home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

Пролетел месяц. Осень подошла к середине, вётлы на Живодёрке давно обнажились, небо было затянуто свинцовыми тучами, то и дело сыпавшими на землю дожди. Впрочем, это не мешало Илье Смоляко с утра до ночи пропадать на Конной площади. Ему везло - торговля и мена шли неплохо,

дневным наваром можно было, не стыдясь, хвастаться перед хоровыми.

В конце концов Илья вынужден был признать, что и в городе жить можно.

В то время в Москве было много цыган. Те, кто не работал в хорах – барышники, - жили возле Конной площади, у Серпуховской и Покровской застав. Целые переулки были забиты смуглыми крикливыми обитателями, дворы пестрели юбками и платками цыганок, по разбитым мостовым носились черноглазые дети. Хоровые же старались выбирать дома ближе к своим местам заработка. Многие из них селились в Петровском парке, возле знаменитых на всю Москву ресторанов "Яр" и "Стрельна". Там снимали дома Поляковы, Лебедевы, Панины, Соколовы - элита московских цыган. Многие жили в Грузинах, вокруг трактира "Молдавия". Десятки семей населяли Рогожскую заставу, Марьину Рощу и Разгуляй.

В хоре Якова Васильева было тогда около тридцати цыган. Примадоннами считались Настя и Зина Хрустальная - двадцатипятилетняя цыганка с бледным надменным лицом. Зина славилась своими романсами и имела бешеный успех у "чистой" публики. У неё был собственный дом в Живодёрском переулке, куда цыгане заходили редко: все знали, что примадонна пятый год живёт невенчанной с графом Иваном Ворониным и тот пропадает у неё целыми днями.

Граф Воронин был московской легендой. Выходец из богатого и древнего московского рода, любимец света, смуглолицый красавец с жёсткими серыми глазами был одинаково вхож и в цыганский дом в Грузинах, и в гостиную генерал-губернатора Москвы князя Долгорукова. Его видели в светских салонах и публичных домах, на скачках и благотворительных балах в пользу инвалидов последней военной кампании, в Дворянском собрании и на каруселях в Петровском парке. Ходили слухи, что Воронин разоряется. Но граф разбивал эти домыслы в пыль своими кутежами у цыган и карточной игрой, счёт в которой порой шёл на десятки тысяч. Цыгане с Живодёрки звали Воронина "Пиковый валет" - за то, что однажды он на спор не глядя выстрелил с пятнадцати шагов в карту - в пикового валета, пробив точно середину чёрного сердечка. Зина Хрустальная называла графа своим проклятием и была от него без ума. Воронин, кажется, тоже любил её, но на шутливые вопросы цыган о том, когда же свадьба, Зина отмалчивалась.

Кроме Зины Хрустальной, собственный дом был и у семьи Конаковых – удачливых барышников, для которых работа в хоре была больше развлечением, чем заработком. Мать Конаковых, цыганка невероятных размеров с лицом разбойничьего атамана и с весёлым нравом, пела вместе с сыновьями.

Цыгане называли её "Царь-пушка". Глафира Андреевна обладала редкой густоты басом, и Яков Васильев перед каждым выступлением упрашивал её:

"Глашка, Христа ради, не труби на весь ресторан! Через тебя никого не слышно!". "Не буду, Яшенька, не буду!" - умильно соглашалась Глафира Андреевна. Но цыгане знали: стоит завести "Гребешки" - и посередине песни все голоса покроет её мощное, рокочущее "Да ты восчу-у-у-уствуй!..", от которого дрожали стёкла в окнах и крестились пьяные купцы. Цыгане прятали усмешки, Яков Васильевич шёпотом ругался, а довольная "Царь-пушка" исподтишка показывала ему свой внушительный кукиш: мол, выкуси-ка, морэ! Чтоб все пели, а я молчала - не дождёшься!

Среди мужских голосов славились басы Митро и Петьки Конакова, а также голос дяди Васи, одного из лучших теноров хора. Послушать, как Васька с Живодёрки поёт "Картошку" и "Тараканов", съезжалась вся московская знать, сам граф Воронин дарил ему по червонцу за каждую песню и уверял, что даже в "Гранд-опера" не услышишь такого тенора. И всё было бы хорошо, если бы не дяди Васин запойный грех. Раз в два месяца гордость хора, никого не предупредив, уходил из дома в неизвестном направлении. Цыгане немедленно кидались на поиски, переворачивали всю Москву, рыскали по трактирам и кабакам, расспрашивали босяков и проституток. Но проходило несколько дней, прежде чем дядю Васю в совершенно непотребном виде находили в питейном заведении где-нибудь на Сухаревке или Тишинке. Ещё день-два уходили на приведение солиста в божеский вид. Затем следовало возмездие в лице разгневанного хоревода. Орать на первый голос хора в открытую Яков Васильев считал недостойным: разбирательство происходило тихо, при закрытых дверях.

Никому ни разу не удалось подслушать, какими словами пользуется при этом хоревод. После ухода Якова Васильича дядя Вася выбирался к цыганам изжелтазелёным, крестился на иконы и клялся всеми святыми, что больше - никогда, ни капли, ни единого глоточка, чтоб его черти взяли на свои вилы! Но, видимо, чертям дядя Вася был без надобности, потому что через несколько месяцев всё повторялось снова. Пела в хоре и дочка дяди Васи - тоненькая, глазастая четырнадцатилетняя Гашка, но её пока что никто не принимал всерьёз.

Появлялся иногда в хоре Гришка Дмитриев - красавец-цыган двадцати трёх лет, высокий, стройный, с огромными чёрными глазами, которые оставались грустными даже тогда, когда Гришка хохотал с цыганами во всё горло.

У него был редкой красоты баритон, и когда Гришка, играя бархатом на низах, пел модный романс "Пара гнедых", рыдала даже вполне трезвая публика.

В ресторан Гришка всегда приезжал на извозчике, а одевался, как князь, небрежно вертел золотую браслетку на запястье и демонстрировал полную коллекцию перстней. Илья долго не мог понять, откуда у этого парня, крайне редко появлявшегося в хоре и никогда - на Конном рынке, такое богатство.

– Вор он, что ли? - осторожно спросил он как-то у вездесущего Кузьмы.

Тот в ответ усмехнулся:

– Да если бы… Купчихами кормится.

– Это как? - не понял Илья.

– А вот так. Не знаешь, что ль, как у них? Муж - по закону, офицер - для чуйств и дворник - для удовольствия. Только у некоторых вместо дворника – наш Гришка.

Врёшь! - Илью даже передёрнуло.

– Не вру. Спроси у наших, коль не веришь. Долгополова купчиха с ним жила и Пореченкова с Большой Полянки, а сейчас он вроде возле Прянишниковой вдовы из Староданиловского крутится. Купчихи его куда как любят! В ресторанах кормят, сами кольца дарят, с себя последнее снять готовы… Фу! Ладно, я не говорил, ты не слышал. Яков Васильич не любит, когда про это болтают…

Кроме цыган на Живодёрке селился бедный люд - мелкие торговцы, чиновники, прачки, мастеровые и желтобилетные девицы. По соседству с Большим домом стоял доходный дом купца Маслишина - бесформенная, заваливающаяся набок развалюха, сверху донизу набитая студентами. Эта весёлая, горластая, всегда голодная братия запросто бегала в гости к цыганам, "стреляла" на несколько дней сахар и масло, целовала ручки цыганским девчонкам и слушала "на халяву" песни. Цыгане, в свою очередь, с восторгом прислушивались к голосовым упражнениям студента консерватории Рыбникова - огромного человека с лицом былинного Добрыни Никитича и мощнейшим басом, которым он ревел оперные арии на всю Живодёрку.

"Эк его забирает - стены дрожат! Право слово - отец протодьякон! - свешиваясь из окон, восхищались цыгане. - Даёт же бог счастье такое…" Среди хоровых ходили слухи о том, что Яков Васильевич сам - лично! - просил Рыбникова попеть у него в хоре, но студент отказался "по идейным соображениям". Когда же Илья спросил у Митро, что может означать последнее, тот с умным видом заявил: "Воспитание не такое. Он же не из простых, у него мамаша - попадья под Тулой. Чего ему в кабаке петь?" В глубине Живодёрского переулка притулился старый двухэтажный особняк со звонком и кривоватой надписью на двери: "Заведение". Это был публичный дом мадам Данаи, дела которой находились в довольно сильном расстройстве. Богатые люди в "заведении" бывали редко: преобладали купцы средней руки, мещане и даже мастеровые из зажиточных. Десять девиц старались как могли, но доходы весёлого дома не повышались. По утрам мадам Даная пила чай в Большом доме, жаловалась цыганкам на бедность, иногда продавала им вязаные шали и салфетки - то был побочный заработок её девушек - и кое-как оплачивала обучение в гимназии двоих сыновей.

Богиней Живодёрки была Настя Васильева. За день её белое платье и алая шёлковая шаль умудрялись промелькнуть чуть ли не в каждом доме узкой, грязной улочки. Её голос звенел из маслишинской развалюхи (Настя брала уроки итальянского вокала у студентов), слышался из окон заведения мадам Данаи (Настя учила девиц наигрывать на гитаре), гневно гремел на всю Живодёрку, если надо было унять раскуражившегося отца семейства, рассыпался смехом на углу, где мастеровые играли в лапту или бабки, и легко перекрывал три мужских голоса, когда ссорились братья Конаковы. Стоило где-то вспыхнуть скандалу или начаться пьяной драке, как кто-нибудь из цыган грозил: "Сейчас Настьку позовем!" - и всё затихало, как кипяток под слоем масла. Илья сам был свидетелем побоища на Тишинской площади между цыганами и фабричными, не поделившими девчонок. Настя примчалась немедленно, с грозным воплем бросилась между ощетинившимися, злыми парнями, выхватила у кого-то нож, швырнула на землю, охнула, порезав ладонь, - и всё прекратилось. Через минуту цыгане бежали за водой, а мастеровые в двенадцать рук искали чистый платок - перевязывать ручку Настасье Яковлевне. Она легко успокаивала пьяных и первой входила в дом дяди Васи, когда тот на седьмой день запоя начинал ломать мебель, гонять разноцветных чертей и выкидывать на улицу жену и дочь. Из дома купца Ракитина, страдающего приступами белой горячки, за Настей раз в месяц высылалась целая делегация - чада и домочадцы, кланяясь, просили "угомонить кормильца". Настя молча надевала шляпку, набрасывала на плечи шаль, шла - и наводила порядок. Яков Васильев, кажется, не одобрял этих поступков дочери, но вслух не возражал.

Матери у Насти не было - она умерла сразу после родов. Цыгане говорили, что она была ещё красивее Настьки, во что Илья, как ни старался, поверить не мог. Разве могли быть у кого-то на свете глаза красивее этих чёрных глаз, спокойных и насмешливых, никогда не сердящихся, или такие же дрожащие ресницы, мягкие губы, густые и тяжёлые косы с вьющейся прядкой у виска?

Разве могла хоть одна цыганка спеть таким чистым и сильным голосом, то взлетающим к облакам, то падающим на бархатные низы, куда и не всякий бас мог спуститься? Разве ещё кому-то было бы так к лицу белое платье, подчёркивающее нежную смуглоту лица? У кого ещё были такие тонкие пальцы, хрупкие запястья, такие плечи? Да что тут говорить…

В Большой дом к Васильевым Илья заходил редко: мешала непонятная робость. Если ему нужен был Митро, он предпочитал свистнуть под калиткой. В первое время Илья надеялся, что на его свист хоть раз выглянет Настя. Но высовывался кто угодно - Стешка, Фенька, Алёнка, гроздь вопящих ребятишек, мать Митро Марья Васильевна, сам Митро и один раз даже сам Яков Васильевич (Илья тогда чуть не умер со страха), - а Настя не показалась ни разу. Иногда они встречались на улице. В первый раз это случилось на другой день после ночной истории с ветлой. Илья боялся поднять на Настю глаза, но та как ни в чём не бывало поздоровалась, спросила что-то о Варьке, пожелала удачного дня и пошла по своим делам. Из этого Илья заключил, что Настя так и не разглядела, кто сидел ночью на дереве.

Варька, которую приняли в хор, бегала весёлая. Целыми днями пропадала у цыган в Большом доме, учила новые романсы, заказывала платья, покупала туфли, примеривалась к персидской шали в лавке на Тверской. Илья без спора давал деньги: его сестра не должна была выглядеть замарашкой среди городских певиц. Вечерами Варька вместе со всеми шла в ресторан, возвращалась глубокой ночью или вовсе под утро, будила брата, восторженно рассказывала о заработанных деньгах, о том, что она пела, как плясала, что сказал Яков Васильич… Илья ругался, что его разбудили, отмахивался, засыпал снова.

К крайнему изумлению Ильи, у сестры быстро появились поклонники.

Сама Варька благоразумно не говорила брату об этом, но однажды проболтался Кузьма. Мальчишка со смехом клялся, что господа в ресторане "шалеют просто" от Варькиной черноты и бровастости, называя Смолякову "истинной дочерью степей", "египетской принцессой" и "кочевой красавицей".

"И от носа её тоже шалеют?!" - ни на миг не поверил Илья. - "И от зубьев?!

Воля твоя, чяворо, только брешешь ты! Я её в таборе сколько лет пристроить не мог, а ты мне здесь…" "Да много ты смыслишь!" - махал руками Кузьма. - "Тут тебе не табор!

Господам же то и нравится, что она чёрная и на воронёнка похожа!

Настоящая цыганка - чуешь? Из-под колеса выпрыгнувшая! В городе-то пойди найди такую им на радость! А как ещё Варька запоёт, так и вовсе…" Илья ничего не понял, но на всякий случай заявил, что, коли так, они немедленно съезжают обратно в табор, чтобы не вводить сестрицу в соблазн.

"Сбежит ещё с гаджом, а я потом со стыда сдохну нашим объяснять, что за…" Договорить он не смог: над головой просвистел старый, грязный валенок.

Илья еле успел пригнуться, валенок бухнулся о стену и обсыпал его пахнущей мышами трухой.

"Ещё раз так скажешь - задушу!" - угрюмо пообещала Варька, стоя на пороге горницы. - "Я - и с гаджом! Совесть у тебя есть?! Брат родной называется, тьфу!" И вышла, хлопнув дверью. Илья поднял с пола валенок, озадаченно посмотрел на Кузьму. Тот пожал плечами, осторожно мотнул головой, - иди, мол, за ней, - но Варька неожиданно просунулась в дверь снова и объявила:

"А будь ты у меня поумней - сам бы с хором ездил! В десять раз против моего заработал бы - клянусь! Сколько раз уж я тебя просила, а ты всё как…" Но тут уже Илья, выругавшись, со всей силы запустил в сестру злополучным валенком, и Варька, пискнув, скрылась в сенях. Кузьма расхохотался:

"Вот два сапога пара, Смоляковы! А она, между прочим, дело говорит!

Съездил бы с нами хоть раз, а?" "Не дождётесь. Много чести барам вашим." Илья не кривил душой: он был уверен, что никогда в жизни не будет драть глотку для господ. Всерьёз уговоры Варьки он не принимал. И впоследствии утверждал, что ноги бы его в хоре не было, не появись у Макарьевны в один из ветреных и холодных ноябрьских дней злой, как чёрт, Арапо.

– Ну, всё, ромалэ, доигрались! - мрачно сказал Митро, входя в горницу.

Илья, Макарьевна и Варька, резавшиеся за столом в дурака, прекратили игру и дружно повернулись к нему. Кузьма мгновенно вытащил из колоды козырного туза, сунул его в рукав и тоже воззрился на пришедшего:

– Чего случилось-то, Трофимыч?

Митро, не отвечая, сел на пол у порога и насупился. Цыгане переглянулись. Варька встревоженно встала из-за стола, подошла к нему:

– Дмитрий Трофимыч, да ты что? В семье что-то? Я слышала, вашу Матрёшу замуж сговорили за Ефимку Конакова… Он что, её не берёт?

– Хуже! - буркнул Митро. - У дяди Васи опять запой.

Глаза Варьки стали огромными. Она испуганно перекрестилась. Кузьма шёпотом сказал "Ой, боженьки…", выронил из рукава спрятанного туза и полез обеими руками в растрёпанную шевелюру. Макарьевна схватилась за голову.

– Сегодня ж день-то какой! - чуть не плача продолжал Митро. - У Баташева, Иван Архипыча, именины! Они весь хор к себе в Старомонетный приглашают, с друзьями гуляют, час назад от них мальчишка прибегал, беспокоятся - будем ли. Яков Васильич обещал, велел, чтоб - все до единого…

Я - к дяде Васе, а его Гашка вся зарёванная сидит. Запил, говорит, ещё вчера.

Ну, вот что я теперь Яков Васильичу скажу, что?! Он же не из него, а из меня три души вынет! Как будто нянька я вам приставленная… Если б хоть не Баташев! Если б другой кто!

Положение в самом деле было отчаянным.

Ещё пять лет назад о братьях Баташевых по Москве шла дурная слава.

Получив после смерти отца огромное наследство, Иван и Николай со всей молодой купеческой дурью кинулись в омут развлечений. Деньги лились рекой, бешеные тройки неслись по Тверской и Садовой, брались приступами публичные дома на Цветном бульваре, визжали хористки в "Эрмитаже", разбивались окна и зеркала в трактирах, летели под ноги цыганкам сотенные билеты, и осыпались золотом балалаечники из русского хора. Десятки раз братья просыпались после бурной ночи в участке или пожарной части. Десятки раз, бросив полицейскому начальству пачку червонцев, выходили оттуда, чтобы к вечеру снова помчаться к цыганам или к проституткам. На счету Баташевых числились два погрома в тестовском трактире во время выступления русского хора, увоз и насильственное лишение чести певицы Агриппины Гороховой, несколько сбитых сумасшедшими тройками прохожих, загнанные на фонарные столбы городовые, отплясывание камаринской с цыганами под окнами городской Думы, перевёрнутые сани, выдернутые из вазонов тропические пальмы во французской ресторации и разнообразные мелкие подвиги вроде площадной брани в общественных местах, зуботычин, пожалованных извозчикам, и варварского обращения с городскими мессалинами.

Всё это продолжалось целую зиму. Купеческое Замоскворечье гудело, в городскую управу и к генерал-губернатору Москвы поступали слёзные письма с просьбами унять лихих братьев, но неожиданно всё закончилось само - быстро и страшно.

Ранней весной Иван и Николай Баташевы возвращались из Петровского парка домой, на Большую Полянку. Ехали в санях, в обнимку с хористками"венгерками[16]", то и дело прикладываясь к бутылкам "перцовой" и великодушно предлагая того же извозчику. Тот не смел отказываться, быстро опьянел и на обледеневшей набережной выпустил из рук вожжи. Кони помчали, вынеслись на тонкий, подтаявший лёд Москвы-реки и там с треском провалились в полынью. Сани и лошади ушли под лёд мгновенно. На отчаянный визг женщин прибежали извозчики с набережной, вызвали пожарную команду с баграми, но вытащить из ледяной воды удалось лишь старшего Баташева. Извозчик, две женщины и младший брат Николай утонули.

Две недели Иван Баташев провалялся в сильнейшей горячке. Доктора уже советовали стряпать завещание, но могучий организм пересилил болезнь:

Баташев поправился. Едва поднявшись, он заказал панихиду по брату, пристроил в сиротский дом двухлетнего сына одной утонувшей хористки и в богадельню - старую мать другой, отвёз три сотенных билета семье извозчика, сдал дела старшему приказчику и уехал из Москвы.

Целых четыре года о Баташеве ничего не было слышно. Разговоры давно прекратились, память о страшном происшествии стихала, уже другие буянили в трактирах и домах свиданий, старый дом на углу Полянки и Старомонетного ветшал и зарастал паутиной. О Баташеве ходили разные слухи: ктото говорил, что он отправился за Урал в раскольничьи скиты, кто-то уверял, что Иван Архипыч утонул спьяну в Волге, кто-то видел его в цыганском таборе, стоявшем под Калугой, кто-то - с калмыками на Саратовской ярмарке.

Находились и те, кто божился всеми святыми, что Иван Баташев подался в монахи. Эти домыслы были опровергнуты внезапным появлением самого Баташева в Москве на масленичной неделе. Весь город сбежался смотреть, как в широкие ворота лабаза на Никольской вползает обоз из двух десятков телег, груженных кулями с белкой, соболями, лисами и норками. Город снова взорвался слухами; на другой же день на Сухаревке говорили о том, что купец Баташев был на золотых приисках под Тагилом, скупал у алеутов меха и вернулся в Москву миллионщиком. К лету Иван Архипович заново отделал дом в Старомонетном переулке, открыл две лавки в Охотном ряду, перекупил у обанкротившейся французской фирмы меховой магазин на Кузнецком мосту, сменил приказчиков, оставив лишь старого, верного Кузьмича, и женился на бесприданнице. Последнее в глазах купеческой Москвы считалось высшим шиком, и все окончательно уверились в баташевском несметном богатстве.

Город с некоторым беспокойством ждал новых выходок когда-то лихого молодца, но Иван Баташев не возвращался к прежней разгульной жизни.

Вместо этого купцы одобрительно заговорили о деловой хватке Баташева, о его уме и хитрости в торговом деле, о верности своему слову и честности при расчётах. Теперь Баташева можно было увидеть и в Купеческом клубе на Дмитровке, и в Новотроицком трактире, где за стерлядью и расстегаями вершились многотысячные сделки, и в модных загородных ресторанах.

Московское купечество охотно повело дела с новоявленным миллионщиком.

Многие, впрочем, упоминали некоторые баташевские странности, которых прежде за ним не водилось. Так, ему ничего не стоило посреди шумного гулянья в номерах "Эрмитажа", когда вино лилось рекой, а хористки целовались с молодыми купчиками под бренчание рояля, встать, зевнуть, протянуть: "Тоска-то какая, хосподи…" - и выйти, бросив под ноги половому пачку денег. Мог Баташев, проезжая в экипаже вместе с деловыми партнёрами через Китай-город, внезапно рявкнуть кучеру "Стой!", спрыгнуть на всём ходу и ввинтиться в притрактирную толпу. Когда несколько минут спустя обеспокоенные купцы входили в трактир, они видели Баташева сидящим за некрашеным, залитым дешёвым вином столом и пргружённым в беседу с косоглазым калмыком в засаленном армяке или с каким-нибудь кудлатым, подпоясанным верёвкой мужиком. Причём мужик называл купца-миллионщика Ванькой, а тот в ответ величал оборванца Ксаверием Ардальонычем. Долго ходила по Москве история о певице из русского хора Акулине Толстопятовой, которую Баташев увёз из "Стрельны", снял ей квартиру в Николоямском переулке, дал полное содержание - и не появлялся более у неё никогда, несказанно удивив и московское общество, и саму певицу. Та долго мучилась, ревела, бегала по церквям, не зная, чем ей придётся расплачиваться с благодетелем, и от расстройства завела себе жениха из Тверской пожарной части. Когда Баташев узнал об этом, то дал денег на приданое и свадьбу и был первым гостем на торжестве. Больше всего Москву потрясло то, что хористка Толстопятова оказалась девицей:

простыня висела на заборе весь послесвадебный день. "Ума лишился…" – шипели баташевские недоброжелатели. "Без ума миллионов не наживёшь, – возражали те, что порассудительней. - Всяк по-своему тешится".

Из прежних привычек у Ивана Архиповича осталась лишь неистребимая страсть к цыганскому пению. Чаще всего он появлялся в ресторане, где пел хор Якова Васильева. У Баташева был свой стол, за который он основательно усаживался, спрашивал рюмку анисовой, подзывал дядю Васю и требовал всегда одно и то же: "Поговори хоть ты со мной". Дядя Вася пел. Баташев слушал, прикрыв глаза, выражение его тёмного, словно вырезанного из соснового полена лица не менялось до конца песни, не выражая ни радости, ни удовольствия. Затем он платил положенный червонец и движением руки отсылал дядю Васю. Других певцов Баташев никогда не приглашал, весёлых песен не заказывал и через несколько минут уезжал. "Ничего не пойму, что человеку надо? - ругался после дядя Вася. - Как для стены поёшь! Не поймёшь - то ли по душе ему, то ли нет…" "Тебе какая разница, дурак? – хмурился Яков Васильевич. - Платит - и ладно".

Иногда Баташев приезжал прямо на Живодёрку, в гости к цыганам. Чаще всего это случалось глубокой ночью, но весь хор немедленно вылезал из постелей и, зевая, отправлялся в Большой дом петь для "благодетеля". Впрочем, никто не жаловался: Баташев обычно приезжал не один, а с компанией купцов, которую с удовольствием угощал "своим табором", и тогда деньги и вино лились рекой. Только в этих забавах с цыганами, продолжавшихся иногда по нескольку суток, был слабый отголосок прежних баташевских бесчинств. Но уже не бились, как прежде, оконные стёкла, не летели в реку околоточные вместе со своими будками и не дарились цыганкам броши, усыпанные бриллиантами. "Перебесился", - добродушно решила Москва.

… Кузьма вздохнул. Осторожно предложил:

Морэ, может, я вместо дяди Васи спою?

– Ох молчи, убью! - не поднимая головы, сказал Митро.

– А Ванька Конаков не сможет? - спросил Илья. - Он тоже "Поговори" знает.

– Знать-то, может, и знает… - уныло подтвердил Митро. - А ноту не возьмёт.

А без ноты песня гроша не стоит. Ох, господи, ну как тут выкрутишься? Ведь первый раз к себе зовёт! Люди будут, купцы именитые! Все Ваську слушать захотят, а этот поганец… Ну, не знаю я, что делать, не знаю, и всё! Пойду вот да сам сейчас напьюсь! Что я - не человек?!

– Тебе ещё не хватало, - тяжёлым басом сказала Макарьевна. Сгребла со стола карты, подняла туза, уничтожающе взглянув на заморгавшего Кузьму, и ушла на кухню. В горнице снова воцарилась тишина.

Внезапно Митро поднял голову.

– Смоляко… Слушай - будь человеком…

– А чего надо? - насторожённо спросил Илья.

Митро вскочил, подошёл к столу, сел рядом.

Морэ… Ну, ради меня! Ты же все песни наши знаешь, уж сто раз слушал.

Ну, что тебе стоит вместе с хором выйти?

– Да какого чёр…

– Смоляко, душой прошу! На колени встану! Сестёр приведу, тоже стоять заставлю!

– Не пойду! - отрезал Илья. - Совсем, что ли, рехнулся?

– Смоляко! Да что ж такое! Ну, что мне - Яков Васильича звать? - Митро вцепился в него, затормошил, умоляюще заглянул в глаза. - У тебя ведь тоже тенор, как у дяди Васи. Лучше даже! Ты и "Поговори" вытянешь, и "Долины ровныя". Весь хор выручишь, денег заработаешь, золотом засыпешься!

– Сами засыпайтесь, - фыркнул Илья. - А у меня дело вечером.

Про дело он сказал просто так - чтобы Митро отвязался. Никаких дел у Ильи не было, и вечером он рассчитывал посидеть в трактире на Грузинке с тамошними цыганами. Там можно было наслушаться разговоров о конных базарах, узнать все городские сплетни, разведать что-нибудь о своём таборе, который, по слухам, уже отправился зимовать на Смоленщину. И менять всё это на чьи-то именины? Пусть даже и баташевские? Да гори они ясным пламенем!

Митро взглянул на Илью исподлобья. Поднялся, хмуро сказал:

– Ну, дело твоё… - и вышел. Дверь хлопнула так, что закачалась занавеска.

Варька испепелила брата взглядом, вскочила и, чеканя шаг, ушла на кухню.

Кузьма расстроенно прошёлся по горнице.

– И что ты, Илюха, ей-богу… Жалко, что ли? Кусок, что ли, от тебя отвалится? Весь хор бы выручил… Право слово, как будто не цыган.

– Замолчи! - огрызнулся Илья. Ему было неловко. Может, и в самом деле стоило бы съездить? Весной, когда они с Варькой вернутся в табор, можно будет с чистой душой хвастаться, что бывал в доме у настоящих миллионщиков, а не только впаривал им на ярмарке морёных жеребцов, как вся таборная братия. Да и Арапо, кажется, обиделся… Илья тряхнул головой:

нет, не станет он петь в хоре!

Снова хлопнула входная дверь. Илья поднял голову, недовольно посмотрел на входящего Митро. Открыл было рот, чтобы спросить, чего ещё надо, но вслед за Митро в горницу вошла… Настя. Илья растерянно вскочил.

Тут же сел обратно, спохватившись, что перед ним всего-навсего цыганская девчонка. Торопливо напустил на себя безразличный вид.

– Добрый вечер, Илья, - весело сказала Настя, сбрасывая платок. От ноябрьского холода её лицо горело румянцем, живо блестели чёрные глаза, на щеках появились озорные ямочки. Глядя на них, Илья пытался собраться с духом.

– Здравствуй, - кое-как выговорил он.

Митро, стоящий у порога, усмехнулся:

– Вот, согласилась прийти упросить тебя. Хватит тебе одной Настьки, или всех шестерых девок согнать?

В лицо Ильи жарко ударила кровь. Он опустил глаза. Ну, Арапо… Вон что удумал…

– Помоги нам, Илья, - серьёзно сказала Настя. Илья, не услышав насмешки в её голосе, осторожно поднял голову. - Помоги, что тебе стоит? Некому петь.

У всех баритоны, басы, а тенор - только у дяди Васи да Кузьмы. Но Кузьма же маленький, не сможет он один. Поможешь, морэ? Или в ноги тебе падать?

– Настя быстро шагнула к нему, склонилась, и Илья с ужасом понял: сейчас и впрямь упадёт на колени.

– Не надо, я пойду! - вырвалось у него. Илья поспешно шагнул к Насте, стараясь остановить, не дать… но она уже выпрямилась, тихо смеясь, одёрнула платье и повертела у него перед глазами маленьким блестящим диском:

– Что это ты пол рублями кроешь, Илья? Я ещё с порога увидела - валяется…

Сидящий на подоконнике Кузьма расхохотался. Илья пробормотал что-то невразумительное, отвернулся.

– Последний раз спрашиваю - едешь с нами или нет? - приблизившись к нему, спросила Настя.

– Еду, - глядя в пол, буркнул Илья.

Рассмеявшись, Настя хлопнула в ладоши, бросила на стол рубль и кинулась за порог.

– Ну, морэ, вот это я тебе припомню! - сказал Илья, мрачно взглянув на Митро, когда серебряный рубль перестал вертеться на столешнице и улёгся у самого края.

– Да на здоровье, - невозмутимо отозвался Митро. Подойдя, положил руку на плечо Ильи. - Пойдём-ка к нам, прикинем на тебя мой казакин старый.

До вечера время есть, Макарьевна тебе подгонит. И не пугайся ты так. У Баташева - это всё-таки не у сиятельных. Тут попроще, свои люди.

К вечеру поднялся ветер. Старая ветла угрожающе гудела, качая над Живодёркой голыми сучьями. Сухие листья стаей неслись вдоль улицы. Над крышей Большого дома повисла луна. Илья смотрел на неё, стоя у калитки домика Макарьевны, и ему казалось, что лунный бубен тоже дрожит и раскачивается от ветра. Было холодно. Казакин Митро, который Макарьевна наспех ушила за вечер, давил под мышками, воротник казался деревянным. Хотелось есть и ещё почему-то пива. Но и о том, и о другом нельзя было и думать: четыре запряжённые парами пролётки уже стояли у ворот Большого дома.

За ними стояла коляска Зины Хрустальной - единственной цыганки в хоре, имеющей собственный выезд. Зина, закутанная в лисий салоп, неподвижно сидела в глубине экипажа; в тусклом свете фонаря Илья видел её надменное красивое лицо. Пронзительные вопли Кузьмы, торгующегося с извозчиком, разносились по всей Живодёрке:

– Эй, дорогой мой, почему двугривенный-то? В тот раз пятиалтынник был!

А по совести - и пятака тебе хватит, не в Ерусалим ехать-то! Бога побойся, разбойничья морда!

В стоящей впереди пролётке торопливо рассаживались молодые цыганки.

Вытянув шею, Илья попытался высмотреть Настьку. Та сидела спиной к нему, кутаясь в тяжёлую, расписанную розами шаль, что-то шептала на ухо Варьке.

Кто-то звонко, на всю улицу, запел: "Матушка-голубушка".

– Не петь. Голоса беречь! - отрывисто приказал Яков Васильев. Быстрыми шагами подошёл к крыльцу, с которого не спеша спускалась мать Митро Марья Васильевна в чёрном бархатном платье и собольей ротонде внакидку:

– Ну, Маша! Тебя одну ждём.

– Подождёте, не велики баре, - спокойно отозвалась та. Не спеша подошла к пролётке, взялась за край. Яков Васильев протянул было руку, но Марья Васильевна отвела её и ловко, привычно взобралась в пролётку сама.

– Кто это на козлах-то - не разберу? Савватей, что ли? Ну, трогай, милый, с богом!

Рябой извозчик, улыбаясь во весь рот, хлестнул по лошадям, и первая пролётка рванула с места. За ней тронулись остальные. Илья сидел между Кузьмой и Митро, придерживал коленом футляр с чьей-то гитарой и старался не слишком вертеть головой. Не показывать же было, что он впервые едет в господском экипаже. Да ещё за двугривенный. На взгляд Ильи, вполне достаточно было бы дать извозчику гривенник, а ещё лучше - добраться всем хором пешком.

Но вскоре он перестал сожалеть о бесполезно затраченных деньгах. Пролётки вывернули с тёмной узкой Живодёрки на Малую Бронную, с грохотом промчались по ней, понеслись по переулку, второму, третьему и карьером вылетели на Тверскую. По глазам ударил свет голубых газовых фонарей, огни трактиров, сияющие двери рестораций. Копыта лошадей дробно застучали по каменной мостовой, рябой Савватей по-чертенячьи свистнул, завертел над головой кнутом, громоподобно рявкнул: "Поберегись, крещёные!" – лошади рванули во весь опор, и у Ильи захватило дух. В ушах пронзительно свистел ветер, что-то кричал, наклонившись и скаля зубы, Митро, где-то внизу звенели, выбивая искры из мостовой, подковы, впереди языком пламени билась на ветру шаль Насти. Вот она встала, повернулась, звонко прокричала что-то - Илья увидел её смеющиеся чёрные глаза, улыбку, выбившиеся из-под платка волосы. Сидящая рядом Стешка, выругавшись, дёрнула её за руку, и Настя с хохотом упала на скамью. А над Тверской, вслед за пролётками, в чёрном ледяном небе неслась белая луна.

Пролётки промчали мимо Кремля, вылетели в Замоскворечье, пересекли Пятницкую, чуть замедлили ход, сворачивая в переулок, и Илья наконец-то разобрал, что кричит Митро:

– Приехали уже, морэ! Вот в этом доме Баташев живёт!

Дома Илья не увидел. Впереди высился чёрный забор без единого просвета. Выскочивший из пролётки Кузьма бухнул кулаком в ворота, и Большая Полянка огласилась заливистым собачьим брехом. Затем послышался голос дворника:

– Чево надоть?

– Цыгане к ихнему степенству! Отпирай, Мирон! Да собак убери!

Медленно, со скрипом отворились тяжёлые ворота. Цыгане запрыгали из пролёток. Илья выскочил вслед за Митро и успел подглядеть, как тот церемонно, совсем по-господскому, подаёт руку Насте. А та, придерживая подол платья, чинно сошла на мостовую. Глядя на них, Илья засомневался:

нужно ли ему так же помочь Варьке или, не велика барониха, сама выскочит.

Но сестра уже махала ему с другой стороны тротуара:

– Илья, иди ко мне!

– Нет, он с нами пойдёт, - сказал Митро. Развернув Илью к себе, оглядел его с головы до ног, одёрнул на нём казакин, поправил какую-то складку и удовлетворённо заключил: - Форменный анператор - короны не хватает!

Яков Васильич, глянь на него!

Яков Васильев, о чём-то договаривающийся с извозчиками, нехотя обернулся:

– Угу… Анператор. Без подштанников. Смотри, рта не открывай без нужды.

Если гости чего спросят - "да" и "нет", больше ничего. "Ваше степенство" прибавлять не забудь. По сторонам не зевай. В хоре прямо стой, следи вот за ним (кивок на Митро). И, Христа ради, не чешись - весь хор опозоришь.

В глубине огромного двора стоял дом. К удивлению Ильи, в нём горели лишь четыре окна, остальные были темны. С крыльца махала горничная.

Яков Васильев в последний раз оглядел хор:

– Ну - с богом, ромалэ. Пошли.

Купеческий особняк встретил потёмками, скрипучими ступеньками, бесчисленными галереями, лестницами и коридорами. Илья сбился со счёта, сворачивая вместе с цыганами из одного перехода в другой. Ему было не по себе. Почему-то подумалось: захочешь сбежать - и не найдешь куда, всюду клети да каморы… Но другие цыгане как ни в чём не бывало шли за мутным пятном света - керосиновой лампой в руках горничной, и Илья успокоился.

Впереди мелькнула жёлтая полоска. Распахнулась дверь.

Большая комната была залита светом. У Ильи захватило дух, когда он закинул голову и увидел две хрустальные люстры, утыканные свечами.

Люстры, громадные, с огранёнными подвесками, сыплющими на потолок и стены разноцветные искры, произвели на него такое впечатление, что потребовался довольно ощутимый тычок в спину от Митро:

– Рот закрой, морэ

Спохватившись, Илья отвёл взгляд от сверкающего чуда. После яркого света он с трудом различил длинный стол посреди залы, заставленный блюдами, тарелками и бутылками. Цыгане припозднились: именинное пиршество шло уже давно, скатерть была залита вином и усеяна костями и хлебными корками. Гостей было человек десять - одни мужчины, все из старого купечества, в долгополых сюртуках, поддёвках, сапогах бутылками.

– Купец Бажанов… Емельянов Федул Титыч… Гречишников из Зарядья… – зашептал сзади Митро. - Вон тот, что с рюмкой сидит, - Фрол Матюшин, в Охотном две рыбных лавки держит, из промысловиков. Вахрушевы-братья, их ты знаешь… А вот и хозяин. Да кланяйся ты, чёртов сын!

Илья поклонился вместе со всеми. Подняв голову, увидел прямо перед собой невысокого кряжистого человека в расстёгнутом сюртуке. Белая рубаха была забрызгана вином. Чёрная курчавая борода топорщилась веником, с грубого, словно тёсаного из дуба лица смотрели острые маленькие глаза.

– Здорово, Яшка! - хрипло сказал Баташев. Качнулся, и Илья понял, что хозяин дома уже сильно пьян.

– Здравствуйте, Иван Архипыч, - ответил хоревод. - Позвольте с днём ангела вас поздравить. Все мы вам кланяемся…

Чёрные глаза Баташева быстро обежали хор.

– Васька где? Опять в запое, сукин сын?

– Изволили угадать… Да мы, Иван Архипыч, и без него споём, не извольте волноваться, всё любо-дорого будет…

Без Васьки - не желаю слушать! - угрожающе заявил Баташев, и Илью снова обдало густым винным запахом. - Проваливайте ко всем чертям!

Среди цыган пробежал негромкий ропот. Возразить не решился даже Яков Васильев и уже махнул было хору рукой - мол, уходим, - но из-за стола послышались недовольные голоса.

– Эй, брат Иван Архипыч, не дело ведь это!

– Мы все цыган твоих ждали!

– Ты, знамо дело, хозяин, но и гостей уважь! Обещал, так гони!

Баташев тяжело, всем телом повернулся к столу. Илья смотрел на его широкие плечи, мощную спину, на которой даже из-под сюртука были заметны бугры мускулов. "Ему бы с медведями бороться…" - с невольным уважением подумал он.

– Ладно. Леший с вами - войте! - вдруг решил Баташев, и цыгане облегчённо загудели.

– Позволите начать? - уточнил Яков Васильич.

– Зачинай, - Баташев тяжело, по-медвежьи ступая, направился к столу.

У стены уже были выставлены полукругом с десяток стульев. Цыганки не спеша расселись, поправили платья, расстелили на коленях концы узорных шалей. За их спинами встали мужчины с гитарами. Илья очутился рядом с Митро. Если взглянуть вправо, можно было увидеть горбоносый профиль и высоко взбитую причёску Варьки, и рядом с ней - серьёзное, бледное лицо Насти. Яков Васильевич встал перед хором с гитарой в руках.

– "Петушков"… - сквозь зубы тихо приказал он.

Вздрогнули гитары.

– "На фартушке петушки…" - высоко и нежно взял девичий голос.

Ещё не видя, не повернув головы, Илья понял - Настька. Впервые он слышал её в хоре, и от первых же звуков по спине побежали мурашки - как тогда, сырой ночью, в развилке ветлы перед её окном. В горле стал комок. Илья с ужасом понял - не сможет он петь…

– "На фартушке петушки, золотые гребешки…" - довела до конца Настя.

Пауза - и могучей волной вступил хор - весь, все контральто, баритоны, басы и тоненький голос маленькой Гашки на верхах:

– "А-а-ах - да золотые - сердцу дорогие!" Илья сам не знал - поёт он или нет. В буре других голосов различить собственный было невозможно, в ушах звенело, стены с прыгающими на них бликами огней плыли перед глазами. Спина под казакином и рубахой была мокрой. Собрав всю волю, чтобы не зажмуриться от страха, Илья ждал: когда же закончится. И вот - обрыв куплета, хор молчит, заворожённый, а по душной комнате вновь плывёт голос Насти:

Уж как я тебя искал, кликал, плакал и страдал, -

А-а-ах - да ты не слышишь, слова не промолвишь.

И снова - гром всего хора. Стены, казалось, дрогнули от напора голосов.

На этот раз было легче, Илья чуть успокоился, убедившись, что всё-таки поёт и, кажется, не хуже других. По крайней мере, Яков Васильевич совсем не обращал на него внимания и больше смотрел на дочь, словно боясь, что она, в сотый раз заводящая "Петушков", сейчас что-нибудь напутает. Но Настя вела первый голос уверенно и спокойно.

После "Петушков" завели "Обманула, провела", потом - "По улице мостовой". Илья понемногу пришёл в себя, начал поглядывать по сторонам.

К его удовольствию, цыган слушали внимательно. Молодой купец Вахрушев, давно влюблённый в хорошенькую плясунью Алёнку, старательнее всех вслушивался в пение. Его толстые, по-детски оттопыренные губы шептали вслед за цыганами слова песни. Довольная Алёнка улыбалась, теребила кисти шали на коленях, сквозила лукавым взглядом из-под опущенных ресниц. "Шалава", - решил Илья, на всякий случай грозно посмотрев на Варьку - чтобы не вздумала так же. Но Варька даже не заметила его взгляда.

Бледная от волнения, стиснув в пальцах бахрому шали, она с закрытыми глазами вела второй голос.

Трезвее остальных гостей казались Федул Титыч и рыжий Гречишников, пристроившиеся с бокалами шампанского на бархатном диванчике у стены. Они сумели даже сейчас, под пение цыган, завести деловой разговор. "Три баржи с тёсом", "по весне причалят", "с Сольвычегодска вестей ждём"… - доносилось из их угла в перерывах между песнями.

Яков Васильевич нахмурился, движением бровей послал к купцам Стешку. Та умело вклинилась между ними, блеснула зубами, повела хитрым чёрным глазом - и в считаные минуты дела были забыты. Вскоре Стешка одной рукой прятала за кушак "красненькую", а другой махала гитаристам:

– Эй, Ванька, Кузьма, идите сюда! Я для ихних степенств "Час роковой" петь буду!

Хозяин дома сидел во главе стола, низко опустив лохматую голову. Было непонятно, слушает он или нет. После каждой песни Яков Васильев почтительно спрашивал: "Чего послушать изволите?" - но Баташев махал рукой:

"Чего хочешь войте…" Илья не сводил глаз с его широкоплечей тяжёлой фигуры. Ему казалось, что хозяину совсем не весело. А раз так, то зачем было звать хор? Да ещё приглашать гостей?

Молодой Вахрушев, качаясь, вышел из-за стола и направился к хору.

Алёнка, широко улыбаясь, встала ему навстречу:

– Пётр Ксенофонтыч, сокол мой поднебесный…

"Сокол" довольно грубо сгрёб её в охапку, потащил к столу. Там, усадив девчонку себе на колени, потребовал:

– "Верная"! Со свистом желаю! Яков Васильич, давай!

Дрогнули гитары. Из второго ряда высоко и звонко взял Кузьма:

Ах ты, верная, да ты манерная,

Ты сударушка моя!

Хор подхватил. Алёнка, спрыгнув с колен купца, поймала за концы шаль, пошла плясать. Вахрушев, расставив руки, пошёл за ней. Перед глазами Ильи мелькнуло его красное, лоснящееся лицо с мутными глазами, влажные губы.

– Ну, Пётр Ксенофонтыч, да ты лучше цыгана! - подбодрила его Алёнка. – Ну, давай, давай, сокол мой поднебесный!

Тот, недолго думая, пустился под гитары вприсядку. Затрещал паркет, упала и покатилась по полу бутылка вина, но никто не обратил на неё внимания. Ещё две цыганки рванулись со стульев, со смехом потащили плясать толстого Федул Титыча, а тот завопил дурным голосом "Не губите, аспидки!". Хор хватил ещё веселее:

Как чужие жёнушки - белые лебедушки!

А моя, братцы, жена - полынь, горькая трава!

Илья пел вместе со всеми, с интересом глядя, как скачут перед хором, подражая цыганам, баташевские гости. Гвалт стоял невероятный. Илья видел, как Баташев, встрёпанный и мрачный, пытается заставить Настю выпить вина. Та сердилась, настойчиво отводила руку купца:

– Иван Архипыч, грех вам. Сами знаете - нельзя…

– Можно… - глядя в пол, без улыбки, хрипло говорил тот. - Всё можно, Настька, всё что хочешь. Пей, не то рассерчаю!

– Не буду, отстаньте… Митро!

– Иван Архипыч, оставьте девку… Не положено ей…

Цыганки носились между купцами; посреди комнаты, блестя зубами, бесом вертелся Кузьма. Потный, запыхавшийся Вахрушев вытопал на паркете последнее коленце и в обнимку с Алёнкой плюхнулся на пол в углу.

Гречишников с Бажановым ещё не сдавались и под подбадривающие вопли Кузьмы продолжали отплясывать "барыню" с Глафирой Андреевной. Илья едва удерживался, чтобы не расхохотаться: уж очень потешно выглядели высокий, худой как жердь Бажанов с козлиной бородой и низенький, приземистый, похожий на яйцо Гречишников. Чтобы не упасть, оба цеплялись за Глафиру Андреевну. "Царь-пушка" стояла скалой, удерживая на ногах обоих кавалеров и поводя плечами в такт. Увесистый Федул Титыч умаялся не в пример быстрее и кулём свалился на диван, увлекая за собой хохочущую Стешку. Та с нарочитой заботливостью начала отпаивать купца шампанским:

– Выпей, Федул Титыч, за моё здоровье… А помнишь, что мне обещал?

"Радужную" обещал подарить, все наши слышали! Вы - купец, ваше слово миллиона стоит, неужели бедную цыганочку обидите?

Хозяин дома куда-то делся. Настя сидела за столом одна, переплетала растрепавшуюся косу. Наклонившийся к ней Митро что-то тихо говорил, Настя устало кивала в ответ. Илья покосился на Якова Васильича, украдкой поскрёб голову. С тоской взглянул на плотно закрытые, задёрнутые бархатными гардинами окна. Во двор бы сейчас, прочь из духоты этой, вздохнуть во всю грудь…

– Скоро уж всё, парень, - шепнул кто-то рядом. Илья оглянулся и увидел запыхавшуюся Глафиру Андреевну. Она подмигнула ему: - Видишь, уже скакать пошли, как черти. Верное дело, скоро перепьются да храпеть повалятся. Ох, боже ж мой, куда катимся… Совсем повыродился народ.

Раньше-то не то… лучше было.

– Не бурчи, Глашка, не бурчи, - усмехнулся Яков Васильевич. - И раньше пили.

– Пить-то пили! - вспыхнула "Царь-пушка". - Да до риз положения не уклюкивались! Раньше хоть господа были, а сейчас что? Толстосумы охотнорядские! Совсем стыд забыли! Виданное ли дело - домой хор тащить, в своём дому водку пить и с цыганами буянить! Хочешь погулять - милости просим в ресторан, со всеми гостями, и мы рады, и поём хоть до утра! Ещё хочешь – просим к нам на Живодёрку, сколько раз приезжали, и ночью даже. Всегда всем хором, как солдаты, вставали и пели! А в доме у купца разве цыганам место? Надо же и порядок знать! У него ведь здесь и жена где-то… Эдак твой Баташев скоро и в церковь цыган поведёт! Вот ты, Яшка, всё со мной споришь, а я точно говорю - не в себе он. И раньше блажной был, а как из Сибири вернулся - вовсе…

– Не наше дело, - сквозь зубы процедил Яков Васильевич. - Знаешь, сколько нам за эту ночь заплачено?

– Знаю! - отрезала Глафира Андреевна. - Потому и сижу тут, как баба на самоваре.

– Сейчас ты у меня ещё и петь будешь.

Дородная Глафира Андреевна стремительно развернулась к хореводу, сверкнув глазами. Но Илья не успел услышать, что она думает по этому поводу. Входная дверь с треском распахнулась. На пороге появился Баташев.

Гитары смолкли. Все головы повернулись к двери. Баташев качнулся, неловко схватился за косяк. Обвёл гостей и цыган чёрными, налитыми кровью глазами. Хрипло сказал:

– Ну - иди! - и с силой втолкнул в комнату молодую простоволосую женщину.

Она пробежала, согнувшись, несколько шагов, не удержавшись на ногах, упала на паркет. Её ладонь попала в тёмно-красную лужу разлитого вина.

Вскрикнув, женщина отдёрнула её, вскинула голову. В серых испуганных глазах стояли слёзы.

В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь всхрапыванием заснувшего на диване Матюшина. Цыгане замерли, как статуи. Яков Васильевич тихо выругался, отвернулся.

Из-за стола поднялся Федул Титыч. Несмотря на залитый мадерой сюртук и сбитую набок бороду, он выглядел внушительно и, казалось, даже протрезвел.

– Иван Архипыч, не годится это. Ты здесь хозяин, но и честь надо знать.

Бога побойся.

– Меня учить, Федул Титыч?! - нехорошо рассмеялся Баташев. - Я в своём дому! И баба моя! Что хочу, то ворочу, и бояться мне некого! Желаю, чтоб она нам "Барыню" сплясала!

При этих словах Баташева разрыдалась. Она плакала отчаянно, закрыв лицо руками, тоненько приговаривая "ой, матушка…" Серое платье было не застёгнуто, и из-под него виднелась сорочка. Видно было, что муж стащил её с постели и едва дал одеться. Худенькие плечи женщины дрожали. Светлые косы лежали, рассыпавшись, на паркете.

Гости Баташева были невероятно смущены. Гречишников и Фрол Матюшин, переглянувшись, направились к хозяину. До цыган донеслись их неуверенные увещевания:

– Ну что ты, Иван Архипыч… Ни к чему ведь это. Лизавете Матвевне здесь не место. Отпусти её, сделай милость, да и нам пора уже.

– Никто не поедет! - вспылил Баташев, топнув ногой так, что затрещал паркет.

Купцы попятились. Иван Архипыч заорал в голос: - Без моего слова - никто не поедет! Я её, дуру, без гроша взял, так пусть теперь пляшет! А кто слово поперёк скажет - жизни лишу! Троих лишил, брата родного, Кольку, сгубил…

так нешто вас пожалею?! Вас, свиньи лабазные?! Мне бояться нечего - слышите? Я людей убивал! Я в реке-Иртыше тонул по весне, между брёвнами сплавными… Меня лошадь калмыцкая по степи три версты за ногу волокла…

Я на топорах с татарами на Каспии дрался… Мне бога вашего на роду не написано! Не сметь мне указывать! Лизка, дура, пляши! Убью, кишки выну!

– Свят-свят-свят… - пробормотал побледневший Гречишников. Его блёклые глазки часто моргали.

Баташева, сидя на полу и прижав ладони к вискам, с ужасом смотрела на мужа. При последних его словах затравленно огляделась по сторонам, словно ища защиты. Взгляд её упал на цыган, встретился с глазами Ильи. Вздрогнув, она прижала руку к губам. В серых глазах мелькнул страх и изумление. Илья растерянно смотрел на неё. Не зная что делать, на всякий случай поклонился.

Все заметили это, но никто даже не улыбнулся.

– Лизка! - грозно сказал Баташев, делая шаг к жене.

Вскрикнув, она упала навзничь. Муж навис над ней, как ворон над мышонком. По толпе цыган пробежал ропот. Илья решительно шагнул из второго ряда. Он сам не знал, что будет делать, но… но не дать же замучить бабу, дэвлалэ!

– Стой… Куда? - зашептали сзади. Чья-то рука крепко ухватила Илью за плечо. Он обернулся, готовый послать к чёрту любого, но увидел Глафиру Андреевну.

Стой, вороной. - почти ласково повторила цыганка. - Ишь, распрыгался… - и сама не спеша вышла из хора. Когда она подошла к Баташеву, стало видно, что "Царь-пушка" ничуть не проигрывает купцу первой гильдии по размерам.

– Сядь-ка, голубь сизый, - проворковала она, и в голосе её послышались грозовые раскаты. - Сядь, угомонись, не мечи икру.

– Да ты!.. - взревел Баташев, замахиваясь.

Кто-то из цыганок отчаянно завизжал, Митро и Яков Васильевич бросились вперёд, но Глафира Андреевна даже не отшатнулась. Её смуглое лицо потемнело ещё больше.

– Ну, попробуй тронь, - негромко и чуть ли не весело сказала она. - Я тебе не жёнка твоя. Я, слава богу, цыганка. Горло перерву и кровь выпью.

Она оскалилась, блеснув крупными желтоватыми зубами, сделала шаг вперёд, грудью надвигаясь на Баташева. Тот невольно отступил, опустил руку.

Неожиданно усмехнулся.

– Смотри ты… Волкиня бешеная!

– О-о, я злее! - заверила Глафира Андреевна, продолжая энергично подталкивать Баташева к стулу. - Сядь, душа моя, сядь, уймись, вина выпей.

Гляди, всех напугал, гости твои уж икнуть боятся. Слову твоему никто не перечит. Сказал жене плясать - будет плясать.

Иван Архипович тяжело опустился на стул. Глафира Андреевна встала рядом, как конвойный. Бледная Баташева, прижимая руки к груди, смотрела на неё. Старая цыганка улыбнулась, взглянула куда-то вбок, и из-за стола поднялась Настя.

Илья впервые видел её такой рассерженной. Не поднимая глаз, бледная, с плотно сжатыми губами, она быстро прошла мимо купцов, села на пол рядом с Баташевой, накрыла её своей шалью, вполголоса быстро заговорила:

– Ты не бойся ничего - слышишь? Ничего он не сделает. Платье я тебе застегну, они все пьяные, не заметят… Встань да пройдись немного, наши подыграют. Совсем чуть-чуть, чтоб он отстал. Позора тут нет никакого. Не тебе, а ему совестно должно быть. Завтра проспится, вспомнит - со стыда умрёт… Не бойся, вставай. За меня вот держись.

Баташева поднялась, цепляясь за локоть Насти. Та, ободряюще улыбаясь, поправила ей платье, перекинула на грудь косы, пробежалась пальцами по пуговицам, застегнув все до самого верха:

– Не плачь, не стоит он того. Хорошо получится, увидишь. Пусть потешится.

Лизавета Матвеевна улыбнулась в ответ. Несмотря на вымученность этой улыбки, сразу стало заметно, как хороша молодая жена Баташева. Серые глаза от слёз стали ярче, выбившиеся из кос волосы золотились в свете люстр. Сжимая в пальцах сунутый Настей платочек, она неуверенно оглянулась на цыган, и снова её глаза остановились на Илье. Ему на миг даже показалось, что Баташева вот-вот скажет что-то. Но тут окончательно пришёл в себя Яков Васильевич. Шагнув к Баташевой, он низко поклонился, поудобнее перехватил гитару:

– Уж пройдитесь, барыня дорогая. Мы все просим, - широким жестом он указал на хор. Цыгане тут же подхватили, заулыбались:

– Просим… Пожалуйста! Пляши, лебедь белая! Подари радость!

По щеке Баташевой пробежала последняя слезинка. Она смахнула её, кивнула хореводу. И развела в стороны руки, покрытые алой Настиной шалью. Яков Васильевич быстро повернулся к цыганам, взмахнул гитарой.

"Ах, матушка, грустно мне… - повёл низкий, бархатистый голос Марьи Васильевны. - Да, сударушка, скучно мне…" Дружно вступил хор. Баташева поплыла по кругу. Золотистые волосы падали ей на лицо, но она не убирала их. Гитары участили ход, звонче стали голоса цыганок. Лизавета Матвеевна смущённо взглянула на хор. И снова, снова её взгляд замер на Илье. Яков Васильев заметил, усмехнулся, громко позвал:

– Илья, дорогой! Уважь барыню!

Растерявшись, Илья чуть было не сказал "не пойду". Но взгляд хоревода был таким, что он не посмел ослушаться. И шагнул из хора вслед за Баташевой, в последний миг вспомнив, что нужно скалить зубы напоказ. Она через плечо взглянула на него, улыбнулась в ответ одними глазами, ещё блестящими от слёз. Хор медленно, протяжно вел мелодию плясовой. Илья шёл за женщиной, подняв руку за голову, кладя каждый шаг след в след за волнующимся подолом серого платья. У Баташевой порозовели щёки. Она плавно повернулась, взмахнула платочком. Илья хлопнул по голенищу, как в таборе, вскинулся в воздух, с отчаянием вспоминая, что совсем не умеет плясать по-городскому. "Да ладно… Сойдёт и так, гаджэ[17] пьяные… Яков Васильич сам велел…" Хор гремел, звенели гитары, Баташева кружилась в танце, рядом с ней метался казакин Ильи, слёз и в помине не осталось на разгоревшемся лице женщины.

Ах матушка, скучно мне,

Да сударушка, грустно мне!

Резва ноженька болит,

Ретиво сердце щемит!

– Ох, хорош, сатана… - пробормотал Митро.

Настя, обернувшись из первого ряда, ответила ему восхищённым кивком. Яков Васильев нахмурился чему-то, промолчал.

И вот наконец последний взрыв голосов, последний аккорд, взмах огненной шали. Илья закончил пляску, упав на колени перед Лизаветой Матвеевной - неделю назад он видел, как точно так же в Большом доме бухнулся капитан Толчанинов перед пляшущей Алёнкой. Баташева ахнула, закрывая глаза. Илья весь дрожал от напряжения и непрошедшего страха, не смел облизать пересохших губ. Из хора донеслось: "Ушты[18], морэ…" Опомнившись, Илья вскочил, юркнул за спины цыган. Вытерев ладонями лицо, долго переводил дыхание.

– Молодец, Илья! Какой молодец! - восторженно зашептал Кузьма. - Не растерялся, всё как надо сделал! Да кто бы ещё так сумел? Трофимыч, скажи!

Митро медленно повернулся. Взглянув на Илью, усмехнулся так, что тот покраснел, собрался было что-то сказать, но в это время от стола донеслись глухие удары.

– Ну что ещё за чёрт… - устало сказал Митро, оглянувшись на звук. Илья посмотрел через его плечо.

Баташев, с диким взглядом, с всклокоченной бородой, со всех сил лупил кулаком по трещавшему столу:

– "Семиструнную" теперь желаю! Ваську хочу! Тысячи не пожалею!

Ваську сюда, живо!

От крика звенели подвески на люстрах, прыгали тарелки и бокалы на столе. Краем глаза Илья увидел, что Гречишников и Вахрушевы по стенке пробираются к дверям. Умный Федул Титыч сбежал ещё раньше: на подлокотнике дивана сиротливо висел его шёлковый галстук. Только спящему на диване Матюшину всё было нипочём, и он безмятежно храпел, выводя носом тоненькую фистулу. Баташева, воспользовавшись шумом, выскользнула в сени. Но напоследок всё же блеснула серыми, ещё влажными глазами из-за двери, и никто, кроме Ильи, не заметил этого.

– Вспомнил всё-таки, мать его налево… - проворчал Яков Васильич. - Ну, что делать… Илья, где ты там? - иди пой.

– Да куда же, Яков Васильич? - перепугался Илья. - Он дядю Васю требует!

– А где я ему возьму? - резонно спросил хоревод. - Ступай ты, авось спьяну не разберёт. Пой как сможешь, выручай хор.

Илья шагнул к столу. За ним подошли Митро и Петька Конаков с гитарами. Глафира Андреевна присела рядом с Баташевым, обняла его за плечи, притянула к себе:

– Не шуми, радость моя, не буйствуй… Сейчас тебе Васька споёт, душа успокоится, сейчас всё пройдёт… Успокойся, ляжь сюда.

Баташев неожиданно затих. Вздохнул, перекрестился и покорно уткнулся головой в объемистую грудь Глафиры Андреевны. Та успокаивающе погладила его, кивнула цыганам. Мягко вступили две гитары. Илья запел:

Поговори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная.

Душа полна такой тоской,

А ночь такая лунная…

Ему самому нравилась эта песня. Главным, на взгляд Ильи, было то, что почти все слова были просты и понятны. Никаких, слава богу, "восторгов сладострастья" и "жестов законченных страстей", про которые даже Митро не знает, что это такое. Кузьма рассказывал, что эту песню сложил для цыган "один хороший барин" ещё лет двадцать назад и дед Якова Васильевича придумал для неё музыку.

И сердце ведает моё,

Отравою облитое,

Что я впивал в себя её

Дыханье ядовитое…

Что такое "впивал", Илья не знал и уверен был, что петь надо "вбивал".

Так и спел. В комнате стояла тишина. На Баташева Илья не смотрел, боясь – увидит тот, что не Васька поёт, и пойдёт снова буянить. Изредка посматривал на стоящего рядом Митро, а тот ободряюще кивал: мол, всё хорошо.

Я от зари и до зари

Тоскую, мучусь, сетую.

Допой же мне, договори

Ту песню недопетую…

Смолкли гитары. Илья поднял глаза. Сразу же увидел Настю. Она сидела среди цыганок и в упор, без улыбки смотрела на Илью. "Плохо спел…" - с ужасом подумал он. В лицо бросилась кровь, Илья опустил голову.

"Опозорился… Перед ней, перед Настькой… Тьфу, дурак таборный, куда сунулся… Сидел бы и дальше под телегой…" Внезапно в тишину комнаты вплелись какие-то странные звуки. Илья оглянулся.

Баташев всё так же сидел на стуле, уткнувшись лицом в грудь Глафиры Андреевны. Его могучие плечи вздрагивали. Вместе с хриплыми рыданиями вырывались бессвязные слова:

– Господи, прости душу мою… Пропадать мне… в аду гореть… И за что, господи? Столько лет - за что? Тоска-то какая, боже мой, тоска-а-а…

– Ничего, голубь мой, ничего… - тихо гудела Глафира Андреевна, гладя встрёпанную баташевскую голову. - Ада не пугайся, все там будем, хорошая компанья подберётся… Ты поплачь, Иван Архипыч, поплачь, мой дорогой. Сразу отпустит, полегчает, я знаю, что говорю… Ромалэ, ёв мато сыр о джюкло, авэньти "Не вечернюю"[19]

– Васька… - вдруг позвал Баташев. Илья неуверенно подошёл. Не поднимая головы, Иван Архипович вышвырнул на стол пачку кредиток. – Тебе… Забирай… Всю душу ты мне вывернул… Ох, тоска, хоть бы вы издохли все… И я с вами тож…

Илья взял деньги, сунул за пазуху. Цыгане проводили пачку уважительными взглядами, кто-то весело шепнул: "Бахтало, чяворо[20]!", а он пожал плечами и, не решаясь взглянуть на Настю, отошёл на своё место. Хор тихо запел "Не вечернюю". В окне стояла заходящая луна. На диване тяжело перевернулся на другой бок спящий Матюшин. На полу красным комком лежала брошенная Баташевой Настина шаль. Глафира Андреевна вполголоса подтягивала хору, продолжая укачивать на груди хозяина дома. Близилось утро.

Домой вернулись в шестом часу. Цыгане устали настолько, что даже отложили на завтра подсчёт прибыли и разбрелись досыпать остаток ночи. В нижней комнате Большого дома остались Яков Васильевич, его сестра, Настя, Митро и Глафира Андреевна. Настя дремала за столом, неудобно навалившись грудью на его край. Марья Васильевна сидела рядом с ней, схватившись за голову. Время от времени она воздевала руки к потолку и провозглашала:

– Чёрт знает что! Глашка! Ну скажи мне, как ты на Баташева кинуться не побоялась? Дал бы раз кулаком по башке - и готово дело! Он ведь правда на медведя с голыми руками ходил! Я бы - и то испугалась!

– Хо, ты! - зевнула во весь рот Глафира Андреевна. - Да я против тебя в три раза толще! Попробовал бы он меня тронуть! Не посмотрела бы, что домовладелец и первой гильдии купец. Ух, изверг, так бы и убила! Что с женой делает, поганец!

– Яшка, а тебе как не стыдно? - накинулась Марья Васильевна на брата. – Зачем Илью плясать погнал? Я думала, парень со страха умрёт!

– Умрёт он, как же… - буркнул Яков Васильев. - Он поумнее нас с тобой будет, не беспокойся. Видала, как эта барыня на него глядела? Видала, как он на колени перед ней упал? А сколько денег ему Баташев сунул? Ваське за то же самое в жизни больше червонца не давал… А ты чего тут расселся? Спать иди!

Последнее относилось к сидящему на полу Митро. Тот осторожно кашлянул:

– Я спросить хотел, Яков Васильич… Ты Илью как… в хоре оставишь?

С минуту хоревод молчал. Марья Васильевна, отвернувшись, улыбнулась.

Яков Васильев, не заметив этого, отрывисто сказал:

– Вот что, дорогой мой… Делай что хочешь, золотые горы ему обещай, уговаривай, - но чтоб он не вздумал обратно в табор рвануть. Ваське нашему рядом с этим подколёсником делать нечего. Через месяц-другой первые партии будет вести. Хорошо, что он пока цены своей не знает.

– Уговоришь его, как же! - фыркнул Митро. - Упрямый как чёрт. Сегодня всеми копытами упирался, никуда ехать не хотел. Настьку пришлось пригнать, чтоб упросила его.

– И что - получилось? - вдруг полюбопытствовал Яков Васильевич.

– А ка-а-ак же… - вдруг сонно отозвалась Настя. Подняв голову со стола, тихо рассмеялась. - На колени пришлось вставать!

– Чего?! - загремел Яков Васильевич.

– Ну, отец! Пошутила я! За рублём серебряным нагнулась, так Илья, бедный, даже испугался… - Настя улыбнулась, вспоминая, помолчала. - Голос у него золотой… Митро молодец, что в хор его привёл. А ещё они с Варькой такую песню пели… такую… Ну, тогда, вдвоём… Ох, не помню… - на полуслове она заснула снова.

– Отнеси её наверх, - приказал Яков Васильевич Митро.

Тот взял Настю на руки и пошёл с ней к лестнице. За окном уже светало, и на сером небе вычертились голые ветви старой ветлы.

Тем временем в маленьком домике Макарьевны бушевала буря. Варька, взъерошенная и бледная, носилась по комнате, как взбесившийся воробей. Кузьма благоразумно исчез. Илья сидел на нарах, глядя в пол. Смущённо бормотал:

– Варька, ты что… Совсем с ума сошла… И в мыслях не было…

– Не было у тебя, бессовестный?! - кричала Варька. - А зачем тогда устроил такое? Велели тебе - вышел, сплясал, встал на место - всё! А ты?

Выдумал - на колени падать! И потом сколько ещё на гаджи[21] пялился и она на тебя! Думаешь, я одна видела? Что цыгане завтра скажут? Ну, давай, давай, морэ, как Гришка Дмитриев! Давай!

– Замолчи, дура! - вспыхнул Илья. Вскочив, резко провёл рукой по своему лицу: - Не видела меня давно? На что тут пялиться?!

– Не замолчу! - завопила она, оскалив выпирающие зубы, и впервые в жизни Илья испугался сестры. Ему в голову не приходило, что его маленькая, тихая Варька может так орать.

– Только попробуй! Только посмей! Клянусь тебе, утоплюсь сразу! Не знаешь, что про тебя болтать могут начать? Как жить будем, в глаза цыганам как смотреть?! А если наши, в таборе, узнают?! Совсем ты, что ли, голову потерял, Илья? И совесть тоже? Слава богу, отец не дожил!

Илья молчал. От обиды в горле стоял ком. Оправдываться не хотелось.

В чём он был виноват? В том, что пожалел "барыню", эту девчонку зарёванную, которую пьяный муж вышвырнул простоволосой на позор перед гостями? В том, что послушался Якова Васильича, что своей пляской заставил Баташеву улыбнуться? А теперь его принимают бог знает за кого, и кто - родная сестра!

Варька поперхнулась, закашлялась, умолкла. В комнате наступила тишина. Стало слышно, как скрипит за печью сверчок.

– Иди спать, - не поднимая головы, велел Илья.

Варька подошла к нему. Где-то под полом скреблась мышь, мутно светлело окно. По мостовой простучала одинокая пролётка.

– Поклянись мне, Илья. Поклянись, что не будешь никогда…

– Чего не буду?

– Сам знаешь. Поклянись.

– Не бойся.

Сестра погладила его по голове. Илья вздохнул; облегчённо растянулся на нарах. Варька присела рядом, в изголовье. И сидела возле брата, глядя в темноту, до тех пор, пока не услышала, что его дыхание стало ровным, спокойным. Затем встала, перекрестилась на мерцающую лампадку в углу и пошла к себе.


***** | Дорогой длинною | *****