home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9

После Рождества ударили морозы, да такие, что старые цыгане всерьёз уверяли: грядет конец света. По утрам застывала вода в вёдрах и рукомойниках, стёкла домов прочно затянуло ледяными узорами, мостовая промёрзла так, что копыта лошадей цокали по ней, как в летний день по камням. Дни стояли ясные и солнечные, но на улицах было пусто: москвичи предпочитали отсиживаться дома, у тёплых печей. Даже цыгане не отваживались выбираться на Конную площадь. Только Кузьма продолжал геройски носиться по Тишинке - до тех пор, пока не отморозил себе нос и уши. Варька оттирала мальчишке пострадавшие места гусиным салом, Митро хватался за ремень, а сам Кузьма охал и клялся всеми угодниками, что ноги его больше не будет на Тишинке, – только бы нос не отвалился. К счастью, нос остался на месте.

В один из вечеров в дверь Большого дома постучали. Марья Васильевна, Стешка и Митро, игравшие за столом в лото, удивлённо переглянулись.

– Кого в такой мороз несёт? - пожал плечами Митро. - Стешка, отвори.

Стешка с неохотой отложила мешочек с потёртыми бочонками, закуталась в шаль и побежала в сени. Через минуту оттуда послышался её радостный голос:

– Ах вы, мои дорогие, мои золотые, бралиянтовые! Владислав Чеславыч, Никита Аркадьич! Проходите, дорогие, рады вам! Что это за демон печальный с вами? И вы, чяворалэ, заджяньте[59]!

– Скубенты… - улыбнулась Марья Васильевна. Отодвинула карточку лото, поправила волосы и скомандовала выскочившей на стук младшей дочери: – Алёнка, ступай, вели Дормидонтовне самовар гоношить.

Девчонка, блеснув зубами, кинулась в кухню. Митро сгрёб в мешок бочонки лото вместе с карточками и зашарил ногой под столом в поисках снятых сапог. Обуться он не успел: из передней грянуло оглушительным басом:

– Здра-а-авствуйте, девы юные и непорочные-е-е!!!

Марья Васильевна рассмеялась:

– Вот ведь глотка лужёная… В хор бы хоть одного такого. Эй, Никита Аркадьич! Сделай милость, умерь голосок! Стёкла вылетят, а на дворе чай не лето!

"Скубенты" уже входили в комнату. За ними протиснулись синие от холода Илья и Кузьма. Они наспех поздоровались со всеми и кинулись к печи.

– Мир дому сему-у-у! - снова загудел Рыбников, входя в двери и, по обыкновению, стукаясь лбом о притолоку. Студенту последнего курса консерваторского училища было всего двадцать, но из-за гигантского роста, необъятных кулаков и "стенобитного", по выражению Кузьмы, баса он казался настоящим атаманом Кудеяром. Ходил Никита Аркадьич в одном и том же старом, сером, расползающемся на швах сюртуке (зимой к нему добавлялась ещё и куцая шинелька), всегда был голоден, никогда не имел денег и не знал, что такое печаль. Цыгане, к которым Рыбников захаживал запросто, прозвали его "Медведь-гора".

Из-за плеча Медведь-горы выглядывал Заволоцкий - тонкий голубоглазый мальчик со светлыми, нежно пушащимися над губой усиками. Поляк из Кракова, Заволоцкий заканчивал курс фортепьяно у самого маэстро Донатти, но средств на оплату учёбы хронически не хватало. В Краков к отцу, судебному следователю, шли слёзные письма, в ответ на которые иногда приходило несколько ассигнаций, но гораздо чаще - такие же слёзные жалобы на отвратительное положение дел и нерегулярную выплату жалованья. Кроме Владислава в семье было семеро детей, и надежда русского фортепьянного искусства вынуждена была бегать по урокам за пять рублей в месяц. Немногим лучше дела обстояли у Рыбникова, который иногда пел в хоре церкви великомученика Георгия и ссужал друга деньгами. Когда же наступали чёрные дни полного безденежья, приятели садились сочинять драматическое воззвание к матери Рыбникова - попадье-вдовице в Тамбовскую губернию.

Попадья была уверена, что единственное чадо учится в Москве в семинарии, и исправно высылала деньги, на которые двое друзей-студентов жили безбедно в течение целой недели.

Видимо, в этот раз тамбовская попадья оказалась особенно щедра:

Рыбников потрясал пакетами с пряниками и конфетами.

– Вот, фараоново племя, - гуляем! Заволоцкий, где ты там? Доставай сердешную!

Бутылка зелёного стекла была преподнесена Марье Васильевне с поясным поклоном:

– Не извольте отказать, сударыня! Этого года наливочка, от матушки.

– Вот угодил, дорогой мой! - обрадовалась Марья Васильевна. - Эй, Алёна, Стешка, кто-нибудь там! Бегите за Глашей, за тётей Таней. Вот рады будут! Да вы садитесь, молодцы, сейчас все девки наши сбегутся!

"Молодцы" устроились на диване, растирая красные, замёрзшие руки. Их окружили молодые цыгане:

– Что-то давно вас видать не было, Никита Аркадьич. К маменьке ездили?

– В ниверситете-то всё слава богу?

– А вы нам "Кольцо души-девицы" споёте? С фигурой наверху? Сейчас гитару принесу!

– Отстаньте, ироды, - басовито хохотал Рыбников, - хоть согреться дайте! Вот этих (энергичный кивок в сторону Ильи и Кузьмы) в трактире встретили, так, черти египтянские, даже выпить не дали. "К нам, к нам, у нас есть…" А Заволоцкий-то опять стих сочинил! Всю ночь свечку жёг, для Настасьи Яковлевны лично…


Никита… Перестань сейчас же, как не стыдно… Митро, не слушай его!

Третий гость пока не сказал ни слова. Сидя в уголке дивана, он с интересом поглядывал на цыган. Его чёрные, блестящие глаза из-под густых бровей не улыбались. Худое, нервное, очень смуглое лицо было бы привлекательным, если бы не мрачная мина "печального демона", как выразилась Стешка. Он так же, как и Рыбников с Заволоцким, был бедно одет, и чёрный потрёпанный сюртук был основательно протёрт на локтях.

– Никита Аркадьич! - Стешка затеребила Рыбникова за рукав. - А что это с вами за господин? Как звать-величать-то?

– Ах я, башка осиновая! - спохватился Рыбников и вскочил так стремительно, что чуть не опрокинул диван со всеми сидящими на нём. - От холода последнее воспитание выстудило, право слово! Марья Васильевна, Митро, барышни, рекомендую - Иван Николаевич Немиров, наш добрый приятель.

Немиров без улыбки встал, раскланялся.

– Тоже скубент, стало быть? - уточнила Марья Васильевна.

– Ну, что вы - гораздо хуже, - со скорбным видом заметил Рыбников. - Ваня Немиров - художник. Тьма таланта и грош дохода - всё, как полагается.

– Никита, прекрати, - нахмурился Немиров, и сразу стало заметно, что он очень молод - не больше двадцати.

– А нам это без вниманья, - улыбнулась Марья Васильевна. - У нас любой гость мил да дорог. К самовару прошу, господа ненаглядные.

– Митро, а что же Настасья Яковлевна? - улучив минуту, спросил Рыбников. - Всё ещё нездорова?

– Плоха, Никита Аркадьич, плоха, - неохотно отозвался Митро. - Не выходит.

– Вот жалость! - огорчился студент. - А я ведь специально притащил этого князя Тьмы, - небрежно кивнул он в сторону Немирова. - Ему, видишь ли, нужна модель из народа. Лавры Крамского не дают покоя, а рисовать кабацких девчонок ему уже прискучило, да и капризны эти этуали сверх меры… Неужто совсем худо?

– Говорю - не выходит. Вот разве что к вам спустится? Стешка, сбегай, покличь.

– Без толку, - поморщилась Стешка. - Не пойдёт.

– Иди, иди.

Стешка убежала.

– Про Сбежнева ничего не слышно? - ещё тише спросил Рыбников.

– Не слышно, - глухо сказал Митро. - И слава богу. Пропади он пропадом.

Прошло больше месяца, но все цыгане помнили скандал, потрясший дом в тот вечер, когда пропала Настя. От Насти так и не смогли добиться ни слова: она свалилась в сильнейшей лихорадке и всю ночь прометалась в жару. У её постели сидели Марья Васильевна и зарёванная Стешка: Яков Васильев уехал с хором в ресторан.

А наутро грянула ещё одна новость. Принёс её Кузьма, который примчался с Сухаревки, ворвался в залу Большого дома прямо в облепленных снегом валенках и дурным голосом завопил, что князь Сбежнев уехал из Москвы. Тут же сбежались цыгане, комната потонула в воплях, проклятиях и вопросах, Кузьму чуть не разорвали на части. Митро, дубася кулаком по столу, орал, что убьёт проклятого мальчишку, если тот выдумал хоть слово. Кузьма бил себя в грудь и клялся всеми родственниками и святыми, что не врёт. На Якова Васильева было страшно смотреть. Через несколько минут он вместе с сестрой мчался на извозчике на Дмитровку.

Увы, всё подтвердилось. Особняк в переулке был заперт, цыган встретил сонный дворник, объявивший, что барин уехал ночью по срочному делу, куда - не сказал и велел не ждать. На осторожный вопрос Якова Васильева, не приходила ли вчера к барину молодая цыганка, дворник заявил, что никакихтаких цыганок он здесь не видал и, даст бог, не увидит до конца дней своих.

В молчании брат и сестра вернулись на Живодёрку.

В течение недели в Большом доме проходили заседания заинтересованных лиц. Предположения высказывались различные, но все они сводились к одному: барин одумался и пожалел отдавать сорок тысяч за хоровую цыганку.

В конце концов это вынужден был признать даже Митро, до последнего защищавший князя. Марья Васильевна тоже всё никак не могла поверить в вероломство Сбежнева и даже предприняла отчаянную поездку на Ордынку, к капитану Толчанинову. Но и Толчанинов, и маленький Никита Строганов были изумлены не меньше цыган и ничего вразумительного по поводу исчезновения своего друга сказать не могли. В качестве последнего средства Митро битых два часа угощал водкой в трактире дворника из переулка, но тот даже во хмелю был твёрд и непреклонен: барин уехал невесть куда, цыганки в особняке не было, а он - человек маленький и господские причуды разбирать не нанимался.

Стало очевидным, что внести ясность в происходящее может только Настя.

Жар её быстро прошёл, но с постели она не вставала. Целыми днями лежала, отвернувшись к стене и закрыв глаза - непричёсанная, неодетая, почерневшая.

Цыгане ходили на цыпочках. Каждый, вошедший в Большой дом, едва поздоровавшись, спрашивал: как Настя? Марья Васильевна только разводила руками. Стешка не вылезала из Настиной комнаты. Стараясь расшевелить больную, она рассказывала той московские новости, напевала романсы, делилась сплетнями. Настя слушала её молча, не открывая глаз. Если и разжимала губы, то лишь для того, чтобы попросить: "Уйди, ради бога".

Стешка спускалась в залу и ревела в кольце цыган:

"Ничего не хочет! Есть не хочет, пить не просит, не поёт, не плачет, гитару под самый нос сую - отпихивает… Ну, что мне делать? Ну, что, дэвлалэ, ну, что…

Ух, попадись мне только Сбежнев этот! Пёс паршивый, я его на лоскутья своими руками порву! Да что она - любила его, что ли?!" Цыгане только переглядывались.

Положение осложнялось ещё и тем, что посетители осетровского ресторана сорвали себе голос, требуя к столикам "несравненную Настю". Раз за разом Яков Васильевич объяснял, что солистка хора серьёзно больна и петь не может.

Но поклонникам Насти этого было мало, и они целыми компаниями являлись в дом на Живодёрке, желая лично справиться о здоровье "божественной".

Доходы хора, утратившего сразу двух ведущих солисток (Зина Хрустальная не появлялась в Москве с ноября), заметно упали. Кое-как выручали Илья и Варька, давно освоившие весь репертуар хора и густо обросшие почитателями.

В ресторан уже специально приезжали "на Смоляковых", ахали, слушая хватающий за сердце тенор некрасивого хмурого парня, восхищались бархатным голосом его сестры, просили всё новых и новых романсов. Якова Васильевича беспокоило лишь одно: за четыре месяца пребывания Ильи в хоре он так и не смог добиться от него улыбки на публику.

– Пойми, парень, люди повеселиться пришли, - терпеливо объяснял он, – отдохнуть, себя показать, деньги швырнуть цыганкам. А ты перед ними стоишь, как дух нечистый. Поёшь весёлое, а лицо - будто всю родню похоронил. Трудно тебе зубы показать?

– Забываю я, Яков Васильич… - бурчал Илья. Открыто пререкаться с главой хора он не смел, но в душе был твёрдо уверен: делать из себя скомороха на потеху барам он не будет. Пускай Кузьма им скалится, да Митро, да девки, - им привычно. А он, Смоляко, - ни за что, пусть лучше недоплатят. Без этого тошно.

Гости понемногу отогрелись, разговор стал оживлённее, а торжественно внесённый Дормидонтовной самовар был встречен дружным возгласом восторга. Все - и студенты, и цыгане - собрались за большим столом. Чай разливала Марья Васильевна, расписные чашки с позолотой плыли по рукам.

Кузьма и Митро, весело переглянувшись, взялись за гитары, Стешка поставила на серебряный поднос самую большую чашку и тронулась с ней к Рыбникову:

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал налитый гостя выпить просит!

Выпьем за Никиту, Никиту дорогого,

Свет ещё не создал красивого такого!

Под общий смех Рыбников пригубил чай и картинно положил на Стешкин поднос вместо ассигнации огромную воблу:

– На здоровье дорогим хозяевам! - и внезапно загремел так, что дрогнули оконные стёкла и задребезжал фарфор: - Мно-о-о-огая лета!

– Чашки! Чашки мои! - Марья Васильевна шутливо замахнулась на хохочущего Медведь-гору. - Ума ты лишился, Никита Аркадьич? Посуда дорогая, старинная, от твоей голосины полопается ещё! Что я дочерям в приданое пущу?

Чуть поодаль Немиров донимал насторожённого, как ёж, Илью:

– Это займет совсем немного времени… Как тебя зовут - Илья? Чудесно, а я - Иван, можешь сразу на "ты", без церемоний…

Не положено, - сомневался Илья. - Вы - барин всё-таки.

– То-то и оно, что всё-таки, - поморщился Немиров. - Тятенька имел скобяную лавку в Старом Осколе… Ну, не об этом речь. Я тебя очень прошу – посиди покойно несколько минут, я хочу сделать наброски. Будет интересно…

Настоящий цыган из табора… У тебя, видишь ли, очень характерный типаж.

Илья пожал плечами, сел так, как просил чудной барин, - на полу, положив гитару на колени и поджав под себя ноги. Хотел было сказать, что у них в таборе гитар не имелось: никто не умел на них играть. Вот гармонь сипатая у Мотьки да, была, у девок бубны водились… Но, подумав, Илья промолчал.

Чего зря объяснять, пусть господа тешатся.

Стешка вытащила из вазы самый большой пряник. Впилась в него зубами, с набитым ртом напомнила:

– Владислав Чеславыч, стих обещали…

Заволоцкий вспыхнул. Сидящий рядом Рыбников добродушно ткнул его кулаком в бок:

– Спой, светик, не стыдись… Не мучь общество.

– Да я… в общем-то и не… Так, сущая безделица… - смущённо пояснил Заволоцкий. - Просто вдруг пришли в голову какие-то глупейшие строчки.

Право же, даже неловко читать.

– А если я попрошу-у-у? - сладко сощурилась Стешка.

От её кокетливой гримаски бедный студент покраснел ещё гуще и забормотал что-то о собственной безнадёжной бездарности и злоупотреблении благожелательностью друзей. Потребовались дружные уговоры всех присутствующих, прежде чем Заволоцкий, отчаянно конфузясь, вышел на середину комнаты и начал читать.

После первых же строчек в комнате воцарилась тишина. Чуть слышно трещали дрова в печи. Отблески свечей дрожали на паркете, искрились синие морозные узоры на окнах. Негромко звучал голос Заволоцкого:

Как хочется хоть раз, последний раз поверить…

Не всё ли мне равно, что сбудется потом?

Любви нельзя понять, любви нельзя измерить, –

Ведь там, на дне души, как в омуте речном.


Проглянет солнца луч сквозь запертые ставни,

И всё ещё слегка кружится голова.

По-прежнему звучит наш разговор недавний,

Под струнный перебор звучат твои слова…


Не нужно ничего - ни слёз, ни сожалений.

Былого никогда мне больше не вернуть.

Но хочется хоть раз, на несколько мгновений

В речную глубину без страха заглянуть…

Дочитав последнюю строку, бледный Заволоцкий осторожно поднял глаза на Стешку. Но, к его великому изумлению и негодованию, цыганка не удостоила его даже взглядом. Она с открытым ртом смотрела через его плечо.

Недоумевая, студент обвёл глазами цыган и увидел, что все они как один уставились на что-то за его спиной. Заволоцкий обернулся.

В дверях залы стояла Настя. Даже в полумраке залы было заметно, как сильно она похудела. С осунувшегося лица лихорадочно блестели запавшие глаза. Под резко обозначившимися скулами лежали тени. Небрежно заплетённые косы, как растрёпанные смолёные верёвки, висели до колен.

Настя молчала. Молчали и цыгане. Звенящую тишину внезапно разорвал гулкий звук: это упала с колен Ильи на пол гитара.

– Осторожнее, чёрт… - машинально сказал Митро. И, опомнившись, кинулся к сестре: - Настька! Дэвла! Ну… как ты? Как ты, девочка? Ты… зачем встала-то?

– Добрый вечер всем, - тихо произнесла Настя. Слабо улыбнулась. Под ошеломлёнными взглядами цыган подошла к Заволоцкому:

– Владислав Чеславович, вы это свои стихи читали? Что за прелесть… Помоему, куда лучше, чем раньше.

– Настасья Яковлевна… - растерянный Заволоцкий взял её за руку, коснулся губами запястья. - Как вы себя чувствуете?

– Хорошо… Хорошо. Это наши дурни вас напугали? - Настя снова улыбнулась. - Я давно уж и не больна, всё прошло. Ой, да гостей-то много!

Никита Аркадьич, и вы, барин, - здравствуйте. Давно что-то не захаживали. К маменьке ездили или экзаменья сдавали?

– Чёрт возьми, как я рад вас видеть! - смущённо проворчал Рыбников, поднимаясь и беря Настю за обе руки, утонувшие в его огромных ладонях до самого локтя. - Как ваше драгоценнейшее? Вы изрядно перепугали всю Живодёрскую общественность. Помилуйте, разве можно так себя вести?

– Да уж простите меня, дуру, - в тон ему повинилась Настя, присаживаясь на диван. - В самом деле - распустилась… А какие стихи-то чудесные, Владислав Чеславович! Особенно вот это - про глубину речную… Давайте из этих стихов новый романс сделаем!

Бледный от счастья Заволоцкий теребил в пальцах край сюртука и бормотал, что ради бесценнейшей Настасьи Яковлевны он готов не только романс, но и кабацкую песню сотворить из собственного опуса. Стешка сидела надутая. Цыгане взволнованно переглядывались. На лице Митро появилась недоверчивая улыбка. Илья, сидящий на полу, жадно, во все глаза смотрел на Настю.

Вот уже месяц, как он не видел её. Месяц - с того самого проклятого вечера, когда у ворот княжеского особняка отказался от своего слова. Слышал, конечно, о ней - от Варьки, от забегавших в дом цыган, знал, что больна.

Иногда настоящий смертный ужас подкатывал к горлу - вдруг помрёт… Илья заходил в церковь на углу, до рези в глазах смотрел в тёмные, неласковые лики святых, пробовал молиться - не выходило, неумелые просьбы застревали в горле. А потом, ночами, чуть не выл, вспоминая - по кому сохнет, из-за кого умирает Настька. Ведь любила же князя, проклятая! Любила, дрянь, любила, потаскуха, любила, подстилка барская, любила… Так любила, что не боялась ни отца, ни хора, сама, средь бела дня ходила к нему… Если б он, Илья, раньше знал про то - шагу бы к ней не сделал. И тут к горлу подступала нестерпимо горькая, до слёз, обида. За что же Настька так обошлась с ним? Он ведь не просил… Не бегал за ней, не докучал, ничего не хотел, душу не мотал всякой любовной чепухой… Зачем же обманывать было, клясться, что любит, что согласна уехать с ним? Неужто просто хотела позабавиться? При мысли об этом темнело в глазах, Илья до боли вжимался лицом в подушку, шептал самые страшные ругательства, какие только знал… А перед глазами, хоть режься, стояло бледное лицо с мокрыми от слёз глазами, растрёпанные косы, дрожащие губы… Он вставал, крестился, пил воду в сенях. Помогало, успокаивался. Ненадолго.

Сколько раз Илья представлял себе их встречу. Сколько раз уверял себя, что в сторону её не повернётся, не взглянет даже, уйдёт, как только увидит…

И вот - сидит и смотрит, как дурак, во все глаза! А она, проклятая… Как будто его тут нет вовсе. Сидит и разговаривает с Рыбниковым, и манит к себе Митро с гитарой, и смеётся над Стешкиными глупостями, и… и как будто не было ничего.

Цыгане, смеясь и подталкивая друг друга, сгрудились возле рояля, за который важно уселся Рыбников:

– Послушайте, Настасья Яковлевна! - он рассыпал по клавишам арпеджио, взял аккорд, вполголоса запел: - "Как хо-о-очется хоть раз, последний раз поверить…" Так?

– Да нет, Никита Аркадьич. Мне по-иному слышится… - Настя облокотилась на рояль, тихо напела: - "Любовь нельзя понять, любо-овь нельзя измерить…" Выше, понимаете? Тогда за самое сердце берёт.

– Любопытственный термин… - буркнул Рыбников, беря мощное фермато. – Но что-то гениальное в этом есть… Эй, Заволоцкий! Автора на сцену! Хватит краснеть, дуй сюда! Как, по-твоему, будет ли сдиезированный соль-минор должным образом "забирать за сердце"? "Любо-о-о-овь нельзя понять…"

– Боже правый, да не так! - раздосадованно сказала Настя. - Митро, поди сюда! Ну, ты-то понимаешь, что я хочу? Играй!

По лицу Митро было отчётливо видно, что он понимает ещё меньше Рыбникова, но готов играть что угодно - лишь бы Настя не загрустила снова.

Перехватив гриф гитары, он наугад взял несколько аккордов, и, к изумлению всех присутствующих, Настя радостно воскликнула:

– Да, так! Ещё! Играй ещё!

Вскоре и самовар, и пряники были забыты. Молодые цыгане, усевшись возле рояля, жадно следили за схваткой Рыбникова, Митро и Насти. Мелодию для новоиспечённого романса подобрали довольно быстро, спели несколько раз под одобрительное покряхтывание присутствующих. Стешка уже сорвалась было звать Якова Васильевича на прослушивание, но Настя снова забеспокоилась:

– Нет… Опять не то что-то… Владислав Чеславыч! Господин сочинитель!

Нельзя ли ещё строчечку? Сюда бы припев хорошо, просто сам просится!

– Но… как же? - растерялся Заволоцкий. - Матка боска, не слишком ли будет длинно?

– А вы ещё что-нибудь про глубь речную. Это самое красивое, - серьёзно сказала Настя. Свечи тронули оранжевым отсветом её лицо, заблестели в глазах. Она стояла в двух шагах от Ильи, и на какой-то миг ему даже показалось - вот-вот взглянет… Но она не обернулась. Выжидательно смотрела на смущённого студента: - Пожалуйста, Владислав Чеславыч! У меня уж и первая строчка есть! Что, если так: "Пусть эта глубь - безмолвная…"

– Пусть эта даль - туманная… - неуверенно продолжил Рыбников из-за рояля, и Настя восхищённо закивала. Вдвоём они уставились на Заволоцкого, который, нахмурившись и раскачиваясь на пятках, напряжённо думал.

Цыгане боялись и рот открыть и лишь заворожённо следили за качанием "господина сочинителя", сопровождающимся невнятным бормотанием:

– Размер совсем другой… Меняется рифма… С женской на мужскую… Чёрт знает что… "Пусть эта глубь - безмолвная… Пусть эта даль - туманная…" Хорошо, чёрт возьми! - он перестал качаться, обвёл цыган загоревшимися глазами. - Настасья Яковлевна, а что, если так - "сегодня нитью тонкою связала нас судьба"?

– Правильно! - хором закричали Рыбников и Настя. - А дальше?

– Твои глаза бездонные… - подсказал, усмехнувшись, Митро.

– Твои стихи бездарные… - буркнул в рифму Рыбников, но на шутника гневно обрушились всей компанией, и он, замахав руками, завопил: - Отстаньте, вражьи дети! Дальше вам любой раёшник сложит! Твои глаза бездонные – и губы твои алые! И руки твои белые! И грудь твоя безмерная… прощенья просим у дам-с… Ну же, Заволоцкий! Кто из нас, в конце концов, пиит?

"Пиит" наконец добился внимания, перекричав поднявшийся в комнате хохот. Он заявил, что если некоторые варвары и неучи закроют рот, то он прочтёт почти сложившийся в голове вариант припева.

Настя отчаянно замахала руками на цыган, и стало тихо. Заволоцкий, запинаясь, прочел:

Пусть эта глубь - безмолвная, пусть эта даль — туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба!

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие…

Заволоцкий запнулся, виновато пожал плечами. Цыгане все как один подались к нему, чувствуя - рождается что-то небывалое. Настя сжала ладони, как на молитве. Рыбников сморщился, словно от сильнейшей боли, застонал:

Ну давай же, Владька! Давай, сукин сын! Сущий пустяк остался! "Твои глаза бездонные, слова твои обманные и эти песни звонкие…"

– Свели меня с ума… - вдруг раздалось с пола.

Тишина. Чье-то тихое "ах…"

– Не сгодится так? - хрипло спросил Илья.

Вокруг молчали. Илья видел два десятка ошеломлённых взглядов, буравящих его. Ещё месяц назад он сквозь землю бы провалился от такого внимания к своей персоне. А сейчас видел лишь чёрные, лихорадочно блестящие глаза Насти. Впервые за вечер она повернулась к нему.

– Ура! Браво! - грянул Рыбников. - Недурно пущено! Илья, да ты, оказывается, тоже поэт!

– "Судьба - с ума"… Довольно слабая рифма, - нахмурился Заволоцкий, но профессиональная критика утонула в радостном гаме.

Вся компания кинулась к роялю, но Митро с грохотом захлопнул крышку и, перекрыв своим басом взрыв возмущённых голосов, заорал, что романс должен пойти только под гитару, а петь должен только Илья.

– Настька! Ну скажи ты им, скажи сама! Кто лучше Смоляко споёт?!

– Никто, - хрипло сказала Настя, глядя в тёмное окно. - Илья… окажи милость.

За мёрзлыми стёклами летел снег. Красные язычки свечей дрожали, отражаясь на крышке рояля. Где-то в глубине дома мерно тикали часы.

Перебивая их, чуть слышно всхлипывала гитара Митро. Негромко, вполсилы звучал голос Ильи:

Не нужно ничего - ни слов, ни сожалений,

Былого никогда нам больше не вернуть,

Но хочется хоть раз, на несколько мгновений

В речную глубину без страха заглянуть.


Пусть эта глубь - безмолвная, пусть эта даль –

туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба.

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие свели меня с ума…

Если бы это пение услышал Яков Васильев, Илья вылетел бы из хора в тот же день. Не хватало дыхания, голос срывался, пересохшие губы дрожали. Он пел, глядя поверх голов цыган в синее, покрытое ледяной росписью окно, словно со стороны слыша собственный голос. Впервые за полгода, проведённые в хоре, он видел, ясно видел то, о чём пел. Стояла перед глазами чёрная речная гладь, подёрнутая седым туманом, мутным пятном светился огонь на дальнем берегу. Даже холодную прибрежную сырость Илья ощущал всей кожей, и молчание воды, и лунный обманчивый свет, и бездонную, стылую глубину реки. И стояло перед глазами бледное лицо с двумя чёрными ямами глаз. Настя… Настя… Настя… Почему, за что? Что он сделал, чем обидел её? За что…

Гитара смолкла. В комнате повисла тишина. Илья стоял глядя в пол. Больше всего хотелось повернуться и выйти вон.

– М-да-а-а… - нарушил тишину задумчивый голос Рыбникова. - Это, пожалуй, будет посильнее "Невечерней"… Как вы думаете, Настасья Яковлевна… Настасья Яковлевна?!

Илья вскинул голову. И успел заметить лишь мелькнувший подол чёрного Настиного платья. Закрыв лицо руками, она молча метнулась прочь из комнаты. Хлопнула дверь. Стешка, ахнув, вскочила было, но нахмурившийся Митро поймал её за рукав:

– Сиди, кобыла…

– Ну вот, мы её расстроили, - огорчённо сказал Заволоцкий. - Не нужно было разводить эту вселенскую печаль, она ещё нездорова…

– Нет, брат, тут другое, - Рыбников ожесточённо поскрёб в затылке. - Да-а-а уж… Ну что ж, Илья, давай ещё раз? Репетнём? Что-то ты, душа моя, петухов пускать начал.

– Не буду, - процедил сквозь зубы Илья. И, не замечая обиженного взгляда студента, ушёл на диван. Там присел рядом с художником, про которого в пылу сочинительства все забыли.

Немиров, за весь вечер не проронивший ни слова, торопливо чиркал сточенным карандашом по бумаге. Илью он даже не заметил. Тот осторожно поднял с пола упавший листок бумаги. Усмехнулся, рассмотрев собственную физиономию с тем самым выражением на ней, которое Яков Васильев называл "всю родню похоронил". Получилось очень похоже. Заинтересовавшись, Илья глянул через плечо Немирова.

Даже в небрежном, сделанном на скорую руку наброске легко узнавались Настины черты. Фигура, одежда были изображены лёгкими торопливыми линиями - художнику явно не хотелось задерживаться на них. Зато, казалось, половину листа заполняли огромные, широко раскрытые глаза. Чёрные глаза Насти, полные слёз. Художник захватил тот момент, когда она, стоя у рояля и сжав ладони, слушала новорожденный романс. Илья в тот миг не смел и взглянуть на неё. "Твои глаза бездонные, слова твои обманные…" - снова вспомнилось ему. Сглотнув вставший в горле ком, он хрипло сказал:

– Хорошо вышло…

– Ты находишь? - рассеянно отозвался Немиров, стирая пальцем какой-то ему одному заметный недостаток на рисунке. - Редкой красоты девушка, мой друг… Несомненно, в её лице есть что-то библейское… Что с ней? Она, кажется, страдает от любви? С неё нужно писать Агарь в пустыне… Наверное, я буду просить её позировать.

– А это куда денете? - кивнул Илья на рисунок.

Студент, опустив карандаш, изумлённо взглянул на него. Усмехнулся краем губ. Илья отвёл глаза. Понизив голос, попросил:


Продайте, барин. Вам на что, вы ещё нарисуете… Сколько хотите?

– Изволь, - Немиров протянул ему набросок. - Возьми в подарок. А ты, я вижу, всерьёз…

– Чепуха! - оборвал его Илья, поспешно пряча за пазуху рисунок. Чувствуя, что художник улыбается, быстро встал и вышел из комнаты.

В сенях было темным-темно. На ощупь перебирая сваленные на лавке полушубки и кожухи, Илья никак не мог найти свой. Вытащив один, растерянно повертел его в руках, пожал плечами. Пошёл с кожухом в кухню, всю залитую луной.

Тусклые лучи просеивались сквозь искрящуюся ледяную роспись окон.

Свет полосами лежал на полу, высвечивая каждую соринку. От окна тянулась длинная тень, и Илья замер на пороге, узнав Настю. Она стояла у окна, кутаясь в шаль. Водила пальцем по серебристым ледяным узорам. Лунный свет дрожал на её волосах. Она не слышала, как вошёл Илья, и продолжала что-то рассматривать сквозь чёрный, оттаявший кружок на стекле. Илья сделал шаг, другой. Старая половица скрипнула под каблуком. Настя резко повернулась.

На её лицо упала тень, но Илья успел заметить - она плачет.

– Ты?.. - хрипло спросила она. Невольным движением подняла руку к лицу.

– Я. - Илья отвернулся. Ждал - думал, Настя кинется прочь, убежит, как недавно… Но она не шевелилась. Глядя себе под ноги, Илья чувствовал её испытующий взгляд. Что сказать? И нужно ли говорить что-то? "Как хочется хоть раз, на несколько мгновений…" Наконец, он тихо выговорил:

– Ты не плачь. Чего зря… Он, Сбежнев… может, ещё вернётся.

Молчание. Илья поднял голову. И вздрогнул, увидев кривую, неестественную усмешку на лице Насти. Она беззвучно смеялась, а лицо её морщилось, словно от боли. По щекам бежали слёзы. Испугавшись, не лишилась ли девушка ума, Илья шагнул было к ней, но Настя отпрянула.

– Знала, что дурак… - сдавленно сказала она, - но что паскудина такая!.. Как земля носит, господи… И, не договорив, выбежала в сени. Дробный, удаляющийся перестук каблуков. Хлопнувшая наверху дверь. Тишина.

Илья постоял немного у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Затем медленно вытащил из-за пазухи свёрнутый набросок Немирова. Не глядя, изорвал его, сунул обрывки в печь, натянул на одно плечо чужой кожух и, споткнувшись на пороге, вышел из кухни.



***** | Дорогой длинною | Глава 10