home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

– Эй, стой! Говорят тебе, останови!

Извозчик, выругавшись, натянул поводья, и бурая клячонка с вытертой на боках шерстью, фыркнув, остановилась посреди Воздвиженки.

– Чего "стой", барыня? Уговор был - к "Яру"…

– Передумала. - Данка на всякий случай ещё раз встряхнула мелочь на ладони, но полтинника не было, хоть убей. Не было! А утром был! Куда, проклятый, делся? Вот и съездила, дура, к "Яру". Вот и посмотрела - там Казимир или нет. А может, и слава богу. Всё плакать меньше…

– Вот, получи.

– Э-э… - Извозчик сморщился, как от зубной боли, глядя на Данкины копейки. - Добавить бы надо, барыня! С самой Крестовской конягу мучу…

– Бога побойся! - вскипела Данка, выпрыгивая из пролётки. - И так моталкружил по всей Москве, как лешак! Давай, проваливай, изумрудный, не то гляну на лошадей - к воскресенью подохнут!

Извозчик оторопело взглянул в сердитое смуглое лицо "барыни" с острым подбородком и раскосыми "ведьмиными" глазами. Почесал затылок под картузом.

– Вот те на - цыганка! А с виду - благородная…

Но этих слов Данка уже не услышала, споро идя вниз по Воздвиженке.

Было уже поздно, с темнеющего неба накрапывал дождь, из керосиновой лавки со скособочившейся вывеской "Карасин Петра Луканова и лампы чистим" доносилась чья-то пьяная брань. Когда Данка проходила мимо, дверь лавки распахнулась, и прямо под ноги цыганки тенью метнулась кошка. Данка не остановилась, зло сплюнув на ходу:

– Тьфу, нечистая… Без тебя всё кверху дном!

На углу она увидела Кузьму, тоскливо подумала: ещё и этого не хватало…

Тот сидел на сыром тротуаре, надвинув на самые глаза потрёпанный картуз, сипло напевал "Чёрные очи", и по этому пению Данка убедилась, что он опять пьян. Она прошла мимо, стараясь не убыстрять шаг. Кузьма не поднял глаз, но запел ещё громче, из "Карасина Петра Луканова" выглянули ухмыляющиеся рожи, а от угла Воздвиженки решительным шагом двинулся околоточный.

Данка вздохнула, развернулась, пошла навстречу служителю закона.

– Ваше благородие, не трогай, а? Он - смирный, не буянит, беспорядков никаких не сделает. Возьми вот, пожалуй…

– Спасибо на вашей милости, - прогудел околоточный, пряча монету, а Данка с досадой подумала, что незачем было так разоряться. Гривенник туда, гривенник сюда - и Мишенька без ботинок останется, а Наташенька - без пальто.

Она не видела, заметил ли Кузьма её действия, и не стала оглядываться.

Входя в калитку, Данка привычно подняла глаза на дом. Вот уже около месяца, приходя домой, она видела лишь огонёк в детской да горящую лампу в кухне, у прислуги. Но сердце вдруг подпрыгнуло и заколотилось, как зажатый в кулаке птенец: в зале горел яркий свет, и на фоне окна чётко вырисовывался мужской силуэт.

– Казимир, дэвлалэ… - пробормотала она. И кинулась к дому, не разбирая дороги. Чёрная мантилья упала с её плеч в лужу у калитки, но Данка не вернулась за ней.

В сенях её встретила горничная со свечой.

– Маша, Казимир Збигневич пришёл? - задыхаясь, спросила Данка.

– Как же, пришли-с. Дожидаются. Где это вы мантилью утратили?

Не отвечая, Данка взяла у неё свечу, поднесла к своему лицу:

– Маша, я… я… Как я?

– Уставшие малость. - молоденькая горничная добросовестно вгляделась в лицо барыни. - А так оченно даже завлекательно. Волосы приберите наверх, растрепали, по лужам скакавши…

В словах горничной явно слышалось осуждение, но Данка лишь слабо улыбнулась.

– Нет… Казимир любит так. - Она даже вытащила из волос уцелевшие шпильки, и тяжёлая масса вьющихся волос упала ей на спину и плечи. На ходу встряхивая их, Данка пошла к светящейся двери в залу. Горничная вздохнула ей вслед, вернулась на кухню.

Навроцкий ждал, сидя на диване у окна, стряхивал пепел с папиросы в цветочный горшок. Данка не любила табачного дыма в комнатах, но ничего не стала говорить. Войдя, она остановилась в дверях в эффектной позе танцовщицы, опустив руки на бёдра. Навроцкий обернулся, кивнул с улыбкой, но вставать не стал. Свет лампы падал на его лицо, Данка сразу увидела, что Казимир чем-то озабочен, и ей тут же расхотелось с визгом прыгать ему на шею.

– Здравствуй… - Она даже постаралась скрыть дрожавшую в голосе радость. - Здравствуй, пан мой прекрасный. Изволил пожаловать наконец? Где был-пропадал? Месяц не являлся!

– Дела… - Он снова затянулся папиросой. - Ну… Как ты? Как дети?

– Слава богу, всё хорошо, - торопливо сказала Данка. - Мишенька опять свою лошадку сломал… уже третью. Такой непослушный! И ещё просит, чтобы его на настоящую скорее посадили. Самый настоящий цыган будет! – Она осеклась, испугавшись, что Казимир обидится, услышав, как его сына называют цыганом. Но тот рассеянно молчал, и Данка вдруг поняла, что он её не слушает. Тут же она заметила, что Навроцкий не снял уличных туфель и костюма. На паркет с его обуви уже натекла изрядная лужа.


Отчего ты не переодеваешься? Сейчас ужинать будем.

– О, нет… нет, - поморщившись, отказался он. - Я, видишь ли, ненадолго, должен идти.

– Идти? - растерянно переспросила Данка, опускаясь на ручку кресла. – Но… как же? Так поздно, ночь на дворе…

Навроцкий встал, подошёл к ней. Испуганно глядя в его глаза, Данка мельком отметила, что от него пахнет какими-то незнакомыми духами и вином.

Лицо Казимира, как обычно, было неподвижным, лишь папироса подрагивала в углу губ.

– Пожалуйста… - попросила она, указывая на папиросу.

– О, прости. - Навроцкий загасил дымящуюся трубочку в цветочном горшке, слегка присвистнул сквозь зубы и несколько раз качнулся на каблуках. – Видишь ли, радость моя… Я думаю, ты не откажешься меня выручить? Мне нужны деньги.

– Деньги? - изумлённо спросила Данка, непроизвольно теребя в пальцах платочек. - Но… Но…

– Совсем немного, бог свидетель. Завтра же я верну.

– Но, Казимир… Откуда? Мне нечем детей кормить…

– Ну, моя дорогая… - Он снова засвистел, положил ладонь ей на волосы, и Данка застыла, разом забыв обо всём и чувствуя лишь знакомое тепло этой руки. По спине побежали мурашки.

– Мой бог, как ты хороша… Несравненно хороша. Мой бог, как я люблю эти кудри и цыганские глаза… "Она, как полдень, хороша, она загадочней полночи, у ней не плакавшие очи и не страдавшая душа…"

– Если бы не плакавшие… - Данка, с трудом приходя в себя, высвободилась из-под его руки. - У меня нет денег, Казимир. Побей меня бог, нету. Последний гривенник извозчику отдала.

– Ну, милая… - Навроцкий почти насильно развернул Данку к себе, взял в ладони её лицо, и она задохнулась от его поцелуя. Чувствуя, как горячеют от подступивших слёз глаза, едва сумела попросить:

– Останься сегодня… Прошу - останься. Я так ждала…

– Завтра, душа моя. Клянусь - завтра. - Он поцеловал её в лоб, слегка отстранил. - Прошу тебя, поищи денег. Я не стал бы тебя беспокоить, если бы мне не было нужно…

– А мне, думаешь, не нужно? - враждебно спросила Данка, отбрасывая его руки. Глаза её сузились. - Я правду говорю - мне детей кормить нечем. Твоих, между прочим, детей! Ты забыл, что дом заложен?

– Ну, это пустяки…

– Пустяки?!! - взорвалась Данка. И вдруг почувствовала, что ни кричать, ни спорить, ни доказывать что-то у неё нет сил. Что толку, устало подумала она, что толку? Не глядя на Навроцкого, она расстегнула бриллиантовый браслет на запястье, протянула ему мерцающую змейку.


На… Хватит?

– Более чем! Ты - прелесть! - Казимир поймал её руку, поцеловал выше запястья. - Ну, что же, увидимся завтра.

– Да, - чуть слышно отозвалась Данка, зная, что это неправда. Что завтра он не придёт. Не придёт и послезавтра. И, конечно, не вернёт денег. Надо что-то делать… Да. Вот только что?

Навроцкий ушёл. Прибежавшая горничная затёрла лужу на полу, выбрала папиросный пепел из цветочного горшка, долго ворчала насчёт того, что она, конечно, дура неграмотная и барыня её может не слушать, только что же это за дело брильянтами понапрасну разбрасываться, когда в доме шаром покати, одни бумажки из ломбарда по всем углам… Но скорчившаяся в углу дивана Данка не отвечала ей, и в конце концов горничная, вздыхая, ушла. Когда за ней закрылась дверь, Данка встала, пошла к окну. В тёмном стекле смутно отразилось её лицо в ореоле распущенных волос. Под сердцем толкалась знакомая тупая боль. Последнее время она стала подступать всё чаще.

Ночью Данка проснулась в холодном поту. Сон, почти всегда приходивший, когда она спала одна в постели, снова привиделся ей. Глядя в стену, на которой отпечаталась серая лунная полоса, Данка пыталась прийти в себя.

Руки, сжимающие одеяло, дрожали. В глазах ещё стояла пустая тёмная дорога, шевелящийся туман в двух шагах. И себя саму, пятнадцатилетнюю, в изодранной одежде, избитую и замёрзшую, бредущую сквозь космы этого тумана, Данка видела так явно, словно всё это было вчера, а не семнадцать лет назад. Будь проклят тот день, будь проклята та свадьба, после которой она осталась одна на всём свете. Среди чужих людей, которые никогда ничего не поймут. Данка встала, ощупью нашла на спинке кровати шаль.

Закутавшись в неё и стараясь унять дрожь в руках, подошла к тёмному окну. Там было темно хоть глаз выколи, но ей снова и снова чудились цветные огоньки, которые она видела в ту ночь из тройки, уносившей её с Казимиром неведомо куда. Он появился в "Яре" холодным зимним вечером, и Данка сразу же узнала его, хотя они не виделись почти десять лет. И, не закончив романса, вышла к нему из хора. И он поймал её в соболью шубу, и вынес на руках из ресторана, и усадил в тройку, и хоть бы слово они сказали тогда друг другу… Ни слова. Только дробь лошадиных копыт по мёрзлой земле, холодная медвежья шерсть полости, иней на воротнике, блеск перстней, тёплые губы Казимира и эти цветные огоньки вдали… За то, чтобы возвратить ту ночь, Данка отдала бы полжизни, но кому было знать, как не ей, - ничего на свете не возвращается и не повторяется.

Данка отошла от окна. С ужасом посмотрела на пустую, развороченную кровать, понимая, что стоит ей закрыть глаза - и сон вернётся снова. Вздохнув, решительно шагнула к столику, зажгла свечу и пошла из комнаты.

В детской мигал оплывший огарок. В углу дремала нянька. Опасливо косясь на неё и загораживая ладонью пламя своей свечи, Данка прокралась к кроваткам.

Пятилетний Миша сбросил с себя во сне одеяло, свесил вниз руку. Из уголка его рта тянулась ниточка слюны. Данка вытерла её, нагнулась за упавшим на пол одеяльцем, но едва она начала укрывать сына, Мишенька проснулся и сел в кроватке. Потёр глазки, сонно улыбнулся:

– Ма-а-ама…

– Ч-ш-ш… - Данка прижала палец к губам и поманила сына пальцем. Тот согласно закивал, спустил босые ножки на пол, схватил мать за руку. В это время заворочалось одеяльце на соседней кроватке, послышалось хныканье.

Данка на цыпочках подошла к дочке, взяла её вместе с одеялом и подушкой на руки и быстро, тихо пошла вон из детской. Мишенька, стараясь не шлёпать ногами по полу, побежал за ней.

У себя в комнате Данка устроила снова уснувшую Наташу в углу своей кровати, легла рядом, и тут же под руку ей юркнул сын.

– Как в таборе? - счастливо спросил он, прижимаясь тёплой со сна щекой к ладони матери.

– Да, маленький, - Данка старалась, чтобы голос её не дрожал, - как в таборе.

На одну перину ляжём, другой укроемся - и никакой мороз нам не страшен.

– А когда мы поедем в табор?

– Вот подрастёшь - и поедем. Будешь цыган, будешь большой кофарь, лошадей продавать будешь…

– Я не буду продава-ать… - Мишенька уже засыпал. - Мне жалко продавать.

Только покупать…

– Конечно, сладкий. Конечно, золотенький. Закрывай глазки.

Через несколько минут мать и дети спали. Лунное пятно переползло со стены на пол, свеча погасла. Встревоженная нянька заглянула в комнату, увидела три бугорка на кровати, сердито буркнула:

– Тьфу, цыганская душа… Опять дитёв к себе затащила. Ничем не переталдычишь! - она перекрестила двери спальни и, шаркая ногами, поплелась досыпать.



***** | Дорогой длинною | Глава 7