home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 17

На следующий вечер Дашка свалилась с лихорадкой. Весь день она проходила бледная, не разжимала губ, зябко куталась в огромную, как попона, шаль, на участливые вопросы цыган отвечала лишь движением головы, а вечером, сидя вместе со всеми в нижней комнате, неожиданно и без единого слова лишилась сознания. Цыгане, не так часто наблюдающие обмороки у своих девчонок, всполошились. Женщины забегали между кухней и залой с горячей водой, полотенцами и травяными отварами. Яшка, никого не спросясь, понёсся в Живодёрский переулок за ведуньей бабкой Ульяной, и та, едва взглянув на Дашку, сразу сказала: "Лихоманка, чявалэ. Заразная. Таборные у вас гостили четвёртого дня? Вот от них и подхватила".

Перепуганная Настя приняла меры. Дашку поместили в одну из маленьких комнатушек наверху, выдворив из неё трёх сестёр Дмитриевых, которые, впрочем, не возражали: Дашку любили все. Во избежание заразы к больной допускались только мать и бабка-ведунья, про которую Митро уверенно заявил: "Зараза к заразе не пристанет". Яшка долго не желал мириться с таким положением вещей, рвался к Дашке, на весь дом скандалил с Настей, требуя, чтобы его впустили к законной невесте, и обещая в противном случае "вынести к чертям собачьим дверь". Неизвестно, что помогло больше, упрямство Насти или появление на сцене Митро с чересседельником, но в конце концов Яшке пришлось отступиться. Он удовлетворился тем, что занял прочный пост на полу у Дашкиной двери и не покидал его до самого утра. Лишь на следующий день ненадолго спустился вниз – осунувшийся, бледный и злой. Не глядя на притихших цыган, он подошёл к ведру, черпнул из него ковшом и жадно принялся тянуть воду, роняя на пол капли. Цыгане переглянулись.

– Ну, что, чяворо? - осторожно спросил Митро.

– Плохо, - невнятно отозвался Яшка из-за ковша. - Бред у неё пошёл.

Сначала ничего было, тихо, стонала только, а потом как закричит! Сперва отца звала, потом эту дуру почему-то, - короткий кивок в сторону Маргитки, - а потом меня тётя Настя от двери прогнала, ничего больше не слышал.

А бабка Ульяна оттуда вышла и говорит… - Яшка умолк, снова приник к ковшу.

– Что говорит, холера тебя возьми?! - взорвался Илья.

– Говорит… что, может быть… что, может, за попом слать придётся.

Отчаянно, хрипло вскрикнула Маргитка, роняя голову на стол. Илья закрыл глаза. Цыгане тихо, испуганно зашептались. Яшка с сердцем швырнул в угол ковш и быстро вышел.

Спустя час в залу спустилась Настя. Её лицо было бледным, застывшим, и никто из цыган не решился задать ей вопрос. Лишь Яков Васильев вполголоса окликнул её:

– Ну, как, дочка?

Плохо… Бредит… - шёпотом сказала Настя. Её сухие глаза в упор посмотрели на мужа.

Илья коротко взглянул исподлобья, опустил голову, уставился на свои сапоги. Настя давно ушла, а он всё не мог поднять взгляда, чувствуя, как горит всё лицо, уже зная: всё… Вот тебе и не скажет никому. Вот тебе и промолчит.

В горячке всё сказала, маленькая… Потому Настька и Яшку от двери гоняет.

Что теперь будет?

Пошли один за другим тоскливые, одинаковые дни. Хуже Дашке не становилось, но и лучше тоже, ожидать можно было самого страшного, и в любую минуту. По-прежнему Настя не выходила из комнаты дочери, а Яшку нельзя было оттащить от двери. Даже ночевать он пристроился рядом, принеся из кухни подушку и рваное одеяло. Илья, перебравшийся за печь на кухне, туда, где раньше жил Кузьма, давно уже перестал различать дни и ночи. В ресторан с хором он бросил ездить, и никто не осмеливался просить его об этом: теперь за всю семью Смоляковых отдувался Гришка со своей скрипкой. Ночью Илья часами сидел в темноте, прижавшись лбом к оконному стеклу, по которому сбегали капли дождя, слушал шелест этих капель в саду, дремал, не отходя от окна, просыпался от сквозняка, вставал, делал, чтобы согреться, несколько шагов по тёмной кухне. Иногда останавливался перед иконой в углу. Спас, едва освещённый красной лампадкой, смотрел недовольно: наверное, помнил, как Илья называл его сукиным сыном. Илья заискивающе крестился, вспоминал единственные знакомые ему слова молитвы: "Отче наш, иже еси на небеси…" Смутно догадываясь, что богу этого будет маловато, говорил дальше от себя, как умел.

"Прости, господи, прости цыгана безголового, не хотел обижать… но совести всё-таки нету у тебя. За что Дашку-то? Девочка в чём виновата, господи? Зачем же так-то, у неё же свадьба через неделю должна быть, она и так мало хорошего в жизни видела, слепая она, зачем же вот это, господи, зараза ты этакий? Оставь девочку в покое, оставь, господи, - просил Илья, с ненавистью глядя в мрачное лицо Спаса, отчаянно жалея в душе о том, что не достать этого боженьку с неба, не тряхнуть, не спросить глаза в глаза: - Совсем ты рехнулся, что ли, старый чёрт? Не видишь, кто тут виноват, чьи это счета, кто по ним платить должен? Что хочешь, господи… Что хочешь, бери, но не трогай Дашку…" От бессилия Илья срывался на прямые угрозы и, приблизив лицо прямо к освещённому лампадкой лику, сквозь зубы обещал: ну, погоди, господи…

Ну, попробуй только возьми к себе Дашку… Он, её отец, сей же час следом за ней отправится, и вот тогда, господи, вот тогда и поговорим, и плевать, что ты в своём доме будешь и что ты всё на свете можешь. Он, Илья Смоляко, тоже не лыком шит. Ещё и нож, и кнут в руках держатся. Спас смотрел недоверчиво, лампадка внезапно накренялась, роняя прозрачную каплю масла на пол. Глядя на дрожащее пятнышко, Илья приходил в себя, с ужасом понимал, что угрожает тому, от которого сейчас всё зависит, неловко опускался на колени перед иконой, зажмурившись, снова просил:

прости, господи… Прости, не слушай, бес попутал… Не трогай девочку, возьми меня, я пожил, погрешил, я всюду согласен, даже в ад на сковородку, но не трогай девочку, дай ей пожить, дай порадоваться…

Бог молчал. За окном стучал дождь. Красный свет лампадки дрожал на стенах, в спящем доме стояла тишина. Илья поднимался, шатаясь от усталости, садился за стол, опускал гудящую голову на кулаки и засыпал на несколько часов тяжёлым, не дающим отдыха сном.

В один из таких дней к нему пришла Маргитка - испуганная, бледная, с растрёпанными волосами, кое-как прихваченными сверху красным лоскутом. Илья, сидящий у окна, мельком взглянул на неё, отвернулся. Маргитка молча налила в стакан водки, придвинула к нему. Он так же молча выпил её.

– Что же будет, Илья?

Он не ответил на её робкий вопрос. Мотнул всклокоченной головой в сторону двери.

– Иди, чяёри.

– Куда я пойду? - хрипло спросила она, садясь напротив. - Куда я пойду?

И чего теперь боишься? Всё равно твоя Настька всё знает…

– Что с того? Кроме неё, никто…

– А мне с этого легче, что ли?! Илья! Да что ты молчишь? - вдруг напустилась она на него. - Что ты молчишь, чёрт проклятый?! Ты взгляни на себя, на кого ты похож! У тебя же скулы торчат, как у покойника! Иди поешь, поспи, напейся намерть… Видеть я тебя такого не могу!

Он поморщился, мотнул головой, словно отгоняя комара, и Маргитка умолкла. Подошла к окну; глядя на поникшие кусты сирени, скомкала в руках занавеску.

– Боишься, Илья? - стоя к нему спиной, спросила она.

– Боюсь.

– Настьки?

– Нет. Что Дашка…

– Не умрёт она. Не бойся.

– Кто знает, чяёри? Эта лихоманка проклятая… Знаю я, что это такое. Если бы ты понимала…

– Я всё понимаю.

– Ничего ты, глупая, не понимаешь.

Снова молчание. По-прежнему глядя на улицу, Маргитка сказала:

– Ко мне человек от Сеньки Паровоза прибегал с утра. Записку принёс.

– Не поймали его ещё, Паровоза твоего?

– Нет пока, но со дня на день словят… Он в Крым едет, зовёт с собой, пишет - здесь сидеть не может, обложили… Пишет, что сегодня ещё успеваем, что ждёт…

Поезжай.

– Что?..

Маргитка отошла от окна, приблизилась, нагнулась к сидящему Илье.

Заглянув прямо в лицо, убедилась: не пьян. Ещё не веря, переспросила:

– Мне - уезжать? С Паровозом?

– Поезжай… если хочешь, конечно. - Илья упорно смотрел в пол.

– Илья, но я совсем не хочу… Илья, ты же… мы же с тобой… - Маргитка растерянно прижала ладони к щекам. - Ты же сказал - поедешь со мной в Сибирь… Ты не думай, я не извергиня какая-нибудь, мы подождём, пока Дашка встанет, даже на свадьбу её останемся, а потом… Илья, не молчи! Илья, не пугай меня! Илья, скажи мне…

– Прости меня, девочка.

Беззвучно ахнув, Маргитка села на пол у ног Ильи. Он не поднимал глаз.

Помолчав с минуту, глухо сказал:

– Помнишь, ты меня всё спрашивала, почему моя Настька такая? Борозды эти на лице у неё откуда? Я тебе скажу. Это не я сделал. Я бы себе руку отрубил, если б сам… Знаешь, какой Настька была? Такой красоты свет не родил. Лучше всех была, светилась… А борозды… Это она меня спасала.

Собой закрыла, понимаешь? Если бы не Настька тогда, я бы уже семнадцать лет в могиле лежал. Ни одна цыганка бы так не сделала, ни одна таборная!

Варька не сделала бы, а она… Я ведь дурак был, молодой был, с ума сходил по ней… В табор её притащил, думал - обвыкнется, будем жить, как другие…

А она жила и мучилась. Семнадцать лет жила и мучилась! И ни слова мне не сказала! И не пожаловалась ни разу! Я, я сам её спрашивал: "Хочешь в город?", а она смеялась только! Не хочу, смеялась, привыкла… Почему она не ушла - сам не пойму до сих пор. Дети… А потом ещё и Дашка…

– Что Дашка?

– Дашка ведь ей не дочь.

– Ты рехнулся? - завопила Маргитка. - Она ведь на неё похожа!

– Ничего не похожа. Ты посмотри получше: Настькины - манеры только, а всё остальное - моё и той… Была одна гаджи у меня… что теперь говорить. И тогда Настька не ушла. Не знаю почему. Здесь, в Москве, она и с детьми не пропала бы. А сейчас уже что? Сейчас куда мне от неё?

– Илья…

– Молчи. Я не могу. Я от Настьки никуда не пойду. Если только сама выгонит, а я - нет… Не могу. И дети, и старый я уже, и она…

Маргитка вскочила, кинулась к нему, молча, с размаху ударила кулаком в лицо. Илья не почувствовал боли: в её руке совсем не было силы. Повалившись на пол, Маргитка вцепилась в свои волосы, завыла сквозь стиснутые зубы:

– Пога-а-анец… Что ж ты…. что ж ты молчал, а?! Что ж ты раньше-то молчал? Да ещё врал мне, скотина-а-а…

Раньше я сам не знал, девочка… Прости меня…

– У-у-у, проклятый… - Маргитка сжимала голову руками, по её лицу, искажённому, с налипшими волосами, бежали слёзы. - Чтоб ты подох… Чтоб ты, паскудник, сквозь землю провалился… Чтоб ты в аду сгорел… Как же я жить буду? Как жить? Без тебя - как?!

– Девочка! - Илья вскочил, рывком поднял её с пола, прижал к себе, и она прильнула к нему, содрогаясь от рыданий. Страшно хотелось завыть и самому, но Илья боялся, что тогда Маргитка точно сойдёт с ума, и только шептал, неловко стискивая в руках её худенькие плечи:

– Девочка… Маленькая… Звёздочка моя, цветочек мой… Ну, прости меня…

Я тебя люблю… Я тебя так люблю, что лучше бы мне на свет не родиться, лучше бы мне не видеть тебя никогда… Я без тебя… я не знаю как… я…

Девочка! - Он сжал в ладонях её залитое слезами лицо. - Одно слово скажи – брошу всё! Всё брошу! Клянусь! Поедем куда хочешь!

Маргитка оттолкнула его с такой силой, что Илья чуть не упал. Спиной, не отводя взгляда, начала отступать от него. Уже у двери она повернулась и, коротко всхлипнув, кинулась вон. Илья бросился было следом, но дверь захлопнулась, чуть не ударив его по лицу. С проклятием он сел на пол, сжал голову дрожащими руками. Было тихо. Дождь стучал по крыше. Из угла ехидно смотрел Спас.

Не разбирая дороги, Маргитка неслась по тёмным сеням, по лестнице, по верхнему этажу. Она вихрем промчалась мимо спускающейся по ступенькам Насти, рванула на себя дверь и вбежала в комнату, где под стареньким лоскутным одеялом лежала Дашка. Маленькое окно было завешено, и в комнате стоял зеленоватый полумрак. Остро пах остывающий травяной отвар в кружке на столе. В углу, свернувшись клубком, дремала кошка, у двери стояло пустое ведро. Дашка, казалось, спала, и Маргитка невольно задержала дыхание, стараясь не плакать. Это удавалось плохо, и она, зажав рот ладонью, на цыпочках пошла к кровати. Рассохшиеся половицы предательски заскрипели, Дашка шевельнулась. Маргитка застыла.

Пхэнори… - одними губами позвала она, но Дашка услышала, протянула руку, и Маргитка чуть не разревелась снова, увидев эту прозрачную, страшно похудевшую руку с синими жилками на запястье.

– Маргитка… ты?

– Можно, я подойду?

– Ты заразишься… - начала было Дашка, но Маргитка метнулась к постели, опустилась на колени, схватила тонкую руку.

– Ну, как ты? Как ты, пхэнори?

Дашка не ответила. Маргитка снова начала всхлипывать.

Пхэнори, ты не помирай только… Не надо, ради бога… Это же из-за меня… Из-за меня всё, слышишь? Отец твой не виноват, он не хотел, это я сама сделала, всё - сама! Дашка, если ты помрёшь, я тоже себя жизни решу!

В тот же час на нож брошусь, слышишь? Дашка-а-а-а…

– Маргитка, не надо. Слышишь - не надо, - вдруг отчётливо произнесла Дашка. И рыдания тут же оборвались.

– Не буду, пхэнори… Не буду, миленькая… - с готовностью зашептала Маргитка, суетливо вытирая обоими кулаками распухший нос. Дашка пошарила руками по одеялу, попыталась приподняться, охнула.

– Ты лежи, пожалуйста, тебе нельзя… - пробормотала Маргитка. Дашка повернулась к ней, нашла её руку.

– Маргитка, не надо. Ты только себя погубишь. Отец, он… Ему всё равно никто, кроме матери, не нужен. Я наверное знаю. Ты ему не верь. Не надо. Он тебя в гроб сведёт. Слышишь?

Заголосив, Маргитка прижалась лбом к горячей, сухой руке.

– Не буду, пхэнори! Не буду! Не поверю! Уйду сама - только не помирай!

Сдохну, а уйду, клянусь! С Паровозом в Крым поеду!

Скрипнула дверь. В комнату вошла Настя с тазом воды в руках. Застигнутая врасплох Маргитка вскочила, ощетинилась. Настя посмотрела на неё спокойно, устало. Ставя таз в угол, вполголоса сказала:

– Ступай, девочка. Заразишься ещё.

Маргитка опрометью выбежала из комнаты.



Глава 16 | Дорогой длинною | *****