home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9

Весна в этом году пришла в Смоленск поздно. Таборные измучились, глядя в низкое, сумрачное зимнее небо, из которого весь март падало и падало холодное крошево, и, казалось, конца-края этому не будет. Цыгане уже всерьёз интересовались у старой Стехи, не грядёт ли конец света с вечными холодами; та полусердито бранилась:

– С ума посходили, босота?! Конец света - это когда гром гремит и небо пополам разваливается, а оттуда ангелы с серафимами высыпаются и сам Господь наш на них сверху падает со своим престолом золотым в обнимку, чтоб без присмотра дорогую вещь не оставлять! А это что? Так, снежок с неба… Скоро кончится.

– Где же скоро-то, пхури[93], а? - уныло спрашивали цыгане. - Апрель на носу, а всё по сугробам на Конной прыгаем… Так ведь и июль наступит…

– А наступит - значит, такое на вас, жуликов, наказанье божье наслано!

И на меня, старую дуру, с вами вместе! Вам что - есть нечего? Или водку всю в городе выпили? Нет?! Ну, так допивайте, пока можно, и бога не гневите! Будет вам весна вскорости… На той неделе уже ростеплеет.

Истинную правду говорю, драгоценные, - позолотите ручку!

Цыгане грохнули хохотом и до самого вечера вспоминали Стехино гадание. Но то ли старая цыганка знала какие-то древние приметы, то ли просто удачно попала со своим пророчеством, - через пять дней снежные тучи уползли за Днепр, выглянуло тёплое, яркое солнце, - и по городу побежали ручьи. Потемнели и просели, словно обмятое тесто, сугробы на улицах и площадях, загомонили в голых, влажных ветвях деревьев птицы, в прозрачном синем небе без конца орали, носясь над крестами церквей, вороны, на реках и речушках, пересекающих город, вспух серый лед, через неделю он треснул, и по чёрной весенней воде поплыли величественные льдины. Не успел закончиться ледоход, - а косогоры уже чернели протаявшей землёй, из которой на глазах лезла молодая трава и жёлтые пупырышки мать-и-мачехи. Цыгане бродили по городу с шальными глазами, без шапок, в распахнутых кожухах, подставляя грудь свежему ветру, растирали в пальцах набухшие почки верб и берёз, втягивали носами влажный, тёплый воздух и, встречаясь друг с другом, улыбались и мечтательно обещали: "Скоро, морэ… Вот уже скоро…"

Тронуться с места должны были сразу же, как в степи вылезет трава:

лошадям нужен был подножный корм. Солнце стояло в небе, не омрачаясь ни одним облачком, вторую неделю, упругие зелёные стебли и листья росли как на дрожжах, выбираясь из-под заборов, камней и куч мусора, деревья покрылись золотисто-зелёной дымкой. И в один из вечеров цыгане, основательно посидев в трактире, решили: время трогать. Наутро дед Корча в сопровождении нескольких мужчин торжественно двинулся к уряднику – получать разрешение на кочевье. Цыганский табор по закону был приписан к мещанам Смоленска, и для полугодового кочевья требовалось взять бумагу с печатью в участке. Сия процедура проводилась неизменно каждую весну и отлажена была до филигранности.

По грязным, отставшим от стен обоям канцелярии скакали весёлые солнечные зайчики. Урядник Павел Артамоныч сидел за столом в самой благодушной позе, без кителя, явив миру из-под распахнутого ворота рубахи заросшую буйным волосом грудь и фальшиво насвистывая "Гром победы, раздавайся". Под это пение по щербатому столу вяло маршировала недавно проснувшаяся муха. Павел Артамоныч как раз пребывал в раздумьях: прихлопнуть ли свёртком бумаг или всё же помиловать заспанное насекомое, когда в дверь осторожно просунулась сивая борода деда Корчи.

– Дозволите ль до вашей милости, Павел Артамоныч?

– А, цыгане… - проворчал урядник, поднявший было руку застегнуть ворот и при виде таборных облегчённо сбросивший её. - Отчего, черти, без доклада впёрлись?

– Так, кормилец, кому же докладать, ежель в приёмке пусто? - цыгане чинно, по одному прошли внутрь и выстроились вдоль стены, поснимав шапки. - Секлетаря вашего и дух простыл…

– Опять на речку усвистал во время присутствия, оголец… А вам чего? – сурово супя брови, осведомился страж порядка. Цыгане, переглянувшись, осторожно заулыбались:

– Так бумагу же требуется, благодетель! До зарезу надобно! Ехать нам пора! Сами видите, погоды стали…

– А-а, опять, стало быть, хвосты загорелись? - урядник, приняв непреклонный вид, упорно наблюдал за своей мухой. - Солнышком вас, разбойников, пригрело? Уж, поди, и телеги с хомутами повытаскивали?

– Да как же, родимый, без вашего-то позволенья, нешто мы смеем? Мы порядок знаем… - нестройно загомонили цыгане.

– А коль знаете, так и понимайте, что надо ждать. - солидно изрёк урядник, по-прежнему обращаясь к сонной мухе. У Ильи, которого старшие цыгане сегодня впервые взяли с собой к начальству для важного дела, остановилось дыхание. Ждать?! Чего ждать?! И так засиделись дальше некуда, уж трава вылезла в палец и солнце жарит, как в июле, чего же тут, отец небесный, ещё дожидаться?! Он был уже готов во всеуслышанье высказать всё это, но дед Корча остановил парня одним взглядом и не спеша шагнул к столу.

– Павел Артамонович, да нешто мы без понятия? Вестимо, разумеем, что НАДО Ж ДАТЬ, не первый год вашей милости кланяемся… Всё, как бог велел, будет, не извольте себя волновать. - на выщербленную столешницу лёг аккуратный бумажный свёрток. Урядник могучей рукой смахнул его в ящик стола и, глубокомысленно наморщив лоб, задумался. Цыгане наблюдали за ним с растущим беспокойством, подозревая, что вслед за "надо ждать", чего доброго, последует "надо доложить". Но докладывать-то в свёрточек как раз было и нечего. Подношение для начальства собирали всем табором, и всё равно получилось негусто: к концу зимы денег не было ни в одной семье.

Урядник, наконец, поднял начальственный взгляд на обеспокоенные смуглые физиономии.

– Ведь вот и что с вами поделаешь… По-хорошему, так доложить требуется… да уж бог с вами. Всю жисть на моей добрости, бродяги, выезжаете!

Но только чтоб завтра ваша Настька и другие, какие не самые носатые, у моей Матрёны Спиридоновны на дне ангела пели! А опосля езжайте куда желаете, глаза б мои вас не видали! Покою в городе больше будет…

– Вот спасибо, кормилец! Вот спасибо, отец родной! Вот явил счастье несказанное! - обрадованно закланялись цыгане. Урядник хмыкнул в жёлтые от табака усы, почесал грудь и повелел:

– Выдьте покамест, обождите там на крылечке. Сейчас этот прохвост с речки пришлёпает и все бумаги вам обделает. Не самому ж мне утруждаться для вас, окаянных?!

Цыган вынесло за порог. Вскоре действительно явился с реки босой и довольный секретарь с ведром головлей, и через полчаса бумаги со всеми печатями, позволяющие полсотне цыган, приписанных к Смоленску, кочевать до осеннего времени, были готовы.

На другой день цыганская улица кипела. Во всех дворах полоскались вывешенные на верёвках для уничтожения зимнего духа ковры и тряпки, на крышах жарились подушки и перины. Женщины носились по дворам с посудой, начищая медные сковородки, оттирая закопчённые в печи котлы, всюду шла стирка, уборка перед отъездом, проветривание и сборы. Мужчины сидели по сараям, проверяя упряжь, осматривая телеги: почти в каждом дворе стояла, задрав оглобли, как руки, к небу, старая колымага, под которой озабоченно копошились отец семейства с сыновьями. Застоявшиеся в конюшнях лошади чувствовали радостную суету людей, призывно ржали, молотили копытами в стойла, угрожая разнести их в щепки.

Повсюду бегали дети - голоногие, в грязи до колен, с перьями от подушек и ранними цветами в волосах. Жители Смоленска, проходя через бурлящую, как вода в котле, улицу, поглядывали через заборы на цыган и добродушно посмеивались:

– Оживели, черти копчёные… Вон как по дворам гоняют! Как чуть пригреет - так им уже и не сидится, вот ведь кровь бродяжья… Завтра ни одного цыгана в округе не останется!

На этот раз обыватели ошибались: один цыган всё-таки готовился остаться и посему с утра сидел на поленнице в своём дворе злой, как чёрт. Всю зиму Илья готовился к тому, что им с женой придётся куковать в Смоленске до Настиных родов; всю зиму втихомолку надеялся, что Настя родит пораньше и они всё-таки уедут вместе с остальными, один из всех радовался тому, что весна задерживается, но… Вот уже весь табор собирает телеги, чистит лошадей и вяжет узлы, а он сидит, как ворона, на этих сырых брёвнах и ждёт невесть чего. И с чего это Настьке не рожается?.. Пузо уже такое, что в дверь насилу проходит, три шага сделает - садится отдыхать и дышит, будто брёвна ворочала, а всё никак… Как назло, проклятая, делает! Завтра все уедут, а он что будет здесь делать? По Конной в одиночку скакать? На Настькин живот смотреть да часы считать? А вдруг она вовсе раньше лета не управится? Тогда что?! Догоняй потом табор, ищи его бог весть где… Вот послал бог наказание!

На двор, тяжело ступая, едва видная под ворохом разноцветных тряпок, вышла Настя. Илья, прикрыв ладонью глаза от бьющего в них солнца, с неприязнью смотрел на то, как жена с облегчением бросает вещи на траву и, с трудом наклоняясь, поднимает их одну за другой и развешивает на верёвке. Закончив, жена отошла к корыту, стоящему на табуретке у крыльца, и принялась тереть в воде замоченное бельё, то и дело переводя дух и вытирая пот со лба.

– Настька! Заняться тебе нечем больше? Чего мучаешься? Приспичило…

– А кто делать-то будет, Илья? - хрипло спросила Настя. - Набралось ведь вон сколько…

– Ну и что? Вся весна впереди! Другие уезжают завтра, вот бабы и рвутся на части, а тебе чего? Сиди, плюй по сторонам!

Илья не хотел обижать жену, да и злиться на неё было не за что, но в его голосе против воли прозвучал упрек, и Настя, бросив бельё, медленно пошла к нему через двор. Илья ждал её, глядя в землю; понимал, что лучше всего ему сейчас уйти прочь со двора, чтоб не вышло греха, но почему-то продолжал сидеть. И, когда тень Насти упала на его сапоги, он не поднял головы.

– Илья, не изводись ты так, прошу тебя… Это же со дня на день случиться может! Может, уже завтра. Или сегодня даже! Я честное слово тебе даю…

– Слушай, молчи лучше! - не стерпев, взорвался он. - Завтра, сегодня!

Дай бог хоть к Пасхе в телегу тебя запихать да с места тронуться!

– Илья, да до Пасхи ещё месяц почти…

– То-то и оно! Слушай, врала ты мне, что ли? Ну, скажи, - врала? До последнего тянуть собралась, чёртова кукла?

– Илья…

– Двадцать второй год Илья! - он вскочил и пошёл к воротам. От калитки обернулся, крикнул: - Вот клянусь, не родишь через неделю - один уеду!

Калитка яростно хлопнула, и Настя осталась во дворе одна. Она неловко, тяжело присела на поленницу, где только что сидел муж, вздохнула, зажмурилась, сердито смахнула выбежавшую на щеку слезу. Посидела ещё немного, горько улыбаясь и прислушиваясь к нестройному гомону женских и детских голосов за соседним забором, затем встала и, на ходу потирая поясницу, пошла к корыту у крыльца.

Со двора Илья вышел без всякой цели и, лишь пройдя несколько переулков, обнаружил, что ноги сами собой привычно несут его к Конному рынку. Он замедлил было шаг, но идти, кроме Конной, ему было всё равно некуда, а возвращаться домой, после того, что наговорил Насте, - стыдно. Илья невесело усмехнулся, подумав, что с таким собачьим настроением лучше всего идти собирать долги. Но в этом городе ему никто не был должен, даже Ермолай вернул последние пять рублей за рыжую кобылу (выторговал всё-таки, клоп приставучий, всю зиму кровь пил…), и стучащая в висках злость пропадала зря.

– Илья! Смоляков! Боже мой, вот это удача!

Услышав своё имя, Илья остановился и поднял глаза. И тут же улыбнулся:

ещё хмуровато, но приветливо:

– А, ваши благородия… Дня доброго! Я вам по какой надобности?

– По делу, Илья. - серьёзно сказал Николай Атамановский, красивый молодой человек, армейский капитан в отставке, глава большого, обедневшего дворянского семейства, которое после смерти матери целиком повисло на его плечах. Его младший брат, двенадцатилетний мальчик в гимназической форме, ничего не сказал и лишь смотрел на Илью полным преклонения взглядом тёмно-карих глаз с длинными, как у девушки, ресницами. Илья был хорошо знаком с обоими братьями, поскольку из всех прежних богатств у Атамановских остался лишь известный в городе и окрестностях конный завод.

Лошадей у них было немного, но лошади эти были хорошими, настоящей, непорченой породы, а по поводу белой, как снег, орловской трёхлетки Заремы Илья говорил с нескрываемой завистью:

"Эх, ваша милость Николай Дмитрич, кабы я не слово дал, - только бы вы Зарему и видели!" Николай смеялся, ничуть не обижаясь:

"Очень тебя хорошо, мой друг, понимаю. За Зарему я бы и сам на каторгу пошёл." К старшему Атамановскому Илья, да и другие цыгане, относились с искренним уважением: тот был страстным лошадником, умел не хуже барышников с Конного рынка осмотреть коня, вычислить его силу, характер, выносливость и долготу дыхания, безошибочно назвать возраст, найти умело скрытые изъяны и определить цену, с которой не было смысла спорить.

"За ради бога, Николай Дмитрич, не ходите вы хоть по субботам в ряды!" – полусерьёзно упрашивали его цыгане. - "Вы же нам всю коммерцию ломаете, все вас наперебой кличут лошадь облатошить, а нам куда деваться? Дети ведь, кормить надо!" "Так давайте делить рынок, дьяволы!" - хохотал Атамановский. - "Если прогорю с лошадиным делом - пойду в барышники, всё-таки хлеба кусок!

Илья, возьмёшь меня в табор?" "Одного, или с семейством?" - деловито уточнял Илья. - "В мой шатёр все, поди, не влезете, и телегу новую, опять же, прикупать надо будет… Ежели вы со своим шарабаном - так возьму, приезжайте по весне…" В цыганские дома Атамановский захаживал запросто, да и цыгане постоянно крутились в его конюшнях, где для них всегда находилось дело.

Чаще всех там бывал Илья, который был готов вместе с хозяином часами сидеть под брюхом очередного приобретения и до сипа в горле спорить по поводу бабок, жабок и зубов. Последний же месяц он и вовсе оказывался у Атамановских почти каждый день, поскольку те, всю зиму копившие деньги, вот-вот должны были купить у своей варшавской родни какого-то необыкновенного племенного жеребца по имени Шамиль.

– Ой, ваша милость, Шамиля, что ли, привезли? - Илья тут же забыл о домашних неурядицах и жадно заглянул в глаза Атамановского. - Ух, как же я пропустил-то… Вот, ей-богу, на два дня вас оставить нельзя! Могли бы, между прочим, и спосылать за мной! Обещали ведь, грех вам!

– Илья, ну как тебе не стыдно? - рассмеялся Атамановский. - Ты же видишь, мы с Петькой сами идём к тебе, безо всякого посыла! По городу уже носятся слухи, что цыгане уезжают, это правда?

– Истинная… Только я-то остаюсь пока… Баба всё не опростается никак. – Илья снова потемнел, и Атамановский ободряюще хлопнул его по спине:

– Не переживай. По семейному опыту знаю, что в интересном положении дамы годами не ходят. Скоро пустишься опять в своё кочевье. Только вот по поводу Шамиля… Вскоре они втроём шагали вниз по улице, братья наперебой рассказывали, Илья слушал. По словам Атамановских, Шамиль прибыл поездом из Варшавы два дня назад, по дороге основательно размолотил копытами вагон, сначала долго не хотел идти по сходням на перрон, потом с диким ржанием помчался, расшвыряв сопровождающих, по платформе, поднял страшную панику, и его поймали уже на городской площади объединенными силами вокзальных служителей, дворников и людей Николая Дмитриевича.

– Норовистый, значит… - задумчиво поскрёб затылок Илья.

– Хуже сатаны! Всю ночь буянил в конюшне! Да это бы ещё полбеды… Горе-то в том, что он к себе третий день никого не подпускает! Филька собирался засыпать овса в ясли, так еле успел выскочить! Шамиль ему чуть не откусил полколенки, а лягнуть всё-таки умудрился, слава богу, скользом… Мужики напрочь отказываются к нему входить! Так и стоит голодный третьи сутки, изгрыз всю солому! Вчера я попробовал сам, так… - Атамановский не договорил, сердито махнув рукой, но Илья понял, что хозяину повезло не больше, чем его людям.


Ну, а я-то вам что поделаю? - лениво спросил Илья, поглядывая в сторону. - Коли и вы сами не сумели, так продавайте. А по-хорошему - на что вам его объезжать? Пускайте в табун, он вам кобылиц всё лето крыть будет, племя красивое пойдёт. Только силы тратить на неука такого… Я ведь тоже не господь-бог, покалечит меня ваш Шамиль, кто семью кормить будет?

– Не кокетничай, Илья. - сердито сказал Атамановский. - Все знают, ты такое делаешь с лошадьми, что другим не под силу. И потом…

– Илья, ну ты же конокрад! - вдруг восхищённо выпалил младший брат Атамановского, до сих пор не вмешивающийся в разговор. Илья усмехнулся, а старший Атамановский укоризненно протянул:

– Пе-етька… Договоришься, что Илья с нами здороваться перестанет!

– Да оставьте, ваша милость… - проворчал страшно довольный про себя Илья. - Прав Пётр Дмитрич. Жаль, что был конокрад, да вышел весь.

– Да ведь тебя совсем дикие кони к себе подпускают! Если и у тебя… Ну, вот что, Илья, - вдруг решительно перебил сам себя Атамановский. – Если ты обуздаешь мне Шамиля, - плачу десять рублей.

– Двадцать пять, ваша милость.

– Ну, знаешь… - поперхнулся Николай Дмитрич. - Аппетит у тебя, однако, цыган…

– У меня, кроме аппетита, семья есть.

– И бог с тобой, двадцать пять! По рукам?

– Ну, по рукам… Ведите - гляну, что там у вас за сатана завелась.

"Сатана" переминался с ноги на ногу в загоне. Это был рослый, сильный, великолепного крепкого сложения жеребец довольно редкой для орловской породы золотисто-рыжей масти. Когда Илья в сопровождении братьев Атамановских подошёл к забору, отгораживающему загон, несколько мужиков, стоящих у калитки, поклонились и отошли в сторону.

– Да-а… - глубоко вздохнув, протянул Илья. И несколько минут стоял неподвижно, сцепив руки на пояснице и глядя сощуренными глазами на великолепного золотого жеребца. Тот косился неприязненно, помахивал ушами, но ни одного лишнего движения не делал. Казалось, человек и конь осторожно присматриваются друг к другу, пытаясь вычислить возможные взаимные неприятности.

– Ну что, Илья? - не выдержал, наконец, младший Атамановский.

– Да ничего. - не отрывая глаз от Шамиля, отрывисто бросил тот. - Знаете что, Николай Дмитрич? Не надо мне денег. Вы его не мучьте, пускайте на племя, - и всё. Зарема с ума сойдёт от счастья, ежели вы ей такого прынца в стойло запустите.

– Ты боишься?

– Не боюсь. Животину жалко. Они иногда, ежели их обломать, от одной гордости подохнуть могут всем назло. У вас так ни выезда, ни племени не будет, и деньги потеряете.


А ежели не обламывать, Илья? - осторожно спросил Николай Дмитриевич. - Ну, есть же у тебя слово петушиное…

– Ай… - недовольно отмахнулся Илья. - Дураки наши врут, а вы слушаете.

Он сделал несколько шагов к загону (Шамиль коротко, тревожно всхрапнул, но не тронулся с места), замер и ещё минуту стоял, глядя то себе под ноги, то на простирающуюся за загоном, нежно зеленеющую степь. Затем коротко вздохнул и, раздвинув плечом мужиков, решительно шагнул за загородку.

– Илья, подожди! Что ты, чёртов сын! - испуганно бросился за ним Атамановский. - Оберни хоть колени, он тебя сожрет! Да нагайку возьми!

– Осади назад, ваша милость! - не оборачиваясь, рыкнул Илья, и Николай Дмитриевич невольно отшатнулся. - Бог не выдаст, жеребец не съест! Без нагайки как-нибудь…

– Шамиль его убьёт. - убеждённо сказал Петька. - Nicolas, отзови Илью назад, это же ужас что такое будет!

Старший Атамановский молча отмахнулся. Мужики, стоящие кучкой, насторожённо загудели. Шамиль стоял у загородки как вкопанный, похожий на отлитую из золота статую, но тёмно-фиолетовый, влажный глаз внимательно смотрел на идущего к нему Илью. Тот приближался неспешным спокойным шагом - и не остановился даже тогда, когда Шамиль, зло заржав, отбежал в сторону.

– Илья, ступай назад! - дружно заорали оба Атамановские. - Возвращайся!

Ни конь, ни цыган даже ухом не повели. Илья подошёл к Шамилю вплотную и протянул руку. Тот шарахнулся, ударив копытами по воздуху. Илья остановился. Подождал, пока Шамиль перестанет всхрапывать и прижимать к голове уши, и снова пошёл вперёд. На этот раз жеребец брыкать не стал - лишь сердито прянул в сторону, пренебрежительно мотнув красивой головой.

– Ну, не балуй, золотенький. - ласково сказал Илья. - Самый ты мой красивый, самый ясный мой… Вот какой у нас жеребчик завёлся! Что характер есть - это хорошо, очень даже… Без характера ни коня хорошего, ни человека путёвого не бывает. Иди ко мне. Ну… Ну… Иди, ма-а-аленький… А смотри, что у меня есть!

Шамиль недоверчиво посмотрел. И с видом невероятной брезгливости, чуть ли не морщась по-человечески, снял губами с ладони Ильи затасканный, полуобсосанный, весь в табачной крошке кусок сахара. Зрители за загородкой разрядились единым восторженным вздохом. И ни они, ни сам Шамиль не поймали тот миг, когда Илья, словно подхваченный резким ветром, взвился на спину жеребца. Короткая тишина - и бешеный, пронзительный чертенячий визг оскорблённого Шамиля, который вскинулся на дыбы, задрал передние копыта, тут же припал на них, брыкнул задними, пошёл вкось, присаживаясь и намереваясь опрокинуться на спину, чтобы раздавить непрошеного седока. Илья тут же свесился набок, собираясь переместиться под брюхо, но Шамиль передумал падать, снова поднялся на дыбы, заржал, ударил копытами в землю и сорвался с места.

– Понёс… Понёс! - взволнованно закричал Атамановский, прыгая в толпе взбудораженных мужиков и размахивая фуражкой, как мальчишка.- Илья держится!

– Но в поле Шамиль его непременно сбросит! - Петька проворной белкой взбирался на липу у калитки. Усевшись в развилке, он вытянул шею и закричал, - Боже мой! Кажется, ещё сидит!

– Вот дьявол… - нервно рассмеялся Николай. - Одно слово - цыган!

Мужики облепили загородку, как вороны, оживлённо переговариваясь и маша руками в степь, но конь со всадником давно исчезли из виду. Атамановский, задрав голову, кричал:

– Петька! Ты там видишь их?

– Вижу… Вижу… Нет, уже не вижу! Улетели! - некоторое время Петька всматривался в пустую степь, загородив глаза от солнца щитком ладони, а затем вполголоса растерянно спросил:

– Да ты наверное знаешь, что Илья бросил конокрадство?

Старший брат ничего не ответил и лишь ожесточённо принялся тереть подбородок. Прошло около получаса. Мужики возле ограды уже не галдели, а стояли недвижными идолами, меланхолично глядя в степь. Атамановский мерил шагами загон, время от времени коротко поглядывая в ту сторону, куда умчались Шамиль с Ильёй, хмурился, но молчал. Его младший брат так же молча сидел в развилке липы. И внезапно весь двор, казалось, зазвенел от его вопля:

– Скаче-е-ет! Скаче-е-ет!

– Кто скачет?! - подскочил к дереву Николай Дмитриевич. - Шамиль? Один?!

– Нет! Илья верхом! Возвращаются!

– Ф-фу-у… - шумно, не скрывая облегчения, выдохнул Атамановский.

И, растолкав мужиков, побежал по полю навстречу идущему неспешной рысью золотому жеребцу. Илья, издали заметив бегущего, хлопнул ладонью по крупу Шамиля, и тот прибавил ходу, переходя в галоп.

– Ну, что ж вы навстречь рысите, Николай Дмитрич? Мы с Шамилькой и сами подъедем, не гордые…

– Илья! Чёрт! Ну, как ты?! Мы чуть не умерли со страху! Что ж ты, нечистый, без седла, без узды даже… Он ведь убить тебя мог! Ну нет, больше я с тобой не связываюсь! Ещё один такой раз - и со мной сделается удар!

– Да бро-осьте, ваша милость… - Илья спрыгнул на землю, похлопал по спине Шамиля, начал любовно отирать рукавом его спину и бока, потемневшие от пота, не замечая собственной мокрой между лопатками рубахи.

– Запарился, мой хороший, убегался… Расчудесная скотинка, Николай Дмитрич, второй раз в жизни на таком сижу!

– А первый - на ком? - ревниво спросил Атамановский.

– Да было дело давнее, в Орловской губернии… - Илья вздохнул, вспоминая своего чагравого, год назад подаренного Митро. - Да вы не тревожьтесь, Шамиль не хуже будет. Садитесь сами теперь покойно… Пётр Дмитрич, да ну что ж вы целоваться-то, провоняете весь потом-то!

Но спрыгнувший с дерева Петька так страстно кинулся обнимать Илью, что тот, смущённо улыбаясь, был вынужден ответить.

– Боже мой, какие же вы, цыгане, молодцы! Илья, ты, верно, знаешь лошадиный язык?! Как ты это сделал?! Я, видит бог, ни разу в жизни такого не видал! Если бы мне только хоть раз… Но конца восторженной речи мальчика Илья не услышал: к загону летел всадник на гнедой кобыле, молотя босыми пятками в её бока и истошно крича:

– Смоляко! Смоляко-о! Илья!

– Чего орёшь? - Илья узнал сидящего на спине кобылы Ваську - десятилетнего внука Стехи. - Что стряслось? У нас?

– Иди домой! Меня бабка послала, сказала - скачи немедля… - мальчишка съехал из седла на землю, упал, вскочил, зачастил:

– Бабка послала! Велела - живо! Велела - найди где хочешь! Чтоб домой бёг!

Там твоя Настя… Дальше Илья не дослушал и без единого слова вскочил на гнедую. Мальчишка помчался следом, догнал, на ходу прыгнул в седло позади Ильи, пронзительно гикнул, и кобыла карьером вынесла обоих из загона.

– Илья, подожди! Деньги-то!.. - бросился было вслед Атамановский, но гнедая, вспугнув заполошно кудахтающий выводок кур, уже исчезла за углом, и стук копыт затих.

Когда Илья с мальчишкой за спиной подлетели к дому, там уже стояла толпа цыган. Мужчины сидели под забором, дымили трубками, жевали табак, молчали. Молодые цыганки встревоженной кучкой стояли у крыльца, тут же вертелись дети. Увидев Илью, все разом зашумели, замахали руками:

– Смоляко! Да где тебя носит?

– Весь город обегали, Конную сверху донизу перерыли, всех перепугали!

– Васька молодец - нашёл!

– Началось у Настьки? - хрипло, ещё не переведя дыхания после скачки, спросил Илья. Не дожидаясь ответа, вспрыгнул на крыльцо, но в него вцепилось сразу несколько рук.

– Ошалел? Куда?! Не кобыла, чай, рожает, баба!

Опомнившись, Илья шумно выдохнул, отошёл. Сел было на землю, но тут же вскочил снова.

– А кто там с ней? Что говорят? Хорошо всё, правильно?!

– Стеха там. - ворчливо ответил кто-то из женщин. - Не бойся. Сиди, морэ, да жди. Даст бог, всё ладом будет. Да сядь ты, не вертись тут! Мешаешь только… Словно в подтверждение этих слов, из дома на крыльцо, чудом не ударив Илью по лбу дверью, выбежала Стеха и закричала:

– Ещё воды принесите! Наташа, Фенька, сюда!

Две молодые цыганки схватили вёдра, висящие на заборе, и взапуски бросились к колодцу. Старшие невестки Стехи, уже немолодые, полные достоинства, не торопясь вошли в дом и плотно закрыли за собой дверь. Илья отошёл к окну, замер, прислушиваясь, но из дома не доносилось ни стонов, ни криков: только невнятное бормотание женщин, топот босых ног по половицам и деревянный стук: кто-то открывал настежь все двери и ящики, чтобы роженице было легче. Илья сам не знал, сколько времени стоял так, и вздрогнул, когда сзади его тронули за плечо. Обернувшись, он увидел деда Корчу.

– Парень, это ведь дело долгое. Не стой, иди сядь.

Он послушался. Медленно подошёл к поленнице, сел на брёвна и закрыл глаза.

Время шло. Тёплый день сменился сумерками, очень быстро перешедшими в темноту, цыгане, устав ждать, разошлись по домам, кое-кто, уходя, сердито бурчал, что, мол, собирались завтра трогаться, а теперь что? - но дед Корча твёрдо сказал: "Пока Настя не управится - посидим." Илья не сумел даже поблагодарить старика. Радостное возбуждение первых минут закончилось, вместо него душу сосал нудный, изматывающий страх. Ему казалось, что уже прошло слишком много времени, что давно можно было не одного, а трёх родить; пугало то, что Настя не кричала: Илья был уверен, что при родах все бабы должны орать благим матом. Впрочем, Ольга тоже мало кричала тогда, весной… Илья невольно зажмурился, вспоминая прошлогоднюю Масленицу, когда они с Варькой и Митро сидели на кухне дома Макарьевны и боялись дышать, слушая сдавленные, хриплые стоны из-за закрытой двери.

От этих воспоминаний у Ильи перехватило дыхание, он вскочил с поленницы, взволнованно прошёлся по тёмному двору, опасаясь глядеть на дом с ярко горящим окном, в котором не было видно ничего, кроме мелькающих теней. Господи, хоть бы Варька здесь была, в который раз со страхом и досадой подумал он, всё бы спокойнее было… Распевает там, в Москве, свои романсы, а тут такое делается… И почему, почему Настька не кричит? Чем она там занимается? Почему проклятые бабы не выходят, хоть бы одна выбежала, рассказала бы, - что там с Настькой, как она… Ничего толком сделать не умеют, хоть самому рожай… Илья ещё раз прошёл вдоль забора, чувствуя, что дрожит не только от напряжения, но и от озноба: весенние ночи были ещё холодными. Потом подумал, что неизвестно, сколько ещё времени придётся так сидеть. Можно было, конечно, пойти переночевать к соседям, но Илья на это не решился, боясь, что, как только он уйдёт, тут же всё и случится. В конце концов он выдернул из поленницы несколько берёзовых обрубков и запалил костёр. Сразу же, будто только этого и дожидаясь, из-за ската крыши выглянула луна, запуталась в кружевных от молодой листвы ветвях рябины, и по двору поползли бледно-серые, призрачные пятна. От лунного света Илье неожиданно стало спокойнее. Он придвинулся ближе к весело трещавшему огню, глубоко вздохнул, ещё раз посмотрел на дом, на луну, на чёрный двор… и вдруг заснул - как в колодец провалился.

Он очнулся перед рассветом от пронзительного вопля и сразу же, ещё не открыв глаз, вскочил на ноги. Уже светало, небо наливалось розовым светом, угли костра давно погасли и затянулись пеплом, было страшно холодно, и Илья отчётливо слышал, как у него стучат зубы. Он не сразу вспомнил, что происходит, и в первую минуту удивился: откуда в такую рань столько цыган во дворе. Почти весь табор уже снова стоял около дома, не было только детей, ещё сладко спящих в это время, и стариков. Илья посмотрел на дом и решительно зашагал было к крыльцу - но замер на полушаге, потому что разбудивший его крик повторился - длинный, хриплый, полный отчаяния, и у него мороз прошёл по спине. Так кричала Ольга - тогда, год назад. Перед тем, как умереть. Как во сне, Илья прикинул, сколько времени прошло. Выходит, Настя мучается почти сутки… и всё ещё ничего?!. Он молча вспрыгнул на крыльцо, рванул на себя тяжёлую дверь, - но тут налетели сзади, схватили за руки, за плечи, чуть ли не унесли с крыльца.

– Успокойся, морэ… Куда полез? Толку от тебя там… К счастью, дверь открылась сама. На двор вышла усталая Стеха, на ходу вытирающая вспотевший лоб. Её зелёный платок сполз на затылок, фартук был сбит на сторону. Ни на кого не глядя, старуха буркнула:

– Сбежались, черти… Умыться дайте.

Одна из женщин побежала к ней с ковшом воды, но Илья успел первым и, отстранив цыганку, хрипло спросил у Стехи:

– Что там, мать?

– Что-что… Рожает. А ты что думал?

– Почему так долго? Почему она кричит так? Там… там плохо что-то? Когда уже всё?

– Отстань! - отрезала Стеха. - Не знаю! Сядь и жди!

И, позабыв умыться, быстро ушла обратно в дом. Илья сел на землю там же где стоял, уткнулся лицом в колени, чувствуя вкус горечи во рту. Теперь он точно знал: творится что-то не то. И он, Илья, опять ничего не может сделать.

Утро постепенно перешло в день. Солнце поднялось высоко над землёй, разогретая земля влажно и остро запахла, по небу побежали лёгкие белые облака, стало тепло, почти жарко, и цыгане разлеглись прямо на молодой траве внутри двора. Прибежала было стайка детей, но им быстро стало скучно, и они убежали за забор играть в лапту. Повитухи из дома больше не появлялись.

Всего один раз высунулась голова Феньки, которая велела принести воды, выхватила ведро из рук притащившей его девчонки и тут же скрылась в доме.

Илья, несколько часов кряду просидевший возле крыльца, вдруг встал, подошёл к жене Мишки Хохадо, лущившей семечки у забора, и хрипло попросил:

– Фешка, сделай милость божескую… Зайди, узнай, что там.

– Ты что, дорогой, с ума сошёл?!- выронив на землю пригоршню лузги, замахала Фешка руками. - Кто меня пустит? Стеха сказала, чтобы никто носа не совал…

– Ну, ты же баба, вам-то можно… Ну, сходи за ради Христа! Сил моих нет!


Воля твоя, не пойду. - буркнула Фешка. - Может быть… Она не договорила: из дома снова появилась Стеха. Илья одним прыжком покрыл расстояние от забора до крыльца, но Стеха, словно не заметив этого, посмотрела через его плечо на мужа и отрывисто сказала:

Баро, посылай за доктором. Не умею я.

– Да ты вправду… - недоверчиво спросил было дед Корча, но Стеха пронзила его таким взглядом из-под насупленных бровей, что старик без разговоров, по-солдатски повернулся кругом и крикнул внукам:

– Запрягайте! Да не телегу, дурни, тарантас! Живо у меня!

Молодые цыгане гуртом кинулись вон со двора. Илья побежал было за ними, но с полдороги вернулся, сообразив, что если они начнут закладывать тарантас вдесятером, будет только хуже. А из дома уже раздавались один за другим протяжные, хриплые крики, и от каждого у Ильи словно лоскут кожи сдирали со спины. После восьмого Настиного вопля он прыгнул на крыльцо, отшвырнул пытавшихся удержать его цыган и влетел в дом.

После солнечного, яркого дня сумерки в сенях показались Илье кромешной темнотой, и некоторое время он стоял, жмурясь и пытаясь прогнать плавающие в глазах зелёные пятна. И чуть не сел на пол от удара внезапно распахнувшейся двери. Из горницы выбежала Фенька с полотенцем в руках, испуганно спросила:

– Кто здесь?

– Это я. - сказал Илья, и Фенька, уронив полотенце, схватилась за голову:

– Рехнулся, морэ? Вон отсюда!

– Не пойду. - Илья не сводил глаз с полотенца в руках Феньки. Та поспешно спрятала его за спину, но он успел увидеть, что оно всё было в крови. - Фенька, скажи, она помирает? Настя… помирает, что ли?

– Да чтоб твой язык отсох! Дурак! Сгинь отсюда прочь, жива твоя Настя!

– Поклянись, что не умрёт.

– На всё воля божья! Не буду клясться! - сердито сказала Фенька. - А ты с ума не сходи. Не Настька первая, не она последняя! Управится, небось…

– А кровь откуда? За доктором зачем послали?!

– Слушай, Смоляко, ты в своём уме?! - всерьёз разозлилась Фенька. - Ты сам у кобыл сто раз жеребят принимал! Думаешь, у баб по-другому?! Без крови, дорогой мой, только мухи рожают! А за доктором, потому что… Надо так потому что! За доктором - не за попом, небось! Дитё большое, не пролазит, Стеха боится! Ну… Ну… Ну, ладно, сядь здесь, да сиди тихо, бешеный… С тобой ещё возиться не хватало… Тихо только, смотри! Скажи спасибо, что я, а не Стеха тебя нашла!

– Спасибо. - машинально сказал Илья, садясь на пол в углу. И вздрогнул, потому что из горницы донёсся новый мучительный крик. Фенька всплеснула руками и убежала обратно. Илья остался один. Зажмуриваясь и прислоняясь спиной к холодным брёвнам стены, подумал: если и доктор не поможет, он, Илья, войдёт, выкинет оттуда к чёртовой матери и доктора, и этих куриц, и всё сделает сам. Если там всё так же, как у кобыл, - он сумеет, видит бог. Мысль была совершенно дикая, но от неё Илья неожиданно успокоился. И когда спустя полчаса в дом быстрым шагом вошёл толстенький доктор Иван Мефодиевич с соседней улицы, Илья даже не стал к нему приставать с вопросами. Просто проводил глазами его приземистую фигуру с саквояжем, опустил голову на колени и снова закрыл глаза.

Прошёл ещё час, два, три. Ни доктор, ни цыганки не появлялись. Настя то кричала, то умолкала ненадолго, и Илья уже надеялся, что вот… всё… Но через несколько минут снова слышались протяжные крики, и снова что-то обрывалось под сердцем. Когда в сенях вдруг хлопнула дверь, Илья взвился как ошпаренный.

– Фенька! Ну, что?!

– Ничего. - женщина подошла к нему, присела рядом. Илья испуганно заглянул ей в лицо, но в полумраке сеней почти ничего нельзя было разглядеть.

Тем более, что Фенька, не глядя на него, деловито возилась с чем-то, бывшим у неё в руках. Илья недоумённо смотрел на неё, пока не услышал короткое звяканье и не догадался, что Фенька наливает что-то из бутылки в стакан.

– Это чего?..

– Не бойся. Водка. Давай пей.

– Зачем?!

– Господи! - возмутилась Фенька. - Первый раз в жизни от мужика такое слышу! Пей, не спрашивай! В другой раз не налью!

Илья слишком устал и извёлся для того, чтобы сопротивляться, и махнул весь стакан единым духом, даже не подумав, что со вчерашнего утра у него крошки не было во рту. Фенька тут же налила ему снова. Илья выпил и это.

А после третьего молча растянулся на полу и захрапел.

– Вот и ладушки. - удовлетворённо сказала цыганка. Подсунула под голову Ильи свёрнутый мешок, подняла бутылку, стакан и ушла в горницу.

… Ай, мои кони пасутся, ромалэ, в чистом поле!

Ай, жеребёнок, морэ, вороной-вороной!

Весёлые звуки плясовой звенели в ушах Ильи, постепенно разгоняя тяжёлый, хмельной сон, становились всё звонче и отчётливей, пока, наконец, он не понял, что это ему не снится. С трудом подняв голову, Илья сел, потёр глаза, огляделся, судорожно вспоминая: где он умудрился так напиться? Он сидел на полу в сенях, все кости болели от спанья на жёстких половицах.

Дверь на улицу была открыта, по сеням гулял сквозняк, на пороге лежала полоса света, из чего Илья заключил, что сейчас уже утро. Со двора неслась песня. Илья вскочил на ноги и, споткнувшись на крыльце, выбежал во двор.

Во дворе плясали цыгане. Дети вертелись под ногами взрослых, притопывали старики, в кругу хлопающих в ладоши и смеющихся женщин павой плыла Стеха, у которой под глазами лежали чёрные круги. Доктор Иван Мефодиевич сидел у забора на покрытой ковром скамейке, обняв свой саквояж, и улыбался, глядя на молодых цыганок, которые кланялись, проходя в пляске мимо него. Илью, который стоял в дверном проёме, обеими руками держась за притолоку, заметили не сразу, и ему пришлось заорать на весь двор:

– Стеха!!!

Тут же все головы повернулись к нему, песня оборвалась, и цыгане со смехом и гвалтом бросились на крыльцо:

– А вот и папаша объявился! Что ж ты, морэ, царствие небесное проспал?!

– Стеха! - Илья растолкал всех, бросился к старой цыганке. - Ну, что? Как?

Отчего меня не разбудили, злыдни?!

– Будили, а как же! - ехидно сказала Стеха. - Вшестером старались, Фенька так даже ухватом в тебя тыкала, - ничего! Лежал, аки дуб поверженный!

Оно, конечно, водицей надо было окропить…

– А Настя?..

– Да управилась твоя Настя! Под утро господь сподобил! Спит теперь. – Стеха вдруг улыбнулась, показав желтоватые, крепкие зубы, и ткнула Илью в плечо. - Сын у тебя родился! Пляши, морэ!

Илья молча сел на крыльце. Цыгане облепили его, засмеялись, заговорили все разом, захлопали по плечам, - а он не мог сказать ни слова, и даже улыбнуться в ответ на весёлые поздравления не получалось. Илья закрыл глаза, прислонился спиной к дверному косяку, вздохнул раз, другой, третий, и солёный комок, вставший в горле, слава богу, провалился. Радостные вопли цыган теперь доносились до него словно сквозь мешки с песком, и только командирский глас старой Стехи пробился отчётливо и ясно:

– Да отойдите вы от него, лешие! Все вон, кому сказано! Илья, не засыпай снова, поесть надо! Третий день не евши! Смоляко, не смей, говорю, спать!

Встань, иди сюда, нужно хоть кусок… Илья!!! Ну, что же это, люди, за проклятье господне… Но этого Илья уже не слышал. Потому что снова заснул, сидя на крыльце, прислонившись головой к дверному косяку и улыбаясь.



Глава 8 | Дорогой длинною | Глава 10