home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

– Ну что ты, любезный, обманываешь меня? При чём тут зубы, если по бабкам видно - твоему одру лет пятнадцать? И к тому же, что это за наросты у него под глазами? Ещё не хватало, чтобы боевой кавалерийский конь страдал одышкой… Сгрудившиеся вокруг зрители грохнули. Пегому жеребцу было не пятнадцать лет, а все двадцать, но Илья не повёл и бровью. Он стоял возле своего "товара" во всеоружии: сдвинутая на затылок мохнатая шапка, перехваченный по талии верёвкой зипун, кнут с махром, угрожающе торчащий из валенка, и презрительное выражение лица. Он даже не моргнул, когда молоденький офицерик с важным видом полез под брюхо лошади.

Зимний день перевалил на вторую половину, белёсое солнце падало за башни Серпуховского монастыря, в воздухе мелькали редкие снежинки.

Несмотря на нешуточный мороз, Конная площадь была полна народу.

Повсюду толпились барышники и покупатели, носились цыгане, орали татары, разгружали обозы солидные деревенские мужики, стояли лошади, мешки с овсом, возы сена, рогожные кули, сани и розвальни, голосили сипло торговки сбитнем и бульонкой, сновали оборванные мальчишки, вездесущие воробьи выхватывали зёрна овса прямо из-под лошадиных копыт. Всё это галдело, свистело, спорило до хрипоты, нахваливало товар, кричало "Держи вора!", толкалось, бранилось и размахивало кнутами. Гам стоял невероятный.

– Да что вы его латошите, ваше благомордие? - поморщился Илья. - Вы животину не латошьте попусту, а глядите по-умному, с головы до хвоста.

Душу положу - молодой конь. Вот гляньте сюда, в зубки. Ах ты, мой красавец, умница, золото неразменное, дай зубки, зубки покажь барину…

Красота какая, ваша милость, сам бы ездил, да денег надо, на прокорм семьи продаю! Видите - ямки в зубах? У старого коня такого не бывает, у одров зубы гладкие, стёртые. А у моего - глядите! Воз свеклы в такие ямы свалить можно!

Офицерик с серьёзным лицом засунул кулак в пасть лошади. Илья, придерживая голову пегого, небрежно наблюдал за этим процессом. Насчёт зубов он был уверен: вчера с Ванькой Конаковым и дядей Васей они битый час выдалбливали жеребцу зубы стамеской. Дело было долгое, но возиться, безусловно, стоило. "Комар носа не подточит, чявалэ!" - радовался дядя Вася, любуясь на результаты своих трудов. Оставались сущие пустяки: вставить одру рожки в уши "для торчания", кое-где подчистить шерсть, навести печёной репой белые пятна, подчистить ваксой растрескавшиеся копыта, - и сегодня с утра Илья вывел на продажу упитанного весёлого конька пегой масти в звёздочках. Вдобавок повезло с покупателем: после часа стояния на морозе без почина подошёл совсем зелёный кавалерийский офицерик в потрёпанной шинельке, с двумя сотнями рублей в кармане и твёрдым желанием купить "на грош пятаков". Подобных намерений Конная площадь не прощала. Вокруг офицера и цыгана с "задошливым" конем уже столпился народ. Бывалые барышники втихомолку посмеивались в бороды, глядя на то, как Илья с Живодёрки "работает военного". После первых пяти минут торга и Илья, и зрители убедились в том, что в лошадях мальчишка ничего не смыслит.

– Послушай, цыган, имей же совесть наконец! - кипятился офицерик, дёргая фыркающего доходягу за ногу. - Посмотри на его бабки!

– А чего "бабки"? - обиделся Илья. - Самые что ни на есть распрекрасные! У билирины в тиятре таких ножек не увидите! А что малость бухлые, так это для устойчивости, вам же легче будет, не сбрыкнёт вашу милость набок при всём параде да при начальстве! Вот помяните моё слово, барин, вы у меня после этого золотенького всю жизнь покупать станете! Даже когда генералом заделаетесь, Илью вспоминать будете! Эх, ваше благомордие, для вас, как для брата родного, стараюсь, товар со всех сторон показываю, а вы… Сто пятьдесят.

– Сколько?! - вскинулся офицерик. - Бога побойся, цыганская душа!

Восемьдесят!

На коричневой физиономии Ильи сменились все оттенки недоумения.

– Прощенья просим, барин, не дослышал - сколько?..

– Ну… ну, восемьдесят пять, ну, девяносто, наконец! Не арабского же скакуна ты продаёшь, бессовестный!


Не арабского, а лучше, - отрезал Илья. - И совесть мою не трожьте, спросите здесь хоть кого, - Илья Смоляков по чести торгует. Ко мне с гвардейских фатер за лошадями приходят, потом всей душой благодарны… А не хотите - не берите, покупатель найдётся. - Илья покосился вбок и, подавая знак, лениво почесал кнутовищем в затылке. Через минуту в обход возов с мёрзлым овсом к ним неспешной походкой двинулся Ванька Конаков. Столпившиеся вокруг барышники незаметно и весело перемигнулись, дали место.

Лучший кофарь Живодёрки выглядел настоящим барином - длинный "польт" из дорогого серого сукна с куньим воротником, лаковый цилиндр, тросточка, скучающий взгляд из-под полуопущенных тяжёлых век. Незаконный сын графа Орлова и хоровой певицы, Ванька был похож на цыгана лишь пронзительно-чёрными, круглыми и хитрющими глазами. При этом он считался одним из самых удачливых барышников Москвы, а аристократическая наружность не раз способствовала осуществлению наглейших сделок.

Брезгливо отбрасывая тростью с дороги грязные клочья сена, Ванька не спеша приблизился к торгующимся. Барышники, переглянувшись, стянули шапки:

– Наше почтение, Иван Владимирыч. Лошадок посмотреть пришли?

Ванька не удостоил их взглядом. Небрежно отстранил поклонившегося до земли Илью, привычным движением раздвинул челюсти жеребца, окинул быстрым взглядом грудь, храпок, обрез, бегло осмотрел копыта и бабки, выпрямился и отрывисто спросил:

– Сколько?

– Для вас только, Иван Владимирыч… - завертелся, показывая все зубы в улыбке, Илья. - Сами видите - красавец жеребчик, месяц продавать не хотел, всей семьёй репу жрали… Сто пятьдесят рубликов хотелось бы…

– Ладно.

– И магарыч в "Молдавии"…

– Идёт.

Илья торопливо поклонился, молясь только об одном: чтобы застывший с открытым ртом офицерик не заметил пляшущих в глазах Ваньки чертей.

– Вот спасибо вам, Иван Владимирыч! И что за удовольствие с понимающим человеком дело иметь! Мне бы ваш глазок, я бы на ярмарках тысячами ворочал! Подошёл, взглянул - и готово дело! Эх, беда, конька жалко…

Вы его на племя пустите, через год-другой ещё один заводик откроете!

– Обойдусь без твоих советов, дурак! - окончательно вошёл в роль Ванька. – Ну - по рукам?

– Нет, постойте, как же так? - очнулся от столбняка молоденький поручик. – Я… я же был первым покупателем! И за ту же цену! Илья!

Илья и Ванька оглянулись на него с одинаковым выражением изумления на лицах. Илья, чуть не пуская слезу от сочувствия, упрекнул:

– Говорил я вам - берите, не прогадаете… Я к вам всей душой, а вы торговаться изволили… Извините, постоянному покупателю за хорошую цену никак отказать невозможно. Ну - бьём по рукам, Иван Владимирыч?

– Нет, постой! - распетушился поручик, роняя в смешанный с овсом и навозом снег новенькую фуражку. - Я не желаю отступать! Ты просил сто пятьдесят? Сто пятьдесят пять!

– Сто семьдесят, - небрежно уронил Ванька, глядя в сторону. Его сощуренные глаза горели зелёным продувным огнём.

– Сто семьдесят пять!

– Сто восемьдесят.

– Сто девяносто пять! Двести! Двести рублей! - Юное, с лёгким пушком на щеках лицо офицера побледнело, широко открытые глаза чуть не с ненавистью смотрели в равнодушную физиономию Ваньки. Дрожащими пальцами он уже лез в карман за деньгами.

Авэла[48]… - чуть слышно бормотнул Илья, наклоняясь и стряхивая с валенка комок навоза. Ванька оскорблённо поджал губы. Окинул уничтожающим взглядом мирно хрумкающего сеном лошадёнка, процедил Илье:

"Ну, смотри…" - повернулся и вразвалку пошёл прочь.

– Ох ты, господи… - сокрушённо сказал Илья ему вслед. - Перебили человеку цену. Теперь, как бог свят, запьёт. У Иван Владимирыча всегда так: как хорошую лошадь углядит, а купить не сможет - готово дело, запой на две недели. Вот беда-то, и такой покупатель хороший… Давай руку, твоё благомордие! Двести, и магарыч с тебя! Фуражечку пожалуйте…

Мальчишка со счастливой улыбкой натянул на голову поданную Ильёй фуражку, вынул деньги, протянул хрупкую, по-девичьи тонкую в запястье руку. Илья не удержался от удовольствия - хлопнул по этой детской ладошке так, что офицерик ойкнул.

– По рукам, барин! Забирайте коника! Магарыч пить будем? Чистое золото тебе продал…

– Нет, извини, мне… у меня, видишь ли, ещё дела здесь… - испугался офицерик. - Будь здоров, цыган.

– И тебе здоровья, барин. Не поминай лихом! - скаля зубы, пожелал Илья. Теперь, по всем законам благоразумия, ему следовало немедленно смыться. Последнее, что услышал Илья, пролезая между огромными, мёрзлыми санями с солью, был ожесточённый спор барышников: дойдёт или не дойдёт "чистое золото" хотя бы до выхода с рынка.

Ванька Конаков должен был ожидать в трактире. Илья выбрался из суетливой, орущей и пахнущей лошадиным потом толпы на площадь, быстро пересёк улицу и уже свернул на Серпуховку, когда сзади раздался вопль:

– Илья! Илья! Илья, чтоб тебе провалиться!

От неожиданности Илья чуть было не "дёрнул" в ближайший переулок, но, увидев бегущего к нему Кузьму, неохотно остановился:

– Чего орёшь, каторга?

Слава те господи, догнал! - Кузьма, споткнувшись, остановился, одёрнул кожух, пригладил встрёпанные волосы. - Я за тобой от самой Конной рысю…

Ты что же - не видал меня? Ох, и лихо же вы гаджа обработали, любо-дорого глядеть было! Я так думаю, что остальным кофарям незачем бесплатно на такую работу глядеть. Вам с Ванькой по рублю за погляд брать надо. Ей-богу же, с места мне не сойти, - заплатят! Я чуть с хохоту не помер, когда ты Ваньке посоветовал пегого на племя пустить! И откуда из тебя всё это выскакивает, скажи, Христа ради? Дома - так кажное слово клещами тянуть надо, с утра до ночи молчишь, даже девки пугаются, а на Конной - и пошёл, и пошёл…

рот и не закрывается… Пробку ты, что ли, у себя где вытаскиваешь, а, Илюха?

– Вот сейчас я тебе пробку вытащу! - обозлился Илья, и Кузьма проворно отскочил на несколько шагов. - Чего надо?

– Да меня твоя Варька за тобой послала! Бежи, кричит, скорей и доставь в каком хочешь виде немедля. Быстрее, у меня извозчик за углом! Ваши приехали, таборные. В гости!

– Да ты что?! - Илья сорвался с места. Уже заворачивая за угол, крикнул на ходу: - Дуй в трактир, предупреди Ваньку: я - домой!

Извозчик оказался резвый: через полчаса Илья был уже на Живодёрке. Едва выпрыгнув из саней, он увидел во дворе Макарьевны юбки и платки цыганок.

Ромалэ… - тихо сказал он, входя во двор. Женщины обернулись, заулыбались. Он узнал невесток деда Корчи - Симку, жену кривого Пашки, и маленькую толстую Катю. Они кинулись к нему, затеребили, засмеялись:

– Илья, дыкхэньти[49], Илья!

Тэ явэс бахтало[50], чяво! Как живёшь?

– Видали - на извозчике прикатил! Большим барином стал!

За спинами цыганок Илья углядел своего друга Мотьку - некрасивого крепкого парня с тёмным острым лицом, младшего внука деда Корчи.

– Мотька! Эй! Поди сюда!

Они обнялись так, что одновременно крякнули. Рассмеявшись, захлопали друг друга по плечам.

– Как ты тут, Илюха? - Мотька обрадованно сверкал чёрными, огромными, как у коня, глазами. - Сто лет тебя не видал! Без тебя на ярмарках хоть пропадай - нет торговли, и всё! Совсем забыл родню? Совесть есть?!

Илья уже возмущённо взмахнул рукой, собираясь протестовать, но за спинами цыган послышался весёлый скрипучий голос:

– А ну-ка покажите мне этого барина!

Женщины с радостным гомоном расступились, и к Илье, прихрамывая, подошла старая Стеха. Из-под овчинного полушубка была видна вылинявшая красная юбка, старый зелёный платок окутывал голову и плечи цыганки, съезжал на лоб. Чёрные, слезящиеся глаза улыбнулись Илье.

Ну что, дорогой мой, миллионщиком в городе заделался? Родню таборную совсем позабыл?

– Стеха… - Илья упал на колени, уткнулся лицом в холодную морщинистую руку. Старуха улыбнулась одними глазами, погладила его по голове.

– Встань, парень, встань. Вон Корча идёт.

Илья вскочил - и тут же оказался в объятиях деда Корчи. От старика пахло луком, дёгтем, крепким лошадиным потом и дымом - горьким дымом костра, и от этого запаха у Ильи перехватило дыхание. Как же давно он их не видел!..

– Откуда вы? Откуда?

– В Ярославль едем, на свадьбу. Через Москву проездом, вот и решили к тебе заглянуть… - Корча отстранил его, глянул в лицо, одобрительно похлопал по плечам. - Ты-то как здесь, парень? Нам сказали - князем заделался, большие рубли имеешь.

– Да, слава богу, ничего, - как можно равнодушнее сказал Илья, отчаянно жалея, что стоит перед цыганами в своём драном зипуне, воняющем конским навозом. Таким они его и в таборе видели, вместе ведь орали и махали кнутами на ярмарках… А вот посмотрели бы они на него в хоре! Увидели бы казакин, сапоги с блеском, золотую цепь и перстни! Но тут на крыльцо выбежала Варька, и Илья понял, что дела не так уж плохи. На сестрёнке было бархатное платье цвета бордо и переливающаяся персидская шаль, накинутая через плечо. На шею Варька умудрилась навесить все свои золотые цепи и кулоны, и они болтались перепутавшейся гроздью, свешиваясь до самого пояса. В ушах у Варьки были огромные серьги, а надела ли она кольца, Илья не сумел рассмотреть: руки сестры были по локоть в тесте.

Чяялэ, да где вы там? - полусердито закричала она. - Кто обещал помогать? Ой, Илья, ну слава богу, наконец! Илья, они до завтра у нас побудут! Все - и Стеха, и Пашка, и Катенька… Девки уже в лавку побежали, я такой жар-пар развела!

Годьвари[51]! - похвалил её Илья. И шагнул вслед за дедом Корчей в дом.

В комнате за широким столом Макарьевны сидели мужчины. Илья увидел и кривого Пашку в пёстрой повязке через глаз, и лучшего друга Мотьку, и дядьку Сыво с длинным грустным носом, и двух братьев Ваньку и Ваську, лихих кофарей по прозванью "Два шила". При виде Ильи они повскакали с мест, кинулись к нему:

– Илья! Чтоб мне света не дождаться! Смоляко!

– Как ты, морэ? Как живёшь? Не скучаешь без тележки своей?

– Сказали, в хоре глотку дерёшь вместе с Варькой - правда, что ли? Не женился ещё? Мы тут тебе присмотрели одну, из наших же, старого Чоро дочка…

– Гнедых своих продал, не прогадал? Левая у тебя вроде прихрамывала…

– А слыхал, что нашего Саньку посадили? И добро бы за дело, а то ведь за драку, дурака! Шесть человек детей оставил, жену! Совсем голов у цыган не стало!

– А у нас так тебя вспоминали, когда под Смоленском встали, так вспоминали! Ох, и лошадочки же там, дэвлалэ, дэвлалэ… Кроме тебя, никто бы не взял!

Перед Ильёй вертелись знакомые смуглые физиономии, блестящие глаза, ухмылки, белые зубы. Спина и плечи уже трещали от похлопываний и объятий.

Илья едва успевал отвечать направо и налево, что живут они хорошо, что гнедых продавать он пока не стал и что он не женится под ружьем даже из уважения к старому Чоро. Наконец наобнимались, наорались, успокоились, полезли обратно за стол. Илья уже по второму разу слушал новости, узнал, что сестру Ваньки Жареного Таньку выдали за богатого цыгана-коновала из Орла, что Пашка и Сыво подрались спьяну на свадьбе из-за какого-то пустяка и не разговаривают по сей день, что у Чоро умерла жена, и старик ломает голову, как распихать по мужьям четверых оставшихся девок, что надо же иметь совесть и помочь родственнику, девки-то очень даже неплохие, вон хоть бы Ташка, погляди сам, какая красота подросла, а всего-то четырнадцать… Илья из вежливости поглядел. Ташку он помнил воробьёнком, девчонкой-подлеточкой, бегающей по табору в рваной одежонке.

Сейчас Ташка стояла вместе с женщинами, помогала Варьке резать капусту.

Когда Илья взглянул на неё, обернулась. На него с вызовом, в упор посмотрели чёрные глазищи из-под стрел-бровей. М-да, неплоха…

– Красавица-девка, Илья! - стучал себя кулаком в грудь кривой Пашка. – Посмотри на глазки, на волосы! Фигуристая, как лошадка беговая! Я бы за такую трёх коней дал! Нет, двух… двух коней и жеребчика! А добычливая, ловкая - настоящая цыганка, козла за корову на базаре сбудет! Мать-то её, Билю, помнишь? Лихая была гадалка, всю семью кормила… Подумай, морэ!

– Отвяжись, - поморщился Илья. - Что ты так для Чоро стараешься?

Должен ты ему, что ли?

– Дурак, - обиделся Пашка. - Не для старика, а для тебя стараюсь. Нам уж тут рассказали, что ты на ноги хорошо встал. Теперь можно и о семье думать, цыган ведь! Бери жену, морэ, семью начинай! Детей пора делать!

– Успеется… - отмахнулся Илья.

Пашка с досадой взмахнул руками, набрал было воздуху для новых уговоров, но сидящий рядом дед Корча опустил на Пашкино колено тяжёлую ладонь, и тот умолк. Цыгане поторопились заговорить о другом.

Цыганки суетились на кухне. По дому плыли запахи жареного мяса, тушёной капусты, пирогов. То и дело кто-то из женщин пробегал через горницу в сени с исходящим паром котлом, ведром солёных грибов, ковшом молока. Там же крутились дети, всё звенело от голосов, смеха, воплей и генеральского гласа Макарьевны:

– Эй, неси воду! Соли много не сыпь! А кто это куру щипать начал и не кончил? Эх вы, ворожеи базарные, откель у вас только руки растут! Живо дощипывайте да в печь её, мужичье голодное сидит!

– Макарьевна! Эй, Макарьевна! - позвал Илья.

Хозяйка появилась из кухни красная и распаренная, вытирая лоб углом фартука.

– Чего тебе, чертогон?

– Скажи нам романэс[52]! - Илья подмигнул цыганам.

– Да ну тебя! Нашёл скомороха! - отмахнулась было Макарьевна, но стол взорвался голосами:

– Скажи, хозяйка!

– Мы все просим!

– Уважь общество!

– Это вы, что ли, общество, черти немытые? - фыркнула Макарьевна.

Подумала, подбоченилась и выпалила на одном дыхании: - Дэ-кхэр-ловэнанэ-о-кхынвало-кэрдём[53]!

Миг ошеломлённой тишины - и хохот, чуть не обваливший потолок.

Цыгане хватались за головы, падали друг другу на плечи, держались за животы. Из кухни прибежали испуганные женщины. Илья, едва справляясь с душившим его смехом, спросил:

– А что сказала - знаешь?

– А то! - обиделась Макарьевна. - По-человечески это - "Желаю доброго здоровья!" Цыгане в изнеможении попадали головами на столешницу. Макарьевна, скрестив руки на груди и выпятив губу, презрительно наблюдала за этим весельем. Затем махнула рукой:

– Заржали, жеребцы… тьфу! - и величественно удалилась на кухню.

А вытирающему слёзы Илье достался сердитый взгляд деда Корчи:

– Не стыдно тебе, безголовый? Старая ведь гаджи

– А чего я-то?.. - осёкся он. - Это же Кузьма её выучил. Она сама к нему приставала: хочу, мол, по-цыгански хоть два слова знать. Вот - знает теперь…

Женщины принесли жареное мясо - духовитые, горячие, сочащиеся коричневым жиром ломти. Счастливая Варька бухнула на стол блюдо с курицей, заулыбалась гостям:

– На здоровье! Если б мне знать, что вы все в гости будете, - ещё лучше бы приготовила!

– Не пристроил её ещё? - тихо спросил Илью дед Корча, принимаясь за мясо.

– Нет пока, - нехотя отозвался Илья. - Да ей и так неплохо, кажись.

– Не жалеешь, что в хор ушёл?

Илья задумался, не зная, что сказать. Старик цыган ждал, посматривая из-под седых бровей блестящими, внимательными глазами. Но Илья так и не успел ответить ему - в сенях снова хлопнула дверь. Знакомый голос поприветствовал всю компанию:

Тэ явэн бахталэ, ромалэ-чявалэ!

– О! Арапо! Здравствуй! - цыгане обрадованно повскакали с мест. Митро вошёл в комнату, стряхивая с головы снег. Обернувшись к двери, весело позвал: - Настька, где ты там? Заходи!

Настя вошла - опустив глаза, смущённо улыбаясь. Илья ещё не увидел её – а сердце уже прыгнуло к горлу. Вот уж скоро месяц, как он заставлял себя не смотреть на неё, не разговаривать, даже и не замечать её совсем… Но, боже правый, как можно не смотреть на это чудо?

– Ох ты, красота! - крякнул дед Корча.

Цыгане притихли, уставившись на стоящую у порога Настю. Она пришла в простом чёрном барежевом платье. Оно было дешевле Варькиного, но делало Настю ещё тоньше и стройнее. Причёски у неё не было, тяжёлая коса бежала, распадаясь на вьющиеся прядки, через грудь к коленям. Глаза растерянно смотрели на таборных.

– Сестрица моя Настька, - представил девушку Митро. - Первая в хоре певица. Верите ли - никогда таборных цыган не видала. Ну, кроме вот этого чёрта, конечно! - и он указал на Илью.

Цыгане рассмеялись. Илья молча отмахнулся.

Каждый день по сто раз он клялся сам себе: не будет смотреть на Настю, не будет думать о ней… Да и что толку, если она даже не глядит на него?

Прав Митро, и нечего тут обижаться. Были бы хоть деньги, мучился Илья, лёжа ночью без сна и слушая, как скрипит от ветра и стучит ветвями по крыше старая ветла. Купить бы дом в Москве, хоть маленький поначалу, выдать замуж Варьку, завести лошадей, своё дело… Но в глубине души он понимал, что и деньги не помогут. Будь у него хоть мешок с золотом, а всё-таки Настьке за князя хочется.

Варька, конечно, всё видела. Молчала, вздыхала, крепилась. А однажды ночью, выйдя на кухню, где Илья уже больше часа сидел без огня, не выдержала:

– Вот наказание! Зачем только приехали сюда!

– О чём ты? - прикинулся он дураком.

– О чём, о чём… Сам знаешь. Может, посватаешь?

– Сдурела?! - взорвался Илья.

Варька испуганно поднесла руку к губам, оглянулась на комнату Макарьевны, но раскатистый храп не прервался ни на минуту. Илья молчал, сгорбившись, глядя в пол. Варька подошла, положила руку ему на плечо.

Вздохнув, Илья отвернулся к окну.

– Ну, куда свататься, Варька? Позориться только. Её ж князю обещали!

– Ну и что? - неуверенно сказала Варька. - Вдруг плюнет на князя?

– Да как же… Ты бы, может, у меня и плюнула. А эти городские… Сама видишь, какие они тут. Цыгане им уже без надобности, князей подавай, сиятельных! Чёрт нас вовсе сюда понёс… Вот через тебя всё! Певица, навязалась на мою душу, за какой грех только… Варька молчала, продолжая поглаживать его по плечу. Илья в потёмках притянул сестру к себе, уткнулся лицом в тёплые складки её шали.

– Уеду я, Варька, а?

– Ну, давай, давай, морэ! - рассердилась она. - Бросай сестру одну на зиму глядя! Куда поедешь-то? Под Смоленск к нашим на печи лежать?!

Илья не ответил. Варька погладила его по голове.

– Давай хоть перезимуем здесь. А весной, слово даю, уедем.

Он молчал. Варька была права: зимой в кочевье не ударяются. Нужно было потерпеть.

– Гостям - почётное место! - заявил дед Корча, усаживая Митро рядом с собой.

Настя села с цыганками. Её глаза живо, жадно оглядывали таборных, их пёструю потрёпанную одежду, лихо повязанный зелёный платок Стехи, широкий кожаный пояс деда Корчи, красную, в бубликах кофту толстенькой Кати, связки дешёвых бус на шеях, босые ноги женщин, тёмные обветренные лица, - всё, чего она, выросшая в Москве, в хоре, никогда не видела. Цыгане, в свою очередь, украдкой рассматривали её. Из кухни прибежал грязный коричневый мальчишка, встал перед Настей, выпучив глаза и засунув палец в рот. Настя улыбнулась, протянула руки и посадила его к себе на колени.

Митро взял в руки гитару, тронул струны, извлекая из них мягкий перебор, и за столом притихли. Кузьма тут же понёсся в дальнюю горницу и вернулся со своей ободранной семистрункой. Ловко и быстро настроил её, сел рядом с Митро и обвёл цыган весёлым взглядом:

– Ну, чявалэ, кто первый на круг?

Дед Корча покряхтел.

– Я знаю, по закону, хозяева разжигать должны. Варенька!

– Варька, Варька! - наперебой закричали из-за стола.

– Варька! - гаркнул Илья.

Испуганная Варька прибежала из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем:

– Что, что, что? Чего вам подать? Чего не хватает?

– Спой нам, чяёри, - с усмешкой сказал Митро.

Варька уронила полотенце. Растерянно посмотрела на брата.

– Спой, - Илья тоже взял гитару. - Тебя все просят.

Варька не стала ломаться. Встала рядом с братом, привычно кивнула Митро и Кузьме, подождала первого аккорда. И взяла - высоко и весело:

Шэл мэ вэрсты[54], шэл мэ вэрсты, милая, прошёл, – Ай, нигде пары себе я не нашёл!

Варька пела, как в хоре, - чисто, звонко. На лицах цыган появились улыбки. Никто из таборных не знал этой песни, и второй куплет подхватили только Настя, Митро и Кузьма:

Ай, дрэ форо, дрэ Москва[55]мэ пришёл –

Гожона ромня[56] себе нашёл!

Сашенька-Машенька, чёрные глаза –

Зачем сгубила бедного меня?

Мелодия стала чаще, и Варька пошла плясать. Цыгане весело загудели, раздвинулись. Илья взволнованно смотрел на разгоревшееся лицо сестры, на качающиеся тяжёлые серьги, на вьющийся вокруг ног бархат платья. И никак не ожидал, что она вдруг остановится перед ним, поклонится до земли, мазнув по полу кистями дорогой шали, и улыбнётся лукаво и широко, как не улыбалась ни одному гостю в ресторане. Она вызывала брата плясать, и цыгане восторженно заорали:

– Давай, морэ!

– Помоги сестре! Гостей уважь!

Песня носилась по тесной комнате, хлопали в ладоши цыгане, подкрикивали женщины, две гитары захлёбывались озорной плясовой, - и разве можно было удержаться на ногах? Илья сорвался с места, взвился в воздух рядом с сестрой, припечатал каблуком загудевший пол. Как где-нибудь в деревенской избе под Смоленском, или в таборе, на вечерней заре, у гаснущих углей, или на свадьбе какой-нибудь черноглазой девчонки. И не нужно смотреть по сторонам, дрожать - вдруг получится плохо, вздрагивать от острого, неласкового взгляда хоревода, совать за пазуху пожалованные рубли… А Варька уже кинулась к порогу, за руки втянула в круг невесток деда Корчи, и те заплясали тоже, мелькая босыми ногами из-под обтерханных юбок. Илья подлетел к столу, топнул сапогом перед старой Стехой. Все покатились со смеху:

– Ну, давай, пхури[57]

– Такой чяво вызывает…

– Да пропадите вы все пропадом! - объявила старуха, вставая с места. И поплыла по кругу, мелко-мелко дрожа плечами, и развела руками, и поклонилась мужу. Дед Корча вскочил, по-молодому взъерошив пятернёй седые кудри, ударил по голенищу сапога раз, другой, третий… Вскоре плясали все.

Дети вертелись под ногами у взрослых, с визгом носилась по кругу Варька, вскидывался в воздух, колотя себя по груди и голенищам, кривой Пашка, и бешено сверкал его единственный разбойничий чёрный глаз. Пол гудел, трещали ветхие половицы, содрогалась посуда в шкафах Макарьевны, и сама она кораблём плыла среди пляшущих цыганок вслед за крутящимся мелким бесом Кузьмой. Мельком Илья увидел Настю. Она не плясала, сидела за столом, зачарованно смотрела на разошедшихся цыган. Лохматый мальчишка по-прежнему сидел у неё на коленях и сосал палец.

К ночи повалил снег. Все уже наелись, наплясались, наговорились. Дети заснули на полу, поделив пёстрые подушки. Старая Стеха о чём-то разговаривала с Макарьевной, рядом, отдыхая, сидели женщины. Заплакал ребёнок, и его мать выпростала из кофты грудь, прикрыв её шалью. Усталая Варька внесла в комнату самовар, зажгла лампу, и оранжевые отблески заскакали по лицам цыган. Илья сидел рядом с дедом Корчей, вполголоса говорил:

– Так что к весне вернусь в табор. Здесь, конечно, неплохо, деньга вроде хорошая…

– Чего ж тебе, лешему, ещё надо?

– Да ну… - Илья не знал, что ответить, и небрежно пожал плечами. - Когда кочуешь, каждый день - живой барыш. А здесь на Конной примелькаешься - и всё.

– А в ресторане? - прятал усмешку дед Корча. Цыгане, придвинувшись к ним, с интересом ловили каждое слово. Митро хмурился, уткнувшись подбородком в гитарный гриф, смотрел в сторону.

– Что - в ресторане? Не век же мне здесь киснуть. Надоело, сил нет. Бог с ними, с деньгами, я в кочевье больше возьму.

– Дурак ты, ей-богу! - усмехнулся дед Корча.

Возразить Илье было нечего. Настроение пропало. Чтобы не портить его и остальным, он посидел ещё несколько минут, затем встал, извинился и вышел из дома.

На дворе было темно, морозно, снег голубел под лунным светом, высокие зимние звёзды дрожали над крестами церкви. Илья подошёл к забору, обнял руками мёрзлые колья, замер, глядя на пустую улицу. То ли был виноват дед Корча с этим разговором, то ли сказалось выпитое за вечер, но к сердцу вдруг подкатила острая тоска.

Уедут. Завтра - уедут. И дед Корча, и Стеха, и Сыво, и Мотька… Уедут, а он останется. Зачем, дэвлалэ? Дальше драть глотку в ресторане? Сшибать рубли с пьяных купцов? Издали смотреть на Настьку и вздрагивать от непрошедшего стыда, вспоминая слова Митро? Плясать на её свадьбе со Сбежневым, желать молодым счастья? Отец небесный, как надоело всё…

Не дожидаться бы весны, уехать сейчас… Прямо завтра и уехать! А Варька пусть как хочет. Теперь она и без него не пропадёт.

За спиной заскрипел снег. Кто-то подошёл, встал рядом.

– Варька, ты? - не поворачиваясь, спросил Илья.

– Это я, Илья.

Он обернулся. Рядом стояла, кутаясь в пуховой платок, Настя. Поймав его изумлённый взгляд, улыбнулась краем губ.

– Постою с тобой немного… Разрешишь?

– Двор не купленный, - резко сказал он, отодвигаясь. Думал - обидится, уйдёт, но Настя подошла ближе, тоже оперлась на забор.


Хорошо вы спели сегодня.

– Спасибо.

– И песня красивая… Я давно её петь хочу, да у Варьки лучше выходит.

– Тебе зачем? Князю твоему больше романсы подавай.

– Да что с тобой, Илья?

– Ничего. Ступай в дом, холодно.

Она ничего не сказала. Но и не ушла, продолжая стоять рядом с ним у забора. Начал падать снег, крупные хлопья ложились на сугробы. Со старой ветлы вдруг снялась и полетела над Живодёркой ворона. Несколько снежных комьев мягко упали на забор.

– Илья… - Настя вдруг тронула его за рукав, и ему волей-неволей пришлось повернуться к ней. - Не обидишься, если спрошу?

– Ну?

– Тогда, осенью, когда вы приехали только… Это ведь ты на ветле сидел?

Ты, а не Кузьма? Да?

Кровь бросилась ему в лицо. Смеётся… Смеётся над ним. Столько времени молчала, проклятая девка, а ведь разглядела всё-таки его тогда…

Илья опустил голову, благодаря темноту вокруг.

– Илья… - осторожно позвала Настя.

– Ну, что?!! - взорвался он. - Ну да! Я это был! Я сидел! Довольна теперь?

Беги, Стешке расскажи, вместе похохочете! Можешь и остальным сказать!

И князю своему, тоже посмеётся!

– Что ты, Илья… Что с тобой?

– Ничего, - устало сказал он, опираясь на забор. - Можешь сколько хочешь смеяться. Только мне без тебя жить незачем.

– Что?..

– Вот так.

Тишина. Илья смотрел себе под ноги, на синий искрящийся снег и не понимал - почему Настя ещё здесь, почему не расхохочется ему в лицо, не убежит? Стоит рядом и как будто ждёт ещё чего-то. А ему больше нечего было ей сказать.

– Я уеду. - не поднимая глаз, сказал Илья. - Завтра, со своими. Варька останется, вы уж не бросайте её тут, всё-таки родственники.

– Что ж… - Настя помолчала. - Тебе решать, конечно. Только чего же тогда твоё слово стоит?

– Какое слово? - нахмурился он. - Я никому слова не давал.

– Забыл, значит? У меня, конечно, свидетелей нет…

– Настя… - Илья резко повернулся к ней. - Да… да о чём ты?!

– Ты меня замуж звал, или мне приснилось?

"Всё. Помираю", - буднично подумал Илья, прислоняясь спиной к забору.

Заговорить он не мог, как ни старался, и только смотрел во все глаза на Настю, стоящую перед ним. Она тоже молчала. Опустив глаза, теребила бахрому шали. И подалась, когда Илья, шалея от собственной наглости, притянул её к себе. Как во сне - хрупкие плечи под его ладонями, холодные пальчики, взволнованное дыхание. Как во сне - тонкое лицо Насти в его руках, присыпанные снегом волосы, лихорадочно блестевшие глаза. Она приникла к нему. Даже во сне, даже в самых отчаянных мечтах ему не виделось такое.

– Но как же… - собственный голос казался ему чужим, - как же… В самом деле? Не… не морочишь ты меня?

– Дурак… - простонала она, прижимаясь щекой к его ладони. - Я же ещё осенью… как увидела тебя - сразу… Ты что, чёрт, не видел ничего, что ли?

Не понимал?

– Нет… Нет. Ты бы… ты бы хоть шепнула мне… - Илья упал на колени в снег.

Поймал дрожащую руку девушки, уткнулся в неё лицом.

– Настя… Настька… Чяёри, лачинько[58]

– Илья! - перепугалась она, вырывая руку. - Встань! С ума сошёл, увидят нас! Что со мной отец тогда сделает! Иди сюда, иди скорей!

Она заставила его подняться, насильно утащила к тёмной стороне дома, прижалась спиной к обледенелым брёвнам. Илья, боясь открыть глаза, боясь проснуться, целовал её испуганно приоткрывшиеся губы, глаза, брови, пальцы.

– Настька… Настька… Настька… уедем… Завтра же уедем с нашими… не догонят… А догонят - так ты уже жена мне будешь. Хорошо будем жить, увидишь! Я для тебя всё сделаю, всё что захочешь, про князя и думать забудешь!

– Подожди… Постой, Илья! - Настя, словно спохватившись, резко отстранила его. - Нельзя так. Понимаешь - нельзя.

– А… как же можно? - растерялся он. - Что мне - свататься приходить?

А… а князь?

Настя задумалась. Илья ждал, жадно глядя в её лицо.

– Подожди, Илья. Один день подожди. - наконец, сказала она, в упор, без улыбки глядя в лицо Ильи. - Я всё равно с тобой уеду, твоя буду, но… подожди.

– Чего ждать? - забеспокоился он. - Чего ты хочешь, Настя?

– Я знаю чего. Не спрашивай. И спасением души клянусь - выйду за тебя.

– Ты… точно решила?

– Да.

Илья потянулся к ней, но совсем рядом вдруг протяжно скрипнула дверь, на голубой снег упала тень. Настя, тихо охнув, прижалась спиной к стене.

Илья, загородив её, шагнул вперёд.

– Арапо! Чего тебе?

– Мне-то ничего… - задумчиво раздалось с крыльца. - А вот ты что здесь пасёшься?

– Так… подышать вышел.

– М-гм… Настьки не видал?

– Вроде домой побежала.

Да? - успокоился Митро. - Ну ладно. Ты это… возвращайся. Там тебя Варька ищет, петь хочет.

– Скажи - сейчас иду.

Дверь закрылась. Илья тут же обернулся, но Насти уже не было рядом.

Он дошёл до крыльца, медленно опустился на ступеньку, запустил обе руки в волосы. Посмотрел на следы маленьких ног, убегающие к калитке. Из дома доносился разговор, звон стаканов, смех. А ему так хотелось - хоть кричи! - вылететь за калитку, догнать Настю и ещё раз прижать её к себе, спря-тать лицо в рассыпавшихся чёрных волосах, ещё раз спросить – правда ли? Не привиделось ли ему? Не приснилось ли…



Глава 6 | Дорогой длинною | Глава 8