home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8

На другой день таборные ушли ещё потемну. Провожала их Варька: Илья, заснувший лишь под утро, не слышал ни приглушённых голосов, ни звона посуды, ни топота и детского плача. Ночь он просидел на постели, прислонившись к стене и глядя в темноту. Ближе к рассвету не выдержал, на цыпочках прошёл в кухню, зажёг лучину перед осколком зеркала, висящего на стене. Долго и недоверчиво рассматривал свою чёрную физиономию, лохматые, сросшиеся на переносице брови, торчащие скулы, диковатые, чуть раскосые глаза. Попытался улыбнуться - вышло ещё хуже. На полу кто-то зашевелился, сонно забормотал: "Что ты, чяво?" - и Илья поспешил дунуть на лучину. Вернувшись в комнату, навзничь повалился на постель и заснул.

Варька разбудила его, когда за окном давно стоял серенький день.

– Илья, подниматься думаешь? Наши уже уехали.

– Как уехали? - он сел на постели, поскрёб голову. - Куда? Чего не разбудила, дура?!

– Стеха не велела. Зашла, посмотрела на тебя, сказала: "Не тронь…" - Варька присела на край постели. Помедлив, спросила: - Ты только не сердись, но…

вчера что случилось? Ты сам не свой сидел.

– Вчера? - недоумевающе переспросил он. И сразу вспомнил всё. И рявкнул: - Да ничего не случилось! Пьяный был! Отвяжись! Где Кузьма?

– Кажется, на Тишинку пошёл.

– Ну, и я пойду. - Илья решительно встал и начал одеваться. Варька пожала плечами и ушла в кухню.

Оставаться дома было ни к чему: Варька явно что-то учуяла. Не глядя на сестру, Илья наспех опрокинул в себя стакан чаю, сунул в карман бублик и выскочил за дверь.

На дворе слегка вьюжило, по небу неслись лохматые облака, из чего Илья заключил, что к ночи разойдётся метель. Первой мыслью было - зайти в Большой дом и если не поговорить, то хоть посмотреть на Настю. Но на это Илья, подумав, не решился. Если Варька что-то заметила, то могут догадаться и остальные. Митро ещё когда всё сообразил, а теперь и вовсе…

Нет, в Большой дом идти незачем. Лучше кое-как докрепиться до вечера, ночь переспать, а завтра - к чёрту с Настькой из Москвы.

Илья сам не знал, куда повезёт Настю. О том, чтобы вернуться с ней в табор, он старался не думать, хотя, конечно, и неплохо было бы. Но Настька?..

Как она станет там жить? Что делать? Идти вслед за телегой босиком по пыльной дороге? Бегать по площадям и улицам - "Дай погадаю, красавица"?

Жечь лицо под солнцем, царапать руки, разжигая костёр, носить воду?

Смех и думать. Они вон тут туфли на каблуках носят, шляпы, будто сроду цыганками не были… Нет, видно, придётся оставаться. Взять Настьку в жёны где-нибудь у знакомых цыган в Рогожской или Таганке, а утром вдвоём явиться в Большой дом и, как полагается, повалиться в ноги Якову Васильичу.

Ну, покричит, ну, может быть, пояс снимет да отходит обоих… Так дело-то уже сделано, не воротишь, женой ему будет Настька. Сорока тысяч, конечно, жаль, уплывут, а цыгане их уж загодя поделили, поди… Илья усмехнулся, вспомнив о том, как по воскресеньям в гостиной Большого дома собираются цыгане и Марья Васильевна кладёт на стол огромную расходную книгу.

Среди хоровых она называлась "зелёной" из-за обтягивающего её сафьяна и пользовалась невероятным почитанием: кое-кто даже крестился при её виде, словно на выносе иконы. Следом появлялась большая шкатулка из красного дерева с инкрустацией. Ключик от неё Марья Васильевна носила на шее.

В шкатулке хранились все деньги, собранные хором за неделю работы в ресторане. Шкатулка торжественно отпиралась, и начинался расчёт. В зелёную книгу были записаны все песни и романсы, которые исполнялись за вечер, учтена каждая пляска, указано, сколько заплачено гостями каждой певице, каждому гитаристу. Марья Васильевна, вооружившись счётами, подсчитывала это всё, делила, складывала. Цыгане заворожённо следили за её действиями. Кое-кто, не доверяя счётам, считал в уме и на пальцах, сравнивал свои расчёты с цифрами Марьи Васильевны и успокаивался:

ошибок сестра хоревода не делала никогда. Если при дележе денег и возникали скандалы, то совсем не из-за этого. Илья хорошо помнил, как однажды молоденькая плясунья Симка, скаля зубы, кричала на Настю:

– Лопни мои глаза, если я сама не видела! Тебе князь кольцо дарил с красным камнем за песню, за "Надоели ночи" дарил. Что я, слепая?! Все видели, милая, не беспокойся, все! Ты его хоть бы спрятала да напоказ не таскала, совсем стыда не осталось!

Бледная Настя сорвала с пальца кольцо. Яков Васильич тяжело взглянул на Симку:

– Ну-ка замолчи. Ей жених дарил, это - другое! Настька, натяни обратно.

– Не надо, отец, - сказала Настя. Сказала тихо, но Симка захлебнулась на полуслове, растерянно оглянулась на цыган, ища поддержки, но все молчали.

Настя повернулась к Симке:


Возьми. Мне не жаль, - золотое кольцо с большим рубином, звеня, покатилось по столешнице. - Может, это ты свои цацки в рукав прячешь. А я не научена.

– Я прячу? Я, ромалэ? Да что же это такое?! - заголосила было Симка, но Яков Васильевич взглядом остановил её. Взяв со стола кольцо, протянул его Насте:

– Надень.

– Не буду! - отрезала Настя, отворачиваясь. - Оставь, отец, клади вместе с остальными. Сергей Александрович не обидится.

Яков Васильевич не стал настаивать, бросил кольцо в шкатулку с деньгами.

Испуганная Симка спряталась за спины цыган, но на неё уже никто не обращал внимания. Все сделали вид, что ничего не произошло. Делёж продолжался.

После окончания расчёта с теми, кто работал в хоре, в комнату входили старые цыгане. Илья знал их всех: Татьяну Михайловну, высохшую и маленькую старушку с поблёкшими глазами, в своё время сводившую с ума всю Москву романсом "Плакали ивы", семидесятилетнюю Ольгу-Птичку, прозванную так когда-то за звонкий голос, тетю Пашу, которую длинно именовали Бессменная Графиня: она трижды была на содержании, и все три раза, как нарочно, - у графов. Приходили когда-то гремевший тенор Колька, теперь согнутый в три погибели, разбитый ревматизмом старик Николай Фёдорович; гитарист Грачё, у которого дрожали покрытые коричневыми пятнами руки; бас Бочка, седой как лунь, охрипший и сгорбившийся. Хор не оставлял своих, и деньги выделялись каждому. Получив свою долю, старики спокойно и с достоинством благодарили и, не считая денег, уходили.

Конечно, солисты зарабатывали больше остальных. Но Илья знал, что Зина Хрустальная содержит чуть ли не полсотни родственников, проживающих в Таганке; что Митро должны деньги - и чёрта с два вернут! – два десятка нищих цыганских семей из Марьиной Рощи. По поводу последних Митро ругался: "И надо же было туда сестру замуж отдать! Теперь, хочешь не хочешь, вся Марьина Роща нам родня. Чуть что - являются, просят.

Тьфу! Что я им - Попечительский совет?! А куда денешься?" Кузьма слал деньги в Ярославль; в доме братьев Конаковых постоянно толклись какие-то тётки, дядья, племянники… Так было всегда. И в таборе Илья видел то же самое: стоило кому-нибудь из цыган зажить побогаче, как немедленно объявлялись какая-то нищая родня, седьмая вода на киселе, которую нужно было брать в семью, кормить, одевать и считать кровными. Всё это называлось "романэс" и обсуждению не подлежало. У семьи Васильевых такой родни тоже было не счесть. И все цыгане Москвы слышали, что после Рождества Настя выходит замуж за князя Сбежнева. Все знали, сколько денег после этого пойдёт хору. Все ждали. Ни за одну хоровую девчонку ещё не давали таких денег. Илья озабоченно подумал: не съедят ли эти городские Настьку после того, как она им кукиш с цыганским мужем покажет вместо сорока тысяч? Кто их разберёт, может, они тут совсем обрусели, да и деньги немалые… Не табор здесь, всё не так, как положено. Илья ухмыльнулся, подумав, что никому из таборных папаш даже в пьяном сне не могло привидеться, что он отдаст дочь за гаджа, дай тот хоть миллион золотом. Да и девчонка утопилась бы, а не пошла! А эти тут… Ну и ладно! И наплевать! Других мест нету будто? Уедут в Смоленск, в Тулу, в Калугу. Даже и в Санкт-Петербург можно. Настьку любой тамошний хор с руками оторвёт - здесь, в Москве, она королева, а там ещё выше будет.

Может, и его возьмут. А не возьмут, тоже не беда, - если в городе хоть какой-то конный базар будет, с голоду они не помрут. И как бы ни кричала Настька, что никаких денег ей не нужно - о них тоже думать надо. Дети пойдут, святым духом сыты не будут.

Хорошо бы сына первого… И второго. И третьего тоже, а потом Настька пусть делает что хочет, хоть табун девок рожает одну за другой. К тому времени они уже точно станут на ноги, и можно будет с чистой душой откладывать хоть на десяток приданых… Размечтавшись, Илья не особенно следил за дорогой и уже прикидывал, во что ему обойдётся свадьба старшего сына, когда вдруг обнаружил, что стоит посередине Большой Садовой.

Тишинка, где он рассчитывал отловить Кузьму, была совсем в другой стороне. Выругавшись, Илья развернулся, подождал, пока мимо не спеша проедет извозчик с пассажиром, перебежал улицу… и нос к носу столкнулся с Катькой - рыжей горничной Баташевых.

– Илья, чёртов сын! - заверещала она на всю Садовую. - Да ты это или нет?! Ну, бог тебя послал, я как раз к вам бегу!

– Что стряслось? - испугался он.

– Совесть у тебя есть или нет, вурдалак?! Ты что, не слыхал?

– О чём?

– Да Иван же Архипыч в Пермь уж неделю как укатимши!

Только тут Илья понял. И сам не ждал, что так испугается.

– Ну и чёрт с ним. Мне какое дело?

– Илья, да ты что? - всплеснула Катька руками. - Неужто тебе в тот раз плохо было? Барыня, голубушка, исстрадалась за ним, исплакалась, голубица моя сизая, каждую ночь подушку слезами мочит, а он… Чёрт неумытый, совсем стыд потерял! Хоть бы раз зашёл, образина ты адская!

Илья молчал. С той ночи, проведённой в спальне Баташевой, прошло больше месяца, но он лишь недавно перестал вспоминать о случившемся.

В первые дни было совсем никуда - так и стояли перед глазами серые, мокрые от слёз глаза, светлые косы, белые плечи под сползающей рубашкой, грудь… Мгновенно делалось жарко, в глазах темнело, и он едва удерживал себя от того, чтобы не понестись сломя голову туда, в Старомонетный… Но об этом и думать было нельзя: Баташев был в Москве, вёл свою коммерцию и несколько раз даже заезжал к цыганам: послушать Глафиру Андреевну.

Потом понемногу схлынуло, Илья уже почти и не вспоминал о Баташевой и даже раза два, поддавшись на уговоры, смотался с Митро к мадам Данае.

Хорошего, конечно, в этом было мало, но Митро успокаивал: "Ничего не поделаешь, чяво. Раз мужиком родился - надо". И вот теперь Катька… Неужели не забыла его Лизавета Матвеевна?

Горничная словно угадала мысли Ильи.

– Тебе, кобелю, хорошо, дело своё паскудное сделал, позабавился - и в сторону! А мне каково? Я ведь каждый божий день вижу, как Лизавета Матвевна убивается. И добро бы по красавцу сохла, а то - лешак лешаком, господи прости, во сне узришь - не открестишься… Раньше я её всё успокаивала: не плачьте, говорю, не может он прийти, хозяин дома, поостеречься надо… Она вроде бы верила. А сейчас что я ей скажу?! Что у тебя, цыганская морда, последняя совесть почернела и отвалилась?!

– Послушай… - Илья собрался сказать всё как есть - что он женится и завтра уезжает из Москвы, что у него и в мыслях не было обижать Лизавету Матвеевну, что баба она хорошая и дай бог ей какого-нибудь военного или хотя бы приказчика для забав, коль уж с мужем совсем худо. Но взгляд его случайно упал на другую сторону улицы. И слова застряли в горле: по Садовой шла Настя.

Она была одна. В своём чёрнобуром полушубке, красном полушалке, накинутом на голову, и с каким-то узелочком в руках. Шла торопливо, почти бежала, то и дело оглядываясь через плечо. Не сводя с неё глаз, Илья отстранил с дороги Катьку.

– Прости… тороплюсь. После поговорим.

– Эй, Илья! - растерянно закричала та вслед. - Куда ты, проклятый? Что мне барыне говорить? Придёшь вечером, ворота отпирать али нет?

– Отпирай что хочешь… - не думая бросил он и пошёл за красным полушалком.

Сначала Илья хотел просто догнать Настю. Но уже через несколько шагов в душе заскреблось что-то нехорошее. Куда она бежит? Одна, даже не взяла извозчика… И наверняка никому не сказала… А почему она отказалась уехать с ним сразу, выпросив себе один день? Для чего он ей понадобился, день этот?

А ему, ошалевшему от радости, даже в голову не пришло спросить об этом…

С Большой Садовой Настя свернула на шумную, запруженную санями и людьми Тверскую, потом пошла к Столешникову переулку. Илья шёл за ней, отставая на несколько шагов. Ему отчаянно хотелось, чтобы Настя заметила его. Тогда бы он смог подойти, удивиться, мол, как это они встретились, проводить её туда, куда она так спешит… Но Настя не оглядывалась. Когда же она повернула на Большую Дмитровку, у Ильи встал в горле комок. Он уже знал: там, в переулке, стоял особняк князей Сбежневых.

Может, не туда, уговаривал он себя, не сводя глаз с мелькающего в конце Дмитровки красного полушалка. Может, по делам, в магазины на Кузнецком мосту. Может, на Петровку, в гости к тётке… Но красный язычок исчез в переулке, и Илья, чувствуя, как каменеют ноги, остановился на углу. Торговка сбитнем, сидящая на кадушке со своим товаром, изумлённо посмотрела на него из-под надвинутого на глаза платка, предложила:

– Сбитеньку, молодец? Горяченького, с огонька? Утресь варила!

Илья хотел было сказать "не хочу", но голос куда-то делся. Дико посмотрев на торговку (та отшатнулась, перекрестилась), он чуть не бегом бросился в переулок.

Она была там. Стояла у заснеженных ворот особняка, разговаривая с дворником. Слов Илья, застывший в подворотне, слышать не мог. Затем Настя торопливо вошла в ворота, и тяжёлые створки сомкнулись за ней.



Глава 7 | Дорогой длинною | *****