.

— Я тоже не ангел. Но это еще не повод кусать локти. Далеко не повод. — Он выглядел весьма скептически настроенным, поэтому она сочла нужным добавить: — У тебя просто сейчас обострение неизвестной науке формы «постсовокупительной» вампирской депрессии. Не заморачивайся. Думаю, из нас получится неплохая команда. Если, конечно, ты не передумал двигаться со мной дальше…

Он взял ее за руку, их пальцы переплелись.

— Не передумал. Просто я должен рассказать тебе еще одну вещь о вампирах, и мы больше не будем поднимать эту тему.

— Только одну? Я несказанно рада.

— Да, но зато какую! Мы, дети Дымящегося Зеркала, бесплодны, — предупредил он. — Мы живем так долго за счет наших неродившихся детей, детей их детей и так далее. И только вампиры-самцы могут обращать людей в вампиров. Думаю, мне стоило сказать об этом раньше.

— Все в порядке. Я не хочу увеличивать количество вампиров. К тому же у меня уже был ребенок. Одного вполне достаточно.

Более чем достаточно. У нее не было ни малейшего желания снова испытывать безграничную привязанность к существу, которое вынашиваешь в себе, которому даешь жизнь и которое затем стареет у тебя на глазах и умирает. Точно так же, как и все ее друзья и любовники старели и отходили в мир иной.

«Ты могла сделать его таким же, передать ему свой темный дар», — заметил внутренний голос. Он тоже стал звучать сильнее.

«И проклясть его? Собственного сына? Нет. Я никогда и ни с кем так не поступлю».

«За исключением тех, кто уже проклят, как Мигель?»

Нинон посмотрела на Мигеля, но ничего не сказала. В этом не было необходимости. Решение было принято и приведено в исполнение. Она обратила Мигеля только потому, что тьма уже пустила в нем свои ростки. К тому же ему грозила опасность еще большего зла, которое заставило бы его причинять вред людям.

Она была у него первой, как и он у нее. Они обменялись своими проклятиями и, возможно, тем самым спасли друг друга от жестокой напасти — по крайней мере, на некоторое время. Вот только это событие не из тех, что обводят на календаре, а потом празднуют каждый год.

— А что… твой настоящий отец? Шотландец? Он и есть вся твоя родня? — вдруг спросила она. — У тебя есть кто-то, перед кем придется открыться?

— Нет. Мой биологический отец давно умер. — При этом он не упомянул мать, а она не стала спрашивать. — Братьев и сестер у меня тоже нет.

— Сочувствую. — Она нахмурилась. — Но если у тебя нет семьи, человеческой, о которой ты бы беспокоился, зачем же ты вернулся сюда и столкнулся с Дымящимся Зеркалом?

— Явно не за утешением, — сказал он, криво улыбнувшись. — Думаю, меня привело сюда то же, что и тебя. Мне нужна была помощь. Жажда крови переполняла меня. С этим срочно нужно было что-то делать. Или умереть. Не думай, что эта мысль не приходила мне в голову. Она до сих пор со мной как запасной вариант. Но в основном, конечно, я искал выход. Я думал, что древние скрижали смогут мне что-нибудь рассказать.

Нинон сочувственно кивнула.

— Я тоже так думала и сильно расстроилась, когда узнала, что самый большой камень пропал.

— Сомневаюсь, что из меня получится хороший вампир, — сказал Мигель безучастно. — Я всегда был жаворонком. Я знаю, что некоторые из них могут и днем выходить на свет, но приятного в этом мало.

— Тебе не нужно быть хорошим. Достаточно быть просто неплохим, — ответила она. Это была горькая правда, и она надеялась, что он уже достаточно опытен, чтобы понимать. Есть вещи, в которых нельзя одержать верх. А победой считается ничья. — Во всяком случае, у тебя может и не быть проблем с дневным светом. Время покажет.

— Да уж. Расскажи о своем отце, — попросил Мигель. — Я все пытаюсь его представить.

Нинон задумалась. Как можно охарактеризовать такого непростого человека, как ее отец? Психиатр бы сказал, что своими метаниями в любви и отношениях она большей частью обязана отцу. В конце концов, у него был несчастливый брак, и во многом по его вине. Очень несчастливый. Такой несчастливый, что отец вступил в связь с замужней женщиной, совершил убийство ради ее спасения, после чего бежал из страны, оставив на произвол судьбы тринадцатилетнюю дочь, к которой тут же, словно мухи на мед, слетелись растлители и охотники за приданым.

Несмотря на это, она любила его и была бесконечно благодарна за то, что он научил ее быть собой. Принимать жизнь такой, какая она есть, — со всеми радостями и невзгодами. Она рано усвоила этот урок.

— Мой отец был музыкантом, а в те времена отдаваться сердцем и душой музыке или танцу было непрестижно. Как-то раз они с Готье устроили дуэль на лютнях и играли тридцать шесть часов кряду. Победил мой отец, а Готье рухнул от изнеможения. Отец учил меня играть с такой же страстью, хотя мать и иезуиты считали, что это грешно. Ты тоже играешь?

Он помолчал.

— Когда-то играл. Теперь уже нет.

Она потрогала шрамы на руках Мигеля, которые проступили после электрического удара, и теперь светились вместе с остальными. Такие же были у него и на ногах.

— Мигель, неужели он?.. — спросила она робко, когда он не стал развивать эту тему. — Извини. Мне не нужно было…

— Не стоит. Все в порядке. Как странно, что шрамы видны. Обычно они незаметны. — Он сжал кулаки, но только указательные пальцы не дрожали, касаясь ладони. — Да, это Дымящееся Зеркало постарался. Он чувствовал, что меня не так-то просто заставить отречься от христианства.

— Вот сволочь! — выругалась она.

— Да уж. И не только. Как там в Экклезиасте: что создано кривым, прямым уже не станет? — Он снова сжал кулаки. Сейчас ему это далось легче. — Это было не смертельно, но вполне достаточно, чтобы я больше не играл на гитаре, по крайней мере фламенко. А это было для меня всем.

— Не сможешь бренчать на трех струнах какие-то фолк-мотивы? Это мы еще посмотрим. Ты и представить не можешь, как быстро восстановятся мышцы и нервы. Ожоги на груди уже начали затягиваться.

Про себя же она подумала: «Удивительно, что у тебя до сих пор душа не в рубцах, а только руки».

— Что ж, буду на это надеяться, хотя на многое рассчитывать не стоит. Так будет лучше. От надежды… одни разочарования.

Нинон кивнула, но сочувствовать не стала, так как вряд ли он хотел, чтобы его жалели. Гордость не нуждается в соболезнованиях. Она тоже научилась жить легко и быстро приспосабливаться ко всему новому, вместо того чтобы цепляться мертвой хваткой за прошлое. Первым делом она избавлялась от невеселых воспоминаний, застарелых обид, негатива, но вместе с тем приходилось отказываться от надежд и предвкушений. Человек не в состоянии вынести многовековой груз горечи и сожалений. И приходится смириться с тем, что не всегда все гладко. Хорошо, что он уже успел это осознать.

И в то же время грустно. Очень грустно терять еще и это.

— И я играю, — сказала она. — Меня научили этому в Севилье.

— Я бы с удовольствием тебя послушал, — сказал Мигель без всякой задней мысли. В его темных глазах не промелькнуло и тени зависти. Она была до глубины души тронута его благородством и великодушием. Далеко не каждый смог бы проявить такие чудеса терпимости, будь его утрата столь же велика. — Нинон, не стоит хмуриться. Это было бы отличным утешительным призом.

— Ты уже сполна заплатил за грехи отца, — сказала она, злясь на Дымящееся Зеркало за то, что он посмел так поступить с сыном. С другой стороны, Мигелю, можно сказать, крупно повезло. Учитывая то, что он до сих пор жив. Некоторые маги убивали своих детей и даже внуков, чтобы получить назад силу, которая переходила к ним. По всей видимости, именно этим и был занят Сен-Жермен, который на правах наследника собирал воедино всю ту силу, которую отец, по его мнению, так бездарно разбазарил на первых встречных.

Мигель покачал головой.

— Да, плата оказалась высока, но могла быть и выше. Я смог противостоять отраве, которую он впрыснул в мой организм. И не убивать. Этим я спас душу. И сберег за собой право свободно распоряжаться своей жизнью.

И этим он готов был пожертвовать ради нее. А если бы электрический удар не подействовал, то его голод многократно усилился бы и его нельзя было бы остановить. Одного «спасибо» здесь было мало, поэтому она ограничилась кивком.

— Ты готов вернуться в страну «расточительного потребления», в США? — спросила она, меняя тему. — Думаю, нам там самое место.

— Я определенно готов отсюда уехать. Но разве мы не собираемся последовать за этим твоим магом? Я так понял, что он сейчас здесь, в Мексике, разве нет?

— Да, но у меня наконец-то появилось преимущество. Он идет за мной по пятам и отправится туда же, куда и я. Мы можем позволить себе роскошь самостоятельно выбрать, где будет происходить битва. Поэтому я предпочла бы оказаться как можно дальше от Дымящегося Зеркала. Не больше одного боя за один раз, и все такое.

— Мы будем нелегально пересекать границу? — поинтересовался он. — Что-то мне подсказывает, что ты не хочешь «светиться» и оставлять слишком заметный след.

— Ты прав, мне это ни к чему. Могут возникнуть ненужные вопросы по поводу взрыва, от которого взлетел на воздух мой дом, и яхты соседа, которая исчезла той ночью. У Сен-Жермена явно есть связи в правоохранительных органах. У него всегда отменно получалось заводить дружбу с влиятельными политиками, которых он сейчас может натравить на меня. К счастью, пробраться через границу не так уж сложно. По крайней мере, у тебя с этим проблем возникнуть не должно. Другим человеком ты не стал. Поэтому можешь спокойно проходить таможню, только в этом случае выезжать нужно уже сейчас.

— Я-то могу… Но твой маг может вычислить, кто я такой и что мы вместе. Через меня он попытается выйти на тебя. Ты знаешь, в каком месте граница хуже всего охраняется? Даже после всего, что ты рассказала о нашей способности к регенерации, я не горю желанием поймать пулю.

— Я понимаю. Но даже если нас поймают, то тут же отпустят.

— Отпустят? Но как? Взятка в особо крупном размере?

— Не совсем.

Нинон бросила на Мигеля загадочный взгляд из-под опущенных ресниц и одарила его многообещающей улыбкой приблизительно такого содержания: «Думаю, ты просто класс, и я бы с удовольствием побыла твоей правой рукой», которая безотказно действовала на гетеросексуальных особей мужского пола от тринадцати и старше. Сен-Эвремон, наблюдая, как эта улыбка шла в ход против ее врагов из числа духовенства, сказал, что опасается за ее душу.

Мигель присвистнул восхищенно, но отнюдь не похотливо.

— А у тебя неплохо выходит, — признал он.

Нинон рассмеялась, пряча искусительницу.

— Работай над собой и увидишь результат, — сказала она насмешливо. Но лицо ее тут же омрачилось. — Послушай, нам и в самом деле нужно убираться отсюда.

— Я знаю.

Мигель потянулся за поясом и продел его в петли джинсов. Его движения были быстрыми и уверенными. Обычно после электрического удара человек еще долго не мог прийти в себя — частичная беспомощность и проблемы с координацией движений. Наверное, вампирская природа помогла ему так быстро восстановиться. Она тоже ощущала необычный прилив сил и сумела бы из положения лежа с легкостью поднять автомобиль. Минус на минус дает плюс — вот в такую невообразимую смесь вылились два недуга.

— Есть кое-что, за что Дымящееся Зеркало можно было бы поблагодарить, — сказал Мигель. — Наркоторговцев здесь днем с огнем не сыщешь, еще ни одному не удалось зацепиться. Только взгляни на многие здешние города и увидишь наркодоллары за работой — на них покупается оружие, губятся жизни людей. Повсюду, но не здесь. Нам не стоит опасаться наркокурьеров.

— Я Господь, темный бог твой, да не будет у тебя других богов пред лицом Моим, — пробормотала она. — Просто некоторым не нравится конкуренция.

— Да, в этом городишке двум массовым убийцам негде разминуться, — согласился Мигель. — Кстати, об убийствах… Ты еще не думала над тем, как бы уничтожить Дымящееся Зеркало? Он будет очень расстроен таким поворотом событий.

— Пока нет. Нужно поискать в книгах. Мне приходилось убивать зомби и упырей, я боролась с демоном… Правда, от демона я скорее сбежала, но все же научилась их изгонять. А вот с ацтекскими божествами сталкиваться еще не приходилось.

Мигель открыл чердачный люк. Дождевая вода выплеснулась через край и полилась вниз на темный пол.

— Всему свой черед. Давай возьмемся для начала за Сен-Жермена.

Он повернулся и привлек ее к себе. Его тело было горячим, вокруг них клубился пар.

Зная, что Мигель тоже гадает, пошлет ли Дымящееся Зеркало своих приспешников вслед за ними, она спросила:

— Сколько здесь вампиров?

— Точно не знаю. Немного. Д. 3. следит за популяцией. Если тут разведутся тучи вампиров, люди не смогут этого не заметить и начнут что-то предпринимать.

— Думаю, они уже заметили. Ты не обращал внимания, что оконные рамы и двери в большинстве домов окрашены в синий цвет особого оттенка? В Новом Орлеане он назывался haint blue и использовался для того, чтобы отвадить скитающихся духов. Возможно, это действует и на вампиров.

— Я бы не стал загадывать. Большинство местных вампиров стараются держаться поближе к водоемам. Думаю, именно это их и держит — зов воды. Они питаются беспечными путниками, которые с наступлением темноты разгуливают по окрестностям. Единственное, что может привести вампиров в город, — это острый голод.

— То, что ты сказал насчет воды, просто замечательно. В таком случае они не смогут пойти за нами. — Мигель не разделял ее воодушевления, и она спросила: — Что-то не так?

— Исключение составляет моя мать. Она смогла вырваться и появляться там же, где и я, пока я на суше. Она никогда еще не пересекала океан.

— Твоя мать? — Нинон тряхнула головой. — Ты до сих пор… до сих пор видишься с ней? Хотя что в этом необычного? У каждого есть мать, даже у вампира, и вполне естественно, что ты хочешь с ней видеться.

А про себя добавила: «Вампиры живут долго, поэтому она еще не скоро попадет в дом престарелых кровопийц. Черт! Я думаю, стоит дослушать историю до конца».

— Нам пора отправляться в путь. У меня вещи собраны, нужно только захватить кота. А ты где остановился?

— В старом доме моей тетки Елены. Здесь недалеко. Я хотел бы повидаться с ней перед отъездом — убедиться, что Дымящееся Зеркало ничего с ней не сделал.

— В таком случае предлагаю разделиться. Встретимся в гостиничном дворе. Поедем каждый на своей машине.

— Договорились.

Нинон с неохотой приблизилась к чердачному люку и посмотрела на ведущую вниз лестницу. Не то чтобы она чувствовала слабость, но всю ее изнутри переполняла какая-то необъяснимая, почти сексуальная тоска, которая мешала покинуть это место. Ей сейчас немного надо, чтобы толкнуть Мигеля на пол и снова заняться с ним сексом. Тяжело вздохнув, она принялась спускаться.

Мигель медленно последовал за ней. Его шрамы стали почти незаметными. Единственным, что выдавало перевоплощение, была чернота в его глазах — они и раньше были темными, но теперь выглядели как-то совсем уж не по-человечески. Нужно будет купить ему контактные линзы. А до тех пор придется ходить в солнцезащитных очках.


Мир погряз в войне. Снова. И несмотря на всю свою ненависть к кровавой резне на поле боя, Нинон не могла остаться в стороне, потому что совесть не дала бы ей спокойно уснуть. Вечная жизнь без сна — это вам не шутки.

На этот раз все было по-другому, и в то же время как всегда. Некоторые войны имели четкое и понятное основание. Они, как правило, устраивались из-за пищи или земли, которую обделенные отбирали у тех, у кого ее было, по их мнению, слишком много. Другие же велись по весьма эфемерным поводам, таким как религиозная или политическая идеология, столкновение нового режима со старым. Обидно было то, что, пока выскочки-генералы проверяли свои теории, под перекрестный огонь попадали вполне реальные люди. Мишель де Монтень говорил, что ни одно убеждение не стоит того, чтобы ради него гибли люди, но в мире всегда хватало упрямцев.

Однако Нинон, идя на поводу у собственной совести, и не предполагала, что все закончится тем, что она заменит мать группе сирот, с которыми говорила на разных языках. Детство — ее собственное или чье-то еще — было для нее не той порой, которую хотелось бы возвратить. Но вот они были перед ней — вполне реальные жертвы чьей-то эфемерной идеологии, глядящие на нее глазами, полными страха и изнеможения. Прошло более трехсот лет с тех пор, как она в последний раз возилась с младенцем или прижимала к груди голодного, напуганного и больного ребенка. Но есть вещи, которые женщина никогда не сможет забыть, как бы сильно она ни старалась. Материнство было одной из таких вещей.

Нинон упала на колени и потянулась к детям.

Красота без изящества, как крючок без наживки.

Нинон де Ланкло.

Создав мужчину, Бог сильно об этом пожалел. То же самое чувствую и я по отношению к Редмонду.

Нинон де Ланкло.

— Близится кончина Королевы, — бесстрастно изрек Сен-Жермен.

— Увидим ли мы вас снова? — спросила графиня Д'Адемар.

— Я появлюсь перед вами еще пять раз. Но шестого уже не будет.

Из дневника графини Д'Адемар. Воспоминания о Марии Антуанетте.


Глава 8 | Наваждение | Глава 10