home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4

В июне на Москву неожиданно свалилась жара - да такая, что дивились даже старожилы. Едва распустившиеся липы и клёны на бульварах пожухли, роскошная сирень в купеческих садах торчала засохшими коричневыми вениками, лужи исчезли без следа, и улицы покрылись серой пылью, в которой, свесив на сторону языки, валялись одуревшие собаки. Город словно вымер: те, кто побогаче, уехали на дачи, беднота сидела по домам, обезлюдела даже Конная площадь. Только Сухаревский рынок продолжал жизнерадостно орать под жгучим июньским солнцем.

– Дядя, продаёшь порты?

– Продаю.

– Скольки?

– Два.

– Отдавай за полтинник!

– Сгинь, нечисть!

– Нет, люди добрые, слыхали вы - два рубля! Да они и одного не стоят! Ты, борода, сам взгляни, что продаёшь, - штаны или решето?!

– Два.

– Да что ж это такое, святы господи? Ты в своём уме, борода? За эту рванину с собачьей свадьбы - два рубля? На Хитровке такую же рухлядь за гривенник купить можно, ещё и уговаривать будут!

– Вот там, цыганская морда, и покупай.

– Ах, так?! Ну, борода, сам себе несчастья ищешь! Вот скажи, откель мне знать, где ты эти штаны взял? Может, ты их вовсе украл, а?

– Что ты! Что ты! Бога побойся, цыган, вот те крест святой…

– Украл, украл - по роже вижу! Меня не проведёшь, небось! Надо бы околоточного свистнуть, Илюха, а?

– Да што ты, цыган! Сдурел али как? Свои собственные порты, ей-же богу!

На пропой души продаю!

– Врёшь, хапаные штаны! Отдавай за полтину, не то будочника приведу!

– Кузьма! Да угомонись ты! - Илья еле оторвал друга от перепуганного мужичка с перелицованными штанами. - Далось тебе это рваньё, на что оно тебе?

– Да что ж ты в мою коммерцию лезешь?! - взвился Кузьма, с сожалением провожая глазами убегающего сквозь толпу мужика. - Ещё бы минуту - и он бы за полтину отдал! Вот где я теперь второго такого лаптя искать стану, а?

За семнадцать лет на Сухаревке почти ничего не изменилось - всё так же под стенами старой башни сидели торговцы всевозможным хламом, бабы с квасом, бульонкой и пирогами, бродячие брадобреи, сапожники и портные.

Полуголые мальчишки-нищие носились в толпе, выпрашивая милостыню, воры-карманники виртуозно делали свою работу, и над всем этим висело жёлтое облако летней пыли.

Илье вовсе не хотелось тащиться по жаре на Сухаревку. Но Митро, у которого сегодня были какие-то дела на ипподроме, попросил его не спускать глаз с Кузьмы: "Не сегодня-завтра запьёт, я уж вижу!" Митро был прав: едва проснувшись, Кузьма начал искать, у кого бы занять денег. Но цыгане, которым Митро под страхом убийства запретил одалживать "этому голоштаннику", все как один отвечали: "Самому бы кто дал, морэ". В конце концов Кузьма вывернулся из дома со свёрнутой рубахой под мышкой, и Илья едва успел выбежать за ним:

– Ты куда?

– На Сухаревку.

– Зачем?

Кузьма посмотрел на него в упор. Спокойно сказал:

– Денег нет, а выпить хочется.

Эта откровенность обезоружила Илью, и он, мысленно уже представляя себе лицо Митро, сумел только проворчать:

– И я с тобой, что ли…

Кузьма не возражал. Едва оказавшись у стен Сухаревой башни, он развил бешеную деятельность, привязавшись со своей рубахой к длинному сгорбленному мастеровому с испитым лицом:

– Эй, золотая рота, бери рубашку за три гривны! Что рыло воротишь? Не на клею продаю, новая почти, с Троицы и семи дней не проносил, вот только по вороту малость вылезло, так баба твоя вмиг залатает… А вот выражаться будьте осторожны, я и сам пошлю куда пожелаете! Берёшь али нет, висельник? Очень даже твоей личности соответствует, тебе так и дома скажут! Бери, дело говорю, дешевле на всей Сухаревке не сыщешь!

Через четверть часа отчаянного торга Кузьма получил от вконец ошалевшего мастерового тридцать копеек, в мгновение ока купил в другом конце развала у старьёвщика-татарина потерявшую всякий вид чуйку, через полчаса продал её у башни рябой тётке за полтинник и, потряхивая "наваренной" мелочью в кулаке, устремился к злополучному мужичонке со штанами. Но тут уже Илья пришёл в себя и насильно увёл его от места "коммерции".

Мимо прошла баба с лотком пирогов на голове. Кузьма на ходу подцепил один, сунул в рот. Провожая глазами уплывающий лоток, задумчиво сказал:

– Слушай, Илюха, отвязался б ты от меня. Думаешь, если выпить захочу, так ты меня удержишь? Мне ведь не пятнадцать лет, и ты мне не хозяин.

– А Митро?


Митро… - Кузьма опустил голову. Чуть погодя нехотя выговорил: - А что Митро? Думаешь, ему охота возиться? Это он для виду орёт, а так уже давно на меня рукой махнул.

– Не скажи. Ежели б махнул - в хоре бы не держал.

Кузьма пробурчал что-то. Минуту спустя смущённо сказал:

– Слышь, Илюха… Пусти меня, а? Мне до ночи денег позарез достать надо, так ты уж не препятствуй. А Трофимычу скажешь, что с ночи меня не видел.

Знаешь ведь, всё равно убегу.

В последнем Илья уже не сомневался. Тяжело вздохнув, он махнул рукой, и Кузьма, блеснув напоследок виноватой улыбкой, исчез в толпе. Вскоре до Ильи доносился лишь его голос:

– Два с гривной за вот это непотребство?! Бога побойся! Сам ты, Стёпка, жмот! Пузо отрастил, а совести нету! Да твой пинжак и рубля не стоит! И потом, не его ли Толоконниковых дворник второй день с полицией ищет? И к нему ещё сундук с салопами? Хоть бы перелицевали, мазурики липовые, право слово! Осторожнее, смотри… Пятьдесят копеек даю, последнее слово. По рукам?

Ответа "липового мазурика" Илья уже не слышал, свернув в сторону от Сухаревой башни. Настроение было препаршивейшим. Мало того, что оказался никуда не годной нянькой, так ещё и торчи здесь теперь на жаре без всякого дела и думай, как оправдываться вечером перед Митро. Чёрт знает что… Лучше бы на Конную пошёл.

Прошло уже больше месяца с того дня, как он с семьёй приехал в Москву, и с каждым днём Илья всё больше и больше убеждался: не нужно было этого делать. Самому ему, конечно, было всё равно, где орать на Конном рынке, но вот Настька… Настьку словно подменили. Жена, казалось, сбросила полтора десятка лет, снова превратившись в девчонку-певунью. Каждый вечер она ездила с хором в ресторан, возвращалась вместе со всеми под утро, и Илью до белого каления доводили её сияющие глаза и не сходящая с губ улыбка.

Сам он выезжал с хором не так уж часто: не было ни нужды, ни охоты. В Москве, впрочем, многие помнили знаменитого тенора Илью Смолякова, и несколько раз Митро просил: "Смоляко, поехали, с утра сегодня от купца Рукавишникова мальчишка прибегал, вечером желают тебя слушать". В таких случаях Илья не отказывался, ехал вместе со всеми, пел, получал деньги, – а наутро с облегчением шёл на Конную площадь. И никак не мог понять, почему его так злит Настькино радостное лицо, её пение по утрам, улыбка, с которой она принимала в нижней зале прежних поклонников, её занятия с Дашкой, которая теперь всё чаще выезжала с цыганами. Чему, спрашивается, было злиться? Что жена успокоилась наконец, что ходит весёлая, что слепая дочь при деле и при деньгах? "Совсем сдурел, морэ… - уговаривал Илья сам себя. - Она на тебя семнадцать лет жизни положила, ни дня счастливой не была, только-только вздохнула свободно, а ты бесишься. Уймись, своим делом занимайся. Старый уже, а ума всё нету…" Уговоры эти помогали ненадолго. Настя, знавшая мужа как свои пять пальцев, уже посматривала тревожно, но вопросов не задавала. И даже это выводило его из себя: "Нарочно не спрашивает… Боится, что велю собираться и съезжать из Москвы. Дура! Ещё и детей за собой тащит!" Особенно раздражало то, что Гришка, старший сын, которому Илья рассчитывал передать своё умение и опыт в лошадиных делах, теперь и вовсе думать забыл о кровном цыганском ремесле и с утра до ночи пиликал на скрипке. В хоре без него уже не могли обойтись, и Илье даже не хотелось спрашивать: идёт ли сын сегодня с ним на Конную или нет. Знал: можно и не спрашивать, дать подзатыльник, погнать с собой… но что в этом толку? Всё равно мальчишка будет смотреть поверх лошадиных голов куда-то в небо и думать о своей скрипке да о романсах. Родил на свою голову… Не цыган, а свистулька купеческая, тьфу! Одно хорошо - Дашка довольна. Ездит с хором, поёт и даже улыбаться начала. Пусть. Хоть какое-то счастье у девочки должно быть. В глубине души Илья знал: только ради одного этого он не уедет из Москвы.

Неожиданно в течение его невесёлых мыслей ворвался знакомый насмешливый голос:

– Так что ты, изумрудный, к нам не приезжай больше. Честно говорю – незачем.

Голос послышался так близко, что Илья вздрогнул и повернулся. В трёх шагах от него, на ступеньках магазина "Мануфактура Фёдора Зайчихина", стояла Маргитка. Она была в простом ситцевом платье, шляпу держала в руке, и две толстые иссиня-чёрные косы свободно лежали на спине. Мельком удивившись, до чего же Митро распустил дочь - одна, на Сухаревке, среди бог знает какого жулья! - Илья поискал глазами того, с кем она разговаривала.

Искать долго не пришлось: высокий парень стоял перед Маргиткой, опираясь одной рукой о стену магазина. Он был выше девчонки на две головы, на широких плечах, казалось, вот-вот затрещит новая красная рубаха. Картуз парня был лихо сбит на затылок, и из-под него на загорелый лоб выбивался чёрный кудрявый чуб. "Цыган, что ли?" - заинтересовался Илья, подходя ближе.

Физиономия парня вполне смахивала на цыганскую: густые брови, наглейшие чёрные глаза, белые зубы. Да куда же Митро глядит! - снова поразился Илья.

Как гриб у него, что ли, девка растёт?

Как раз в это время Маргитка шагнула было со ступенек, но парень вытянул руку, останавливая её. Протяжно, сквозь зубы сказал:

– А ты меня не учи. Сеня Паровоз - сам себе царь и бог. Пожалаю - приду.

– Ну, приходи, коль соображенья нет, - зло сказала Маргитка. Илья видел, как побледнело её лицо и как сдвинулись к переносью брови. - Да только я к тебе не выйду.

– Отец велит - и выйдешь.

Маргитка вспыхнула было, но тут же справившись с собой, издевательски усмехнулась.


Оно, конечно, верно… Отец велит - выйду. Вот через отца теперь со мной и разговаривай! - Она отбросила задерживающую её руку и сбежала со ступенек.

– А ну стой! - рявкнул парень.

Илья почувствовал, что пора вмешаться. Быстро подойдя к магазину, он взял стоящую к нему спиной Маргитку за руку. Та вздрогнула, дёрнулась было в сторону, но, обернувшись, растерянно улыбнулась:

– Илья? Что ты здесь делаешь?

– Совсем стыд потеряла? - спросил по-цыгански Илья. Не дожидаясь ответа, хмуро посмотрел на парня: - Оставьте девочку, господин хороший, душой прошу.

– Это ещё кто? - удивился тот. Чёрные глаза его сузились. С некоторым беспокойством Илья подумал: вот только драки ему и не хватало.

– Дядька это мой, дурак, - выручила Маргитка. - За мной пришёл. Всё, Сеня, дорогой, прощай навек. Гуляй, соколик, с ветерком да без пыли! С богом, до свидания!

Она молола чепуху с улыбкой, но Сеньке явно было не до смеха, а Илье – тем более. "Что же такое получается? Он ей кто? Неужели…" Сеньке, наконец, надоели издевательства девчонки. Процедив сквозь зубы: "Попомнишь ещё, зараза…" - он легко сбежал со ступенек и исчез в толпе.

В ту же минуту Маргитка тряхнула рукой, освобождая запястье.

– Пусти, Илья. Чего вцепился?

– Не боишься? - спросил он.

– Чего это?

– Что отцу расскажу.

С минуту Маргитка молчала, закусив губу. Затем недобро усмехнулась:

– Не боюсь. Трепи языком, раз баба, а не цыган.

– Дура! - Илья едва удержался, чтобы не залепить нахалке оплеуху. - Кто он тебе? Ты с ним была, что ли?

– Тебе какое дело? Сватать собрался?

– Ах ты!.. - Не выдержав, Илья замахнулся.

Но Маргитка ловко увернулась, вскочила на ступеньки. Без улыбки, враждебно сказала:

– Тронешь - загрызу.

Её широкие ноздри, раздувшись, задрожали, зубы оскалились, и Илья невольно отшатнулся. Справиться-то он с ней, конечно, сумеет, но без глаза его эта ведьма вполне может оставить. А стоит ли она того, холера?

– Отец знает?

– Нет. - Маргитка, остывая, исподлобья взглянула на него. - Зачем ему знать?

– А как ты замуж собираешься?

– Никак. Очень надо! - Маргитка в упор посмотрела на Илью и вдруг залилась смехом. - Господи, морэ, а ты-то что беспокоишься? Смотрите вы, он волнуется, как я замуж пойду! Да что там, замужем, хорошего? Сосунков сопливых плодить? Мужнину рожу пьяную наблюдать? Из-под кулака у него не вылазить? А меня трогать нельзя, если меня кто зацепит - убить могу! Я - бешеная!

Илья озадаченно молчал. В который раз его ставило в тупик поведение Маргитки, которая, казалось, и в грош его не ставила, хотя он этой пигалице точно в отцы годился. Дать бы ей пару затрещин, в самом деле, чтобы хоть уважение имела… Но как же Митро её так из узды выпустил?

Маргитка, казалось, угадала его мысли. Перестав смеяться, серьёзно сказала:

– Не думай, отцу всё равно. Я же ему не родная. Какая разница, с кем падчерица пойдёт?

– Ерунду говоришь, девочка.

– Не ерунду, а правду. Думаешь, чего он меня замуж не гонит? Позориться не хочет, знает, что я… ну, в невесты уже не гожусь. И с Сенькой Паровозом у меня когда ещё всё было… - Зелёные глазищи придвинулись совсем близко, и Илья невольно отстранился.

– Ты… зачем мне это говоришь, чяёри?

– Затем, что спрашиваешь, - пожала плечами Маргитка.

Илья давно отпустил её руку, но она пошла рядом с ним сама. Солнце светило им в спину. Почему-то Илье было неловко смотреть на девчонку, и он разглядывал её тень, бегущую впереди.

– А если б не я спросил, а другой кто? - наконец поинтересовался он. – Тоже б всё рассказала?

– На других мне плевать. - Маргитка вертела в руках шляпу. - Проводишь меня домой?

– Сама не доберёшься, что ли?

– Ну, Илья… Совсем ты ничего не понимаешь? Разве должна красивая цыганка одна домой идти? Я ведь красивая, Илья? Красивая? Как моя мама?

Посмотри на меня!

Маргитка ускорила шаг, зашла впереди него, резко повернулась. Теперь солнце било ей в лицо. В насмешливое смуглое лицо с сощуренными зелёными глазами, с неласковой улыбкой. Смеясь, Маргитка просунула между зубами розовый, острый кончик языка, и это окончательно вывело Илью из себя.

– Мать твоя сроду такой шлюхой не была! - резко сказал он и, не оборачиваясь, быстро пошёл вниз по Панкратьевскому переулку.

Маргитка смотрела ему вслед, закусив губы. В уголках её глаз дрожали слёзы.


***** | Дорогой длинною | *****