home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 16

Прятать Маргитку не пришлось: после убийства в ювелирном магазине Паровоз как в воду канул. Кое-кто уже поговаривал, что Сенька "подорвал" из Москвы от греха подальше, но знающие люди уверенно говорили: "На Хитровке хоронится". Взбудораженные убийством полицейские две недели носились по всем закоулкам Москвы в поисках Паровоза, но найти его не сумели. Стало известно, что этим делом лично занялся обер-полицмейстер Москвы и Сенькины дела теперь хуже некуда. На всякий случай Митро с неделю продержал дочь у родни в Марьиной Роще, но Паровоз не давал о себе знать, и Маргитка снова появилась в хоре - к вящей радости поклонников и Гришки. Все "подаренные" Маргитке Паровозом украшения Яшка и Митро на другой же день отнесли в магазин, но принимал их старший приказчик: хозяин, убитый смертью сына, лежал в постели.

Погода в городе испортилась окончательно. Теперь уже было видно, что осень на подходе. Липы и вётлы на Живодёрке совсем вызолотились, клён во дворе Большого дома стоял весь в красном, сухие листья вертелись в сыром воздухе, липли к мокрым тротуарам. Блёклое небо то и дело затягивалось тучами, лил дождь, в лужах посреди улицы свободно плавал утиный выводок.

Цыгане, прыгая по грязи, ругались: "Хоть бы соломы насыпали, черти…" Кто должен был сыпать эту солому - оставалось неизвестным. Городским властям не было никакого дела до запущенной цыганской улочки.

Скуку этих дождливых дней лишь слегка разогнало появление в Большом доме племянницы мадам Данаи. Анютка пришла в длинном чёрном платье со стоячим воротничком, в перчатках и в ботинках на каблуках, с уложенными во "взрослую" причёску волосами. С порога она потребовала Дмитрия Трофимыча. Когда заспанный Митро спустился вниз, Анютка поздоровалась и изложила свою просьбу: она-де мечтает всем сердцем петь в цыганском хоре. Растерявшийся Митро всё-таки сообразил спросить, знает ли об Анюткиных мечтаниях Яков Васильич, которого, как на грех, не было в городе. Анютка с достоинством ответила, что "они меня в хор ангажировали ещё до Пасхи, да у меня времени не имелось". Митро, знающий о голосе девчонки, не сомневался, что так оно и было, но всё же предложил Анютке прослушивание. Та небрежно кивнула, встала посередине залы, подождала, пока с верхнего этажа, из кухни и со двора сбежится весь дом, положила одну руку на рояль, вторую, усталым движением, – на грудь, слегка улыбнулась и чуть заметно, через плечо кивнула взявшему гитару Митро. Начать ей не дал громовой хохот: все цыгане поняли, что девчонка копирует манеру Насти. Сама Настя смеялась громче всех, упав на диван и вытирая слёзы.

– Ну, молодец, девочка! Что ж ты гитаристу киваешь, а что петь будешь – не говоришь? И романсы мои петь будешь?

Охти, самое главное забыла!.. - спохватилась Анютка. - Дмитрий Трофимыч, сделайте милость, "Звенит звонок"…

Цыгане снова покатились со смеху: эту уличную песенку распевали по всей Москве, но петь её в хоре казалось сущим моветоном. Митро, сам едва сдерживающийся, чтобы не расхохотаться, быстро нашёл нужные аккорды, взял вступительный, и Анютка запела:

Звенит звонок на счёт сбираться,

Ланцов задумал убежать…

Уже с первых звуков в зале смолк смех. К концу первого куплета воцарилась полная тишина. А когда Анютка закончила, Настя встала с дивана и, подойдя к Митро, с улыбкой сказала:

– Ну, вот тебе и сопрано на верхи. А то всё бранишься, что цыганки гудят, как трубы.

Митро всё-таки заявил, что последнее слово будет за Яковом Васильевичем, когда тот вернётся, но всему хору было ясно: Анютка принята. Над Гришкой уже шутили в открытую, тот так же откровенно ругался в ответ, посылая насмешников ко всем чертям. Маргитка презрительно улыбалась, но, казалось, происходящее мало её занимает: во всяком случае прилюдно они с Анюткой не скандалили. Сама Анютка помалкивала, учила новые романсы и Гришку не трогала. "Осторожность усыпляет, - решили цыгане. – А только парень успокоится - она его и заглотит. Хитрая девка!" В пятницу с самого утра шёл ливень. Цыгане шатались по дому сонные и злые, не хотелось ничего делать, никуда идти. Не нужно было ехать и в ресторан: у Осетрова в главном зале обвалился кусок штукатурки, и нанятые на Тишинке мастера спешно приводили "заведение" в должный вид.

К вечеру все понемногу сползлись в нижнюю комнату, Илона поставила самовар, но даже выставленные на стол сушки и крендели не подняли цыганам настроения. По окнам стучал дождь, капли бежали по стеклу, шелестели на крыше, нагоняя ещё большую тоску. Маргитка села было за рояль, начала наигрывать польку, но тут же бросила. У молодых цыган на диване шла вялая игра в дурака, но играли лениво, без всякого азарта.

Яшка сидел на полу, трогал гитарные струны, вполголоса напевал "Наглядитесь на меня", посматривал на сидящую возле рояля Дашку. Та, словно чувствуя его взгляд, чуть заметно улыбалась. С подоконника за этой идиллией с недовольством наблюдал Илья. Свадьба дочери должна была состояться через неделю, но до сих пор он не мог смириться с тем, что Дашка уходит из семьи.

Внезапно звуки струн смолкли. Яшка, опустив гитару, прислушался и уверенно сказал:

– Подъехал кто-то.

– Кого в такую погоду принесёт? - удивилась Илона, вставая из-за стола.

Она ушла в сени, долгое время оттуда был слышен лишь приглушённый разговор, а затем Илона вернулась в залу в сопровождении невысокого широкоплечего человека, едва заметно прихрамывающего на левую ногу.

Гостю на вид было около пятидесяти лет. Он был в штатском, но выправка и разворот плеч выдавали бывшего военного. На висках человека серебрилась седина. Цыгане молча, изумлённо смотрели на него. Он так же молча смотрел на них синими, чуть сощуренными глазами.

– Вот, Дмитрий Трофимыч, этот господин тебя спрашивает… - начала было Илона, но Митро не дал ей договорить и, отшвырнув гитару, как мальчишка, со всех ног кинулся к гостю.

Дэвлалэ! Сергей Александрович! Князь! Золотой вы мой! Да откуда вы, откуда?! Каким ветром?! Дэвлалэ, лет-то сколько?!

– Митро! - Пришедший крепко обнялся с цыганом, и по его лицу было видно: он действительно рад. - Ты! Всё такой же, чёртушка, не изменился ничуть!

– И вы! И вы! Вот ей-богу, с первого взгляда вас узнал! Да бог ты мой, как мы все вас вспоминали!

– Недобрым словом, надо полагать? - грустно улыбнулся князь. Дружески похлопал по плечу смутившегося Митро, обвёл глазами цыган. – Здравствуйте, ромалэ.

– Ой, князь Сбежнев! - вдруг завизжала Стешка, вскакивая со стула. И прорвало - со всей комнаты к дивану побежали те, кто семнадцать лет назад встречал в этом доме молодого князя, до смерти влюблённого в Настю Васильеву. Из кухни по-молодому резво примчалась Марья Васильевна и со слезами бросилась целовать Сбежнева. Прилетели сёстры Дмитриевы, их отогнал Ванька Конаков, с которым князь обнялся как с родным, его оттеснила Любка Трофимова, повисшая на шее у Сбежнева, словно девочка.

Молодые цыгане не вмешивались и лишь с удивлением наблюдали за радостной суматохой старших.

– А где Яков Васильич? Где Кузьма? Где Алёнка? - спрашивал князь, переходя из одних объятий в другие, целуя цыганок, хлопая по плечам мужчин.

Ему отвечали наперебой, всем хором. Окружённый толпой цыган, Сбежнев пошёл к дивану. Кинул взгляд на подоконник - и остановился. С лица его мгновенно сошла улыбка.

– Илья?.. Илья Смоляков? Это ты?

– Да, я, ваше благородие, - отозвался Илья, единственный во всей зале не поменявший местоположения. - Будьте здоровы.

– И ты здравствуй. - Сбежнев не отводил глаз. - Так ты… вы… ты снова в Москве?

– Как видите.

– Ты один? - впрямую спросил князь.

Илья опустил глаза, криво усмехнулся.

Зачем же один, ваше благородие? С семьёй.

– Настя?.. Она здесь?

Илья кивнул, не замечая пристального взгляда Митро. Но тут Маргитка, первая из молодых пришедшая в себя, метнулась в кухню и вышла оттуда важная, улыбающаяся, с подносом, на котором высился бокал вина.

– "За дружеской беседою…" - зазвенел её высокий, ломкий голос. Цыгане, спохватившись, подтянули:

Хор наш поёт припев любимый,

Вина полились рекой!

К нам приехал наш любимый

Сергей Александрыч дорогой!

– Пей до дна, пей до дна! - закричали цыганки.

Сбежнев встал; не поморщившись, вытянул до последней капли довольно скверную мадеру и привычным жестом положил на поднос ассигнацию.

– Ни за что не возьму, Сергей Александрович! - решительно сказал Митро, беря с подноса кредитку и возвращая её князю. - Не обижайте меня. Вы у нас – гость самый дорогой.

– Ну, прости, коль обидел, - рассмеялся, сверкнув зубами, Сбежнев, и его лицо сразу помолодело. Он снова сел на диван. Цыгане притащили стулья, подушки и разместились вокруг.

– Что ж вы тогда так исчезли неожиданно? - спрашивал Митро, единственный из всех усевшийся на диван рядом с князем. - Мы вас ждали, искали…

– Да ведь ты и сам всё знаешь, я думаю, - снова улыбнулся Сбежнев. - Если Настя здесь - ты всё знаешь…

– Ваша правда. - Митро покосился на насупленного Илью. - Но нам-то тогда что только в голову не влезло! Вот клянусь, попадись вы мне тогда - до смертного греха бы дело дошло! Убил бы не глядя, плевать, что каторга за такое!

– Вот уж не сомневаюсь, - усмехнулся князь.

Митро нахмурился:

– А вы чего же ждали? Вот-вот свадьба Настькина - а жених прочь из Москвы! Могли бы, между прочим, ко мне на конюшню зайти и по-честному обсказать… Я бы никому не обмолвился, а про вас хоть память бы хорошая осталась.

– Я собирался, - серьёзно сказал Сбежнев. - Но, видишь ли, я дал Насте слово чести, что никому ничего не скажу. Я хотел её счастья… - Через головы цыган он снова взглянул на Илью. Тот отвёл глаза. Сердце прыгало как свихнувшееся.

Настька… Настька… Где она? Побежал уж кто-то за ней наверх, кажется…

Выйдет ли к князю? Выйдет, конечно, проклятая… Отчего не выйти-то? Чего сейчас-то бояться? И она уже не девчонка, и у Сбежнева вся голова белая, и у неё семеро детей, и у него небось немногим меньше, но только…

только… Только что ж так сердце-то болит? И что за нелёгкая этого князя принесла через столько лет? Как нарочно, дух нечистый, выбрал время, когда они с Настькой в Москве. Знал? Наверное… А откуда? Нет, не знал, случайно вышло… Ну, и подстроил ты, господи, угрюмо подумал Илья. Ведь через две недели уезжать за табором собирались… Что ж теперь-то? Что будет-то, боже великий? Настька… Где она? Почему не выходит?

Морэ, не сходи с ума, - раздался тихий голос за спиной.

Илья вздрогнул, обернулся.

– Чего говоришь?

– Говорю - с ума не сходи. - Митро смотрел сердито и встревоженно. – Неужто за столько лет не успокоился? Погляди на себя, всех цыган перепугал.

– Напугаешь вас, чертей… - зло проворчал Илья. - Показалось тебе.

– Может, и показалось. - Митро не отводил насторожённого взгляда. - Только, Христа ради, не надури мне тут опять.

– А не пошёл бы ты, золотой мой!.. - вскинулся было Илья, но в это время в комнате наступила такая звенящая тишина, что он, ещё не обернувшись, спиной, хребтом, всей кожей почувствовал: Настька… И понял, что так и есть, увидев, как неловко, держась рукой за спинку дивана, встал князь Сбежнев.

Настя стояла наверху лестницы, опираясь на перила, и, едва посмотрев на неё, Илья понял, отчего жены так долго не было. Наряжалась, чёртова баба.

Как девчонка-невеста, наряжалась… Откуда только вытащила это атласное платье, эти серьги с бриллиантами, персидскую, невероятных денег стоящую шаль, которую он же, Илья, ей и купил, отдав за эту тряпку весь ярмарочный барыш (весь табор тогда над ними со смеху умирал). Волосы Насти были уложены в высокий валик по последней московской моде, и лишь у виска дрожала вьющаяся непокорная прядка. На груди, спускаясь с шеи до самого пояса, тускло блестела нить жемчуга. Илья наморщил лоб, вспоминая, откуда у Настьки это ожерелье, которого он никогда не видел.

Вспомнить он не успел, потому что Настя медленно, не сводя взгляда с князя, пошла вниз. Лицо её выплыло из полутьмы, и Илья заметил, как страшно, до синевы на щеках, она бледна.

– Сергей Александрович… - тихим, каким-то детским шёпотом выговорила она, протягивая руку. - Сергей Александрович…

Сбежнев вихрем взлетел по ступенькам, несмотря на хромоту. Они обнялись посреди лестницы, и Илья видел тонкие руки Насти, намертво сцепившиеся на шее князя, и её побелевшее лицо с зажмуренными глазами.

Господи, да что ж это?! Он шагнул вперёд, но чья-то рука осторожно и твёрдо удержала его.

– Уймись, - прозвучал сзади спокойный голос Митро, и Илья, шумно вздохнув, отвернулся. Украдкой окинул взглядом цыган, опасаясь увидеть в устремленных на Настю и князя взглядах насмешку, но все глаза были серьёзны, а кое-кто из цыганок даже уже сморкался.

Сбежнев и Настя, держась за руки, спустились вниз. Настя села на диван, Сбежнев - верхом на стул рядом с ней.

Настя, это судьба, - серьёзно сказал он. - Я ведь совсем случайно проезжал мимо, по Большой Грузинской, и вдруг как-то разом накатило, вспомнилось… Дай, думаю, заеду по старой памяти к цыганам, авось за давностию событий Митро меня не зарежет. Вхожу - и сразу же вижу этого таборного дьявола, - князь мельком, с улыбкой взглянул на Илью, - который ничуть не изменился. И тут же сердце стукнуло - значит, и ты здесь! А я, признаться, думал, что на этом свете больше не увидимся.

Настя молча улыбнулась сквозь слёзы. Князь бережно вытер одну из капель, замершую на её щеке. Случайно он коснулся шрама, и пальцы его вздрогнули.

– Что это, Настя?

– А ведь вы первый из господ, Сергей Александрович, меня спросили про это, - всхлипнув, сказала Настя. - Остальные постеснялись. Это? Это моя жизнь таборная.

Илья посмотрел на Сбежнева. И не удивился, когда князь поднял на него потемневшие глаза. Илья ответил прямым злым взглядом, чуть усмехнулся.

В горле что-то холодело, как шипучая вода, а сердце колотилось часто-часто, словно стараясь догнать часы на стене. Он ждал - вот-вот князь спросит, как другие, как все, кто был сейчас здесь: "Это ты сделал?" И что отвечать? И отвечать ли вообще? Или подождать, пока Настька заспорит? Господи, и за что ему это? Ох, жаль, что князь, морды не набьёшь…

Сбежнев, однако, ничего не сказал ему. Лишь спросил у Насти странным, сдавленным голосом:

– Ты… всё же жила в таборе?

– И сейчас живу, Сергей Александрович, - грустно улыбнулась она. - И дети мои все в таборе родились.

– Дети? У тебя дети? - князь удивился так искренне, что стоящие вокруг цыгане негромко рассмеялись. - Бог мой, сколько же?

– Да, слава богу, много. - Настя обернулась, и, повинуясь её взгляду, к дивану один за другим подбежали их мальчишки. Последним подошёл Гришка, ведя за руку Дашку. Сбежнев смотрел на эту команду изумлённым взглядом.

– Бог мой… Шестеро? Нет, семеро… Знаешь, старшие очень похожи на тебя.

– Да, все говорят.

– Красивая девочка… Ей ведь лет шестнадцать, верно? - Сбежнев пристально всмотрелся в неподвижное лицо Дашки. - Но что с ней?

– Я слепая, ваша милость, - ровно ответила Дашка.

– А поёт как, Сергей Александрович, слышали бы вы… - торопливо сказала Настя. - Лучше, чем я в молодые годы пела, право.

– Никогда не поверю, - твёрдо сказал князь.

– А вы послушайте - и поверите сразу. Да вот вина не хотите ли? - Настя встала, сама разлила вино.

– Выпьем, Сергей Александрович, - просто предложила она, беря бокал. – За молодость нашу весёлую выпьем. Девчонкой была - думала, навсегда она…

а сейчас оглянулась - и нет ничего.

– Да ты и не изменилась почти…

– Вот и неправда ваша. Но всё равно спасибо. Илья, что же ты-то?..

Пить ему совершенно не хотелось. Но ещё больше не хотелось выглядеть дураком, и Илья подошёл к дивану. Бокалы, соприкоснувшись гранями, дрогнули звоном. Илья выпил залпом, не почувствовав вкуса вина. Настя чуть пригубила и, поставив бокал на стол, с улыбкой смотрела, как пьёт – медленно, до дна - князь Сбежнев.

– Как вы живёте, Сергей Александрович? - спросила она, беря с дивана гитару и легонько касаясь струн. - Тоже ведь, поди, дети взрослые?

– Знаешь, нет. - Князь допил мадеру, отставил бокал. - Я ведь, по чести сказать…

Он не закончил фразы, но Настя догадалась сама и всплеснула руками, уронив на колени гитару:

– Вы что же - не женились?!

– Не женился, Настя, - виновато сказал Сбежнев. - Понимаешь, сначала было не до того… Дела, имение, управляющие-воры… Потом всё не было нужных средств… А когда они появились, наконец, - оказалось, что время моё ушло. Я не сторонник неравных браков.

– Каких неравных?! Сергей Александрович! Да за вас бы любая, любая пошла! Не глядя побежала бы!

– Девочка моя милая… - рассмеялся князь. - Да ведь бессребрениц в Москве всегда было возмутительно мало. А с твоим отъездом не осталось вовсе.

Настя тоже засмеялась, тихо и весело.

– А помнишь, Настя, тот вечер у Воронина? Ты пела "Соловья", и так неожиданно для нас всех появился старый граф… И тогда Марья Васильевна… Они же так любили друг друга, а вот пришлось же расстаться из-за… из-за пустяка, по сути. Предрассудки, боязнь света, граф и цыганка… Какая же это всё чепуха!

– Вы не поверите, я тот вечер тоже часто вспоминала. - Настя наигрывала на струнах весёлую польку, но смотрела грустно. - Кто же подумать мог, что и мы с вами вот так же сидеть будем, как старый граф и Марья Васильевна, и прежние годы вспоминать? Вы… - Она вдруг опустила гитару, взглянула прямо в лицо Сбежнева. - Вы хоть сейчас-то простили меня, Сергей Александрович?

– Мне не за что было тебя прощать. Напротив, я и тогда, и сейчас дивился твоей смелости. Немногие и светские барышни сумели бы поступить так, как ты… - Князь взглянул на Настю и вдруг улыбнулся. - А это ты сумела сохранить?

– Это? - Настя коснулась пальцами длинной нити жемчуга, свисающей до талии. - Ещё бы мне было не сберечь. Ведь это единственный подарок, который мне от вас остался. Помните, я вам тогда сказала - жемчуг к слезам?

– И что - сбылось? - серьёзно спросил Сбежнев.

Настя не ответила, снова улыбнулась, опустив ресницы. Илья, стоящий рядом, знал: больше ничего не скажет. Отчётливо понимая, что ни Настьке, ни князю он тут не нужен, чувствуя, что надо бы уйти или, на худой конец, отойти к цыганам, он не мог этого сделать.

Так вот откуда у неё эти бусы… Подарок сбежневский сберегла. Столько лет, чёртова баба, берегла, и не потеряла, не подарила, не продала, как всё остальное, как даже то, что он, Илья, дарил ей… Сохранила и нацепила сразу же - вот, мол, любуйся, князюшка милый, как я тебя помню, как любила…

А князюшка и рад стараться. И ежу понятно, что из-за неё, Настьки, он и не женился. И врёт, что случайно мимо проезжал, наверняка рассказали друзья, тот же Толчанинов или Строганов, что Настька в Москве, вот и понёсся, как за святым спасением… Тьфу. Совсем совести у господ не стало, к чужим жёнам лезут в открытую. Что же Сбежнев так смотрит на Настьку? Неужто забыл, что законный муж здесь, рядом, и долго терпеть не станет? И плевать на Митро, и на цыган плевать - если этот князь ещё хоть раз на его жену вот так посмотрит, он…

Настя поудобнее устроила на колене гитару.

– Что же мне спеть вам, Сергей Александрович?

– На твой выбор. Я ведь так давно тебя не слышал… Хотя, впрочем, нет.

Спой, если не в тягость, "Снова слышу".

Аккомпанемент романса был трудным, Илья знал наверняка, что сама Настька его не вспомнит. И точно - через минуту она обернулась к нему, взглядом прося помощи. Всего-то и нужно было подойти и взять на гитаре с десяток аккордов, но Илья отвернулся, медленно отошёл. Стараясь не встречаться взглядом с цыганами, уставился в окно, за которым в темноте сада шуршал дождь. Хмуро подумал: и чего, в самом деле, беситься? Ну, приехал князь, ну, морочит Настьке голову словами всякими… Да ведь она не дура-девчонка, на слова не купится, не побежит за ним, подол задравши.

Так, посидит, молодость вспомнит - всего и дел. Илья потёр кулаком лоб, вздохнул… и резко обернулся, услышав высокую ноту скрипки.

Гришка стоял за спиной матери, и лицо его было совсем взрослым, серьёзным. Глядя куда-то поверх голов цыган, он касался смычком струн, и казалось, будто грустная мелодия сама собой рождается прямо из воздуха.

Вскоре к скрипке присоединились мягкие гитарные переборы, и Илья, вздохнув, понял, что Настька вспомнила-таки аккомпанемент. Короткий аккорд, пауза - и голос:

Снова слышу голос твой, слышу - и бледнею.

Расставался, как с душой, с красотой твоею.

Если б муки эти знал, чуял спозаранку, –

Не любил бы, не ласкал смуглую цыганку.

Краем глаза Илья заметил какое-то движение у двери. Он повернул голову и увидел Маргитку, заглядывающую в комнату из сеней. Поймав взгляд Ильи, она поманила его и тут же скрылась. Какое-то время Илья медлил, затем осмотрелся и, убедившись, что внимание цыган поглощено Настей и князем, не спеша вышел из комнаты.

В сенях было темным-темно.

Чяёри, где ты?

– Здесь, на сундуке.

– Что случилось? Зачем? Народу полон дом. - Илья на ощупь нашёл руку Маргитки, притянул её к себе. - Ты дрожишь вся, что с тобой?

Маргитка вырвала руку. Отрывисто спросила:

– Ну, что, - видал?

– Что? - растерялся он.

– Настьку свою! Крокодилицу свою! И этого гаджа! Видал? Понравилось?!

Вот и попробуй мне теперь голову дурить, как она тебе верной семнадцать лет была. Ни за что не поверю!

– Не верь, коль не хочешь, - мрачно сказал Илья. - Не твоё это дело.

– Ах, не моё?! - взвилась она. - Илья, да ты ослеп, что ли? Ты посмотри на свою Настьку - она же засветилась вся, как князя увидала! Всякий стыд потеряла, прямо на лестнице на шею ему кинулась, а сама старуха давно!

Чяёри

– Ну, давай, давай, дожидайся! - продолжала бушевать Маргитка. - Жди, пока она тебя на всю Москву опозорит! Дэвлалэ, где ж ты свой ум похоронил, морэ?! Да ты подумай, что делать-то будешь, если Настька твоя с князем пойдёт?

– Да ничего не буду делать, - через силу ухмыльнулся Илья. - С тобой в Сибирь уеду.

Он сказал это в шутку и никак не ждал, что Маргитка вдруг всплеснет руками и кинется ему на шею, чуть не задушив:

– Господи, Илья… Милый мой, золотой мой… Ты сам сказал, ты сам, не я…

Илья, надо ехать нам… Пойми, надо ехать, ждать нельзя…

– Ку… куда?

– Ты же сам сказал - в Сибирь! Или в Крым! Или в Бессарабию, в степи табунные! А хочешь - веди меня в свой табор! Илья, едем, прошу тебя, прямо сейчас едем! Никто и не хватится! За Настьку не бойся, она одна не останется, князь подберёт, она ещё счастливой будет, а мы… Илья, не могу я больше так, пора ехать, я же… мне…

"А может, и правда?" - отчаянно подумал Илья, прижимая Маргитку к себе и зарываясь лицом в её волосы. Может, и давно надо было сделать это, а не тянуть мерина за хвост невесть зачем. Нужен он разве Настьке? Нет. Пропадёт она без него? Никогда. Несчастной будет? Да князь не даст… А дети? Дети взрослые давно. Так чего же он, дурак, дожидается? И боится чего?

– Едем, Илья? - плача у него на плече, спросила Маргитка.

– Едем, чяёри! - вырвалось вдруг у него. - Едем… Сейчас, прямо сейчас! Илья, брильянтовый, никак ждать нельзя! Я тебе просто говорить не хотела, а я ведь уже третий месяц как… - Она запнулась.

– Что "третий месяц"? - не понял он.

– Я, Илья…

Внезапно совсем рядом прозвучал отчётливый вздох. Маргитка с тихим "ах" отпрянула от Ильи, закрыла лицо руками. Он отодвинул её. Медленно повернулся. Увидел открытую дверь, полосу света, падающую из зала в сени.

И стоящую в этой полосе Дашку.

Маргитка не выдержала первая. Тихо взвизгнув, она оттолкнула Илью, спрыгнула с сундука и бросилась в темноту. Хлопнули одна за другой несколько дверей, последняя - уже наверху, и опять наступила тишина. Из зала доносились звуки скрипки и гитары, Настин голос. Илья остался стоять где стоял, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляда от лица дочери.

Дашка медленно пошла через сени. Пошарив ладонями по двери, она отворила её, на миг впустив в сени сырость и шум дождя, и вышла на двор.

Дверь за ней захлопнулась.

Илья сам не знал, сколько времени он просидел на сундуке, сгорбившись и уткнувшись лбом в кулаки. Сначала он пытался соображать, что теперь будет и что ему делать, но потом бросил: делать было нечего. "Что ж ты, господи… Зачем же ты Дашку… лучше бы уж Настьку прислал…" Господи, как всегда, не ответил. Глядя в темноту и слушая звуки весёлого вальса, доносившиеся теперь из залы, Илья подумал о том, что Дашка никому ничего не скажет. Даже словом не обмолвится - уж ему ли не знать своей дочери? Тем более что и не видела, слава богу, ничего, только слышала… Хотя ведь и этого хватит! Жить-то теперь как? Через неделю её замуж выдавать, за руку выводить к жениху… Как? После такого-то? Господи, сукин ты сын, да почему же Дашка? Почему она? Что ему делать теперь?

Внезапно Илья вспомнил о том, что дочь ушла туда, на тёмную улицу, и бродит под ледяным дождём уже невесть сколько времени. С минуту он собирался с духом. Затем вздохнул, поднялся и, провожаемый вальсом из залы, вышел за порог.

Дашка не ушла далеко. Илья увидел её стоящую в круге тусклого света под единственным на всю Живодёрку фонарём. Илья подошёл, ступая по лужам, остановился рядом. Дашка, казалось, не услышала его шагов. Глаза её смотрели в темноту, губы что-то шептали. По лицу, по слипшимся волосам, по облепившей плечи шали стекала вода. Илья осторожно коснулся её плеча.

– Пойдём домой, Дашка. Пожалуйста, пойдём.

Дашка не ответила, не обернулась. Лицо её болезненно сморщилось, когда Илья взял её на руки. Прижав дочь к себе, он почувствовал, что и шаль, и платье её мокры насквозь, а сама Дашка дрожит с головы до ног. Илья молча, торопливо понёс её к дому.



Глава 15 | Дорогой длинною | Глава 17