home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

Новая гроза отгремела к рассвету, и утро над Москвой занялось ясное и свежее. Молодая трава за заставой вся полегла от ночного ливня, дорожные колеи были полны водой. Табор, стоявший на третьей версте, снялся с места ещё затемно, не оживляя залитых дождём костров, и только оставшиеся угли темнели посреди пустого поля. Солнце давно поднялось над мокрым полем, засветились золотыми пятнами купола московских монастырей, прозрачное небо наполнялось чистым голубым светом. О грозе напоминала только узкая полоска облаков, спешащая пересечь горизонт вслед за давно ушедшей тучей. На один из скособоченных стогов сена, смётанных возле маленького лугового пруда, упал с высоты жаворонок. Посидел немного, ероша клювом перышки на груди, затем озадаченно прислушался к чему-то, склонив головку, - и тут же с испуганным писком взмыл в небо. Прошлогоднее мокрое сено зашевелилось, и из него вылезла чёрная, встрёпанная, вся в соломенной трухе голова.

– Тьфу ты, пропасть… - проворчал Илья, когда на него с вершины стога низвергся целый град ледяных капель. Поёживаясь, он вылез из сена, кое-как отряхнулся, с хрустом потянулся… и тут же вскочил на ноги, как ошпаренный, разом вспомнив всё, что было вчера. Вспомнил, как они с Настей сначала шли, потом, поглядывая на наползающую тучу, бежали к заставе; как навстречу им попалась Варька, которая, вместо того, чтобы вместе с братом и его невестой мчаться к табору, вдруг объявила, что неплохо было бы сначала уладить дела в хоре. Илья справедливо возразил, что, после того, как он увёл почти из-под венца первую солистку, на Живодёрке ему никто не обрадуется.

Настя с ним согласилась:

"Бог с тобой, Варька, отец меня сразу задушит! А Митро помогать будет!" "Да не вам же туда идти! Я схожу. А лучше посижу у Маньки, дождусь, Митро к ночи наверняка сам явится. Поговорю с ним и к вам прибегу." Поразмыслив, Илья согласился. Варька пошла к городу, они же с Настей успели добежать только до стога сена: дождь хлынул такой, что в табор бы они пришли мокрыми петухом и курицей, а Илье этого вовсе не хотелось. А через минуту лежания рядом с Настей в сенной пещере он понял, что никакой табор ему не нужен и никуда он сегодня уже не поедет, а если догонят, найдут и убьют, - плевать… "Настя… Настенька, лачинько, девочка моя…" - собственный голос срывался и дрожал, дрожали и руки, по спине бежал пот, колючая солома лезла в глаза, царапала лицо: Илья не чувствовал ничего. Полгода он ждал этого, полгода видел во сне эти тоненькие руки, эти растрёпанные, смявшиеся под его рукой косы, эту шею, эти плечи, эту грудь, до которой он дорвался, как спущенный с цепи кобель, разодрав надвое Настино платье и уронив голову в тёплое, нежное, дрожащее… "Илья… Господи, Илья, что ты делаешь… Ох, подожди, ой, сейчас… Да я сама, постой… Илья, подожди… Илья, послушай…" Какое там… Ничего он не слышал и ждать не мог. И только когда Настя разрыдалась в голос, остановился, словно на него вылили ведро ледяной воды.

"Девочка, что? Что не так?.." "Мне… Я… Мне больно, Илья. Не тронь меня, ради бога. Подожди…" Он растерянно отстранился от неё. Настя тут же принялась вытирать слёзы:

Илья слышал, как она копошится рядом, в соломе, медленно приходил в себя, покаянно думал: добрался вшивый до бани… Разве так с девками-то надо?..

Но беда была в том, что, "как надо", он и сам толком не знал: девок у Ильи не было. Только Лиза, царство ей небесное… но она-то была мужняя жена, её ничем не напугать было, сама на него кидалась, как голодная на горбушку, а тут… "Девочка, прости… Не хотел, ей-богу. Ну, поди ко мне." - он тут же осёкся, испуганно подумав: не захочет, теперь, побоится, подождать бы малость… Но Настя тут же прижалась к нему, и Илья как можно бережней поцеловал её в доверчиво раскрывшиеся губы, и она ответила, и ещё раз, и ещё, и ещё… И всё получилось, в конце концов, как надо. Настя плакала, но сквозь слёзы уверяла Илью, что так положено, что так у всех, что по-другому не бывает… Он поверил, успокоился, сгрёб ещё всхлипывающую жену в охапку и заснул - как умер, под шелест дождя и ползущих по соломе капель.

Вспомнив обо всём этом, Илья немедленно нырнул обратно в стог, чтобы разбудить Настю и убедиться, что минувшая ночь не приснилась ему.

Но Насти в тёмной и душной соломенной пещере он не обнаружил. По спине пробежал мороз. Илья вылетел наружу и гаркнул на всё поле:

– Настька!!!

Настя не отозвалась, зато за спиной Ильи послышался негромкий окрик:

– Э, морэ… Ты что ж наделал-то?

Голос был мужской. Знакомый. Илья ещё не успел вспомнить, кому он принадлежит, а по хребту уже побежали мурашки. В тяжёлую со сна голову немедленно пришло самое страшное: пока он дрых, как медведь зимой, налетела по горячим следам Настькина родня, саму Настьку уже скрутили как колбасу и увезли домой, а его сейчас в лучшем случае не до смерти изобьют. А окликнули лишь для того, чтобы не бить в спину. Рука сама собой дёрнулась к голенищу, за кнутом, которого там, разумеется, не было.

В голове стучало одно: успела ли Настька хотя бы сказать, что теперь жена ему?.. Медленно, очень медленно Илья повернулся.

– Ну вот, чяво, а ты - "напугается, напугается"… - с сожалением заметил старушечий голос. - Напугаешь такого, как же! Ты на морду его взгляни! Чичас зубами грызть будет! Бедная Настька, за кого попала девочка наша, дэвлалэ… Раздался дружный взрыв смеха - и Илья где стоял, там и сел. Придя в себя, он увидел, что поодаль, у зелёного прудика, расстелен ковёр, на нём - скатёрка, на скатерти стоит их с Варькой медный самовар с продавленным боком, а вокруг него сидят и угощаются чаем из Варькиных же кружек Ефим и Колька Деруновы, их жёны (Манька немедленно подмигнула Илье) и мамаша - старая Тюля, которой и принадлежала последняя фраза. Только сейчас Илья сообразил, что окликнул его старший Дерунов.

Ничего не ответив ехидной бабке, Илья молча нырнул в стог за рубахой, кое-как натянул её, стряхнул с волос солому, перевёл дыхание и лишь после этого, выбравшись обратно, как можно спокойнее сказал:

Тэ явэньти бахталэ, ромалэ, будь здорова, биби[67] Тюля… А… где бабы мои?

Цыгане снова покатились со смеху. Ефим мотнул лохматой головой в сторону, Илья повернулся - и увидел свою телегу, возле которой бродили распряжённые гнедые. Возле телеги стояли насупленная Варька со скрещенными на груди руками и - Настя. Илья замер, разглядывая её.

На ней не было больше её чёрного городского платья. Настя была наряжена в широкую красную юбку, сборчатый фартук в больших цветах и почти новую, лишь слегка выцветшую на спине и плечах кофту с широкими рукавами. Илья сразу понял, что Варька отдала невестке свою лучшую одежду, и кочевой наряд ничуть не портил Настю, но было это всё же… непривычно. Волосы её венчал новый синий платок, и в таборной одежде Настя казалась ещё более хрупкой, беззащитной и потерянной. Стоя у телеги, она пристально, слегка испуганно смотрела на Илью, и у него снова закружилась голова от этих глаз. Но в двух шагах на траве сидели цыгане, и Илья, подойдя, нарочито небрежно бросил:

– Настька, подай полотенце. Варька, полей мне… Настя молча полезла в телегу. Варька черпнула ковшом из жестяного ведра и с чувством вылила ледяную воду на голову брату.

– Что ж делаешь-то, чёртова кукла?.. - зашипел Илья. - Понемногу хоть!..

Почему тут Деруновы расселись? Объясни мне, в конце концов…

– Объяснять тебе, дураку?.. - в тон ему зашипела и Варька, яростно зачерпывая новый ковш. - Чего тут объяснять, когда ни мозгов, ни совести?!.

До табора Настьку довести не смог, кобель?! В копну тебе приспичило?!. Нет бы подумать, что вам ещё жить с ней! В таборе жить! У наших жить! Кто там её знает, кто поверит, что она не бог знает кто?! Кто её рубашку там увидит?!

Хочешь, чтоб твою жену потаскухой цыгане называли? Скажут: "Без свадьбы, в кустах городскую взял, чтоб с её чистой простыней не срамиться!"

– Кто скажет?! - вскинулся Илья.

– Да уж найдётся кому, не беспокойся!!! - и Варька торопливо и сердито поведала о том, как они с Манькой вчера, уже в сумерках, сложили телегу, запрягли гнедых и тронулись к стоящим на третьей версте цыганам с полной уверенностью в том, что там играется хоть какая, но свадьба, с целым табором очевидцев. До табора они, однако, не доехали.

– Хорошо, хоть туча ещё не дошла, месяц светил! В поле светло, как днём, было! Я гляжу - стог, возле стога - шаль Настькина валяется, в стогу - слышу, ворочается кто-то… Матерь божья, думаю, вот так и знала, так и чуяла, что этот поганец всякое соображение утратит! Не в таборе, а в соломе свадьбу сыграет!

Положение казалось безнадёжным. Бежать в чужой табор за свидетелями, судя по всему, было уже поздно. Стоя на дороге возле телеги и с тревогой прислушиваясь к доносящимся из стога звукам, Варька и Манька начали лихорадочно решать, что же теперь делать. Через пять минут сестра Ильи уже разводила возле стога костёр, а Манька при свете месяца со всех ног мчалась обратно в Москву за своей роднёй. Деруновы, бывшие в хороших отношениях и со Смоляковыми, и с семьёй Насти, могли спасти положение.

Выдернутые Манькой прямо из-за именинного стола, пьяные братья Деруновы с восторгом восприняли предложение перекочевать с именин на свадьбу. Мать их Тюля, сохранившая трезвый рассудок, возмущённо рявкнула на тут же притихших сыновей, отправила едва переведшую дух Маньку за извозчиком, и через несколько минут всё семейство летело на дребезжащей пролётке к заставе.

К приходу гостей Варька успела поставить самовар, разложить на скатерти приготовленную с собой в дорогу еду, среди которой, к её радости, нашлась даже бутылка вина, и завопить около стога диким голосом, вызывая брата и его жену. Илья на этот зов не отозвался, поскольку спал как мёртвый, и Варьке удалось извлечь из соломы только заплаканную, растрёпанную Настю.

Девушки поняли друг друга с полувзгляда, и, когда спустя час отряд Деруновых во главе с мамашей высадился из пролётки на пустую дорогу, Варька сразу заголосила:

"Ромалэ, уважаемые, будьте свидетелями!" Тюля со старшей невесткой зашли за стог, где отсиживалась Настя, тут же вернулись с мятой, рваной, перепачканной рубашкой невесты, разложили её перед костром, - и начались шумные поздравления с "хорошей девочкой", принимать которые пришлось Варьке: других родственников молодых под рукой не было. До рассвета оставалось недолго, и гости решили дождаться пробуждения молодого мужа.

Пхэнори, спасибо… - только и мог сказать Илья, выслушав рассказ сестры. Та лишь махнула рукой:

– Не меня, а бога благодари, что Тюля Настьке крёстная и всю жизнь её знает! А Ефим тебе с Пасхи должен! Вот только попробуй с него теперь долг стребовать! По-хорошему-то, свидетели с самого начала сидеть должны были. Ну, уж лучше так, чем вовсе никак… Ох, беда мне с тобой… Ну, когда в твоей голове пустой хоть что-то путёвое заведётся, а?! Или в Старомонетном последний ум выбили?! А ещё мне говорил, что я в городе цыганкой быть перестала! А сам-то?!.

Варька была трижды права, и Илья не стал отвечать. Сестра ещё раз уничтожающе посмотрела на него и отошла в сторону, уступая место Насте, приблизившейся с полотенцем.

– Как ты, девочка? - виновато спросил Илья.

– Слава богу… - чуть слышно ответила она, подавая полотенце. - Какая Варька умница, боже мой… Что бы с нами без неё сталось?.. Как бы я твоей родне в глаза смотрела?

Илья молча взял у неё полотенце. Через плечо жены посмотрел на кусты черёмухи, под которыми белым комком лежала Настина рубашка. Он отвернулся было - но тут же понял, что если не увидит ЭТОГО сам, то промучается потом всю жизнь. И, отстранив Настю, шагнул к кустам. И не обернулся, услышав её глухой голос:

– Иди, иди, полюбуйся. Успокоишься, может, наконец.

Засохшие пятна крови ещё были видны на рубашке. Оглядев их, Илья медленно отступил. Настя стояла отвернувшись, закусив губы. Подойдя, он вытянул из рук жены полотенце. Вытер лицо и пошёл к цыганам.

Деруновы ушли, когда солнце стояло уже высоко в небе - пожелав молодым здоровья, счастья, удачи и мешок детей и пообещав нынче же сходить в Грузины и объяснить Настиному отцу, как было дело. Илья запряг гнедых, оглядел колёса, проверил спицы, взял с передка кнут. Посмотрел на Настю, стоящую рядом. Та грустно улыбнулась в ответ, опустила глаза, и его словно ножом резануло по сердцу от этой улыбки. Илья отложил кнут, притянул жену к себе. Помедлив, через силу сказал:

– Ну… хочешь, вернёмся? Буду опять в хоре петь, привык уж вроде бы.

Жена ответила не сразу, и за это время с Ильи семь потов сошло. И он не сумел сдержать облегчённого вздоха, когда Настя сказала:

– Нет уж… Куда возвращаться? Отец меня теперь и видеть не захочет, ведь из-под венца почти сбежала. И ты… Тебе ведь в городе не жизнь была.

Я-то ничего, я ведь цыганка всё-таки тоже, я привыкну. Знала же, с кем связалась. - она вдруг подняла голову, широко и лукаво усмехнулась. - Конокрад подколёсный!

– А вы - блюдолизы городские! - в тон ей ответил Илья, и оба рассмеялись.

Варька, которая тенью замерла у телеги, шумно перевела дух и перекрестилась, но ни Илья, ни Настя не заметили этого.

– Ну, так будем трогать помаленьку. - решил Илья, задирая голову и посмотрев на солнце. Оно уже стояло высоко над полем, купаясь в белых кучевых облаках, грело по-весеннему, без жара. Где-то высоко-высоко заливался жаворонок, в невысокой траве поскрипывали чирки, и сразу две перепёлки бестолково кинулись в разные стороны из-под копыт тронувшихся с места лошадей. Илья не стал забираться в телегу и пошёл рядом с гнедыми, похлопывая кнутовищем по сапогу. Босая Варька шлёпала по лужам сзади, Настя пристроилась было рядом с ней, но, пройдя полторы версты, устала, порвала туфлю, стёрла палец и, смущённо улыбнувшись, полезла в телегу.

Варька тут же прибавила ходу и вскоре уже шагала рядом с братом.

– Харчей на сегодня есть? - вполголоса спросил он.

– На сегодня хватит, и на завтра даже. - так же тихо сказала Варька. - А потом… Да что ты боишься, не цыганка я, что ли? Сбегаю в деревню, добуду.

Илья молчал. На сестру не смотрел, скользя взглядом то по небу, то по траве, вертел соломинку в губах. Наконец, сказал:

– Настьку не бери пока. Ты и сама всё, что надо, достанешь. Не отучилась за полгода-то?

Варька, тоже не глядя на него, пожала плечами.

– Я-то не отучилась… Только ей привыкать всё равно придётся. Пусть уж сначала я её поднатаскаю, чем потом наши животы надорвут со смеху.

– Надорвут они… - сквозь зубы процедил Илья. - Языки выдерну, гадам!

– Брось. Все рты не заткнешь.

Илья нахмурился, прикрикнул на заигравшую ни с того ни с сего кобылу, смахнул с плеча пристроившегося на нём слепня. Помолчав, сказал:

– Я Настьке обещал, что по базарам она бегать не будет.

Варька только отмахнулась и вскоре замедлила шаг, понемногу отставая и снова пристраиваясь позади телеги. Илья продолжал идти рядом с лошадьми, ожесточённо грыз соломинку, тёр кулаком лоб. Думал о том, что, как ни крути, сестра права; что в таборе, где испокон века еду на каждый день добывали женщины, где любая девчонка чуть не с пелёнок кричит: "дай, красавица, погадаю!", Насте будет совсем непросто. Да что Настька… Себя бы самого вспомнил, когда полгода назад в город явился… Илья невесело усмехнулся, вспоминая себя и Варьку, явившихся в хор: неотёсанных, диких, не умеющих ни встать, ни повернуться… Хорошо, что кончилось всё, и не дай бог теперь даже во сне этот город увидеть… Он, Илья Смоляко, снова идёт, как прежде, по дороге рядом со своими конями, ловит носом ветер, впереди - встреча с табором, целое лето кочевья, степи и дороги, и шумные конные базары, и магарыч по трактирам, и непременное вечернее хвастовство в таборе между цыганами: кто выгоднее продал, кто лучше сменял, кто ловчее украл… И жёлтая луна над шатрами. И ржание из тумана лошадей, и девичий смех, и река - вся в серебряных бликах, и долевая песня, теребящая сердце, и ночная роса, и рассветы, и скрип телег, и… И никогда он больше от этого не уйдёт, и не променяет ни на какие городские радости. Таборным родился, таборным и сдохнет, с судьбой не спорят. А вот Настя… А может, и обойдётся ещё. Обойдётся наверняка, уговаривал сам себя Илья, сбивая кнутовищем выросшие вдоль дороги мохнатые стебельки тимофеевки. Настька - цыганка всё-таки, в крови должно быть хоть что-то… да и привыкают бабы ко всему быстрее. Вон, Варька в Москве уже через неделю довольная бегала и платья городские так носила, будто родилась в них.

Чем Настька хуже? Научится, пооботрётся, привыкнет. А начнёт рожать – и вовсе свой хор позабудет, не до печали станет. Рожать у баб - наиглавное занятие… Рассудив таким образом, Илья окончательно повеселел, позвал сестру, кинул ей поводья и на ходу вскочил в телегу.

Настя спала среди подушек и узлов, свернувшись комочком и натянув на себя угол Варькиной шали. Платок сполз с её волос, освободив мягкую, густую, иссиня-чёрную волну, в которой ещё путались стебельки сухого сена.

Умаялась, усмехнулся Илья, садясь рядом и стараясь не шуметь. Долго смотрел не отводя глаз на её чистое, смуглое, строгое лицо, на густую тень от опущенных ресниц, лежащую на щеках, полуоткрывшиеся во сне мягкие, розовые губы, тонкую руку, запрокинутую за голову… Какая же красота, отец небесный, глаза болят, плакать хочется, когда смотришь, краше иконы… Илья вздохнул, отвернулся. Увидел торчащий из узла угол Варькиного зеркала. Придвинулся, заглянул, поморщился. В который раз подумал: вот образина-то… Чем он Настьке глянулся, до смертного часа гадать будет - не догадается…

– Илья… Он, вздрогнув, обернулся. Настя, сонно улыбаясь, смотрела на него из-под опущенных ресниц. Илья смущённо, словно его застали за чем-то дурным, отодвинулся от зеркала.

– Ты чего? Ты спи… Разбудил, что ли?

– Нет, я сама…

– Как ты, девочка? Ноги не болят? Под солнцем не уморилась?


Да хорошо всё, не бойся. И вовсе, не… не беспокойся. Я… - Настя виновато улыбнулась. - Я ведь слышала, что вы с Варькой говорили. Я всему научусь. У меня прабабка таборной была… А что смеяться будут - так ничего, встряхнусь да пойду. Мне… Илья не дал жене договорить, губами закрыв ей рот. Обнял, притянул к себе, чувствуя, как дрожат руки, как снова горячей волной подступает одурь.

– Илья! Илья! - всполошилась Настя. - Да что ж ты делаешь?! Дэвлалэ, стыд какой, там же Варька… Она девка, ей нельзя… Илья, уймись!!!

– Моя Настька… - шептал он, задыхаясь, неловко целуя губы жены, лицо, руки, отталкивающие его. - Моя, господи, моя… Ты меня любишь? Ну, скажи, не ври только, - любишь?!

– Люблю, люблю, успокойся, ради бога… Дождись ночи, бессовестный, нельзя же так… Илья, да что ж это такое, уйди отсюда!!! - Настя толкнула его в грудь, и Илья неловко выскочил из телеги. Посмотрел на Варьку. Та с независимым видом вышагивала по дороге. Краем глаза покосившись на брата, фыркнула. Широко улыбнулась и запела - во весь голос, заглушив звенящего под облаками жаворонка:

– Ай, мои кони, да пасутся, ромалэ, в чистом по-о-оле!..



Глава 1 | Дорогой длинною | Глава 3