home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

Илья прожил у цыган с Рогожской заставы с неделю. Варька осталась с ним, как Илья ни гнал сестру назад, на Живодёрку, справедливо рассудив, что ей-то наверняка ничего не будет. Но Варька проявила никогда не виданную прежде твёрдость характера, решительно заявив: "Шагу отсюда не сделаю.

Только вместе уйдём". Ругаться с ней на людях Илье не хотелось, и он был вынужден уступить.

Деруновы ни о чём не спрашивали - наверное, сами знали, что случилось.

Во всяком случае, братья Николай и Ефим, вернувшись из Ярославля и, застав дома незнакомых цыган, даже бровью не повели. Вечером, за самоваром, говорили о делах, базарах, лошадях, вспоминали знакомых кофарей, искали общую родню. И лишь глубокой ночью, когда усталые женщины, зевая, убирали со стола остатки ужина, старший, Николай, отозвал в сторону Илью и негромко сказал: "Арапо велел не беспокоиться. Всё хорошо идёт". Илья вцепился в цыгана с вопросами, но тот лишь многозначительно хмурил брови и качал лохматой головой. В конце концов Илья понял, что Колька больше ничего не знает.

Митро появился в маленьком домике на Рогожской на второй неделе, в день, когда на Москву упала оттепель и крыши маленьких старых домиков зачернели сырым тёсом. Илья встретил друга суровым молчанием: он был очень обижен на то, что Арапо не приходил так долго. Но Варька обрадовалась, засуетилась, кинулась за самоваром, в горницу немедленно набились Деруновы, и сохранять оскорблённый вид далее стало трудно.

– Ну, что там, на Живодёрке? - как можно равнодушнее спросил Илья. – Все здоровы?

– Слава богу, - Митро прятал усмешку. - А ты как, морэ?

– Тоже ничего. В табор вот собираюсь возвращаться.

– Ну и кто ты после этого? - поинтересовался Митро. - Стоило с тобой возиться столько времени! Право слово, ни стыда ни совести у цыгана. Ну-ка вот взгляни, что про тебя в газетах пишут.

– Про меня?!. - поперхнулся Илья. Растерянно взглянул на скомканную газету в руках Митро, почесал в затылке, насупился: - Что ты мне бумажку-то суешь? Что я - поп, чтоб читать? Сам давай…

Ни хозяину ресторана, ни цыганам, ни тем более немного протрезвевшему от страха графу Воронину не нужна была огласка ночного происшествия. Поэтому примчавшимся на звук выстрела будочникам были предложены два пятирублёвика и клятвенные заверения Осетрова и цыган, что все в ресторане живы, здоровы и счастливы. Однако история с пистолетом всё же вылезла наружу. То ли проболтались будочники, то ли кто-то из половых не удержал язык за зубами, но на другой день в газете "Московский листок" появилась коротенькая заметка о том, как некое сиятельное лицо только чудом не застрелило в осетровском ресторане цыгана, отказавшегося предоставить в его распоряжение свою дочь.

Москва загудела. Разумеется, весь тираж газеты немедленно был изъят из продажи, само издание в тот же день закрыли, но новости уже переходили из уст в уста, летали по улицам и переулкам, пересказывались из одного дома в другой. Рождались невероятные сплетни, и к вечеру уже говорили о том, что граф всё же застрелил отца девушки, а молодой цыган из хора, в свою очередь, "зарезал насмерть" самого Воронина. Подлила масла в огонь и разорванная помолвка Воронина с дочерью генерала Вишневецкого, и поспешный отъезд графа из Москвы. Несмотря на то, что в газетах об этом не мелькнуло ни строчки, вся Москва знала, что вместе с Ворониным в его владимирское имение уехала примадонна хора из Грузин Зина Хрустальная. По Живодёрке забегали полицейские и репортёры, но хоровые цыгане все разом ослепли, оглохли и забыли русский язык. Поцыгански изъясняться начала даже Макарьевна, и добиться хоть каких-то подробностей от обитателей Живодёрки газетчикам так и не удалось.

Полиция оказалась упорнее, но Яков Васильевич, вызванный в участок, упрямо твердил, что ни Гашки в кабинете Воронина, ни выстрела, ни тем более драки хорового цыгана с "ихним сиятельством" не было и быть не могло. Затем воспоследовало подношение в завязанном узелком платочке ("От всех нас, ваше высокородие, не побрезгуйте, подарочек, вашей дочке к свадьбе, покорнейше просим принять…"), и полицейское начальство махнуло на цыган рукой. Поговаривали, что просить за цыган ходил сам князь Сбежнев, и это сыграло решающую роль.

– Так что дешёво отделался, чёрт таборный, - весело заключил Митро. – Твоё счастье, что Воронин шума не стал поднимать. Оно ему и незачем, конечно. И так и свадьба, и приданое большое накрылись, да ещё на всю Москву опозорили. А у нас-то что на другой день было! Прямо столпотворение египетское! Яков Васильич дяде Васе говорит: "Вон из хора к чертям!" Васька – к дочери, Гашка - к Настьке, Настька - ко мне, я - к матери… А потом все вместе - Якову Васильичу в ноги! Вой стоял до небес, от соседей прибежали, думали - хоронят кого. Слава богу, мать Яков Васильича уговорила, оставил он Ваську в хоре… А всё из-за тебя, каторга. Ну, едем домой. Варька, одевайся!

У меня извозчик у забора.

На Живодёрке Илья привычно свернул к домику Макарьевны, но Митро удержал его:

– К нам не зайдешь? С утра пироги ставили… В сенях Илья долго топал сапогами, стряхивая с них снег. Между делом прислушивался: странная, непривычная для Большого дома тишина казалась подозрительной.

– Эй, морэ, где ты там? - позвал из комнаты Митро.

– Иду! - отозвался Илья. Последний раз провёл ветошью по сапогам, пригладил ладонью волосы, потянул на себя высокую дверь в зал… и, споткнувшись, замер на пороге.

В зале, выстроившись полукругом, как для приёма гостей, стоял хор.

Собрались все: перепугавшийся Илья заметил братьев Конаковых, сестёр Дмитриевых, дядю Васю, Глафиру Андреевну, Марью Васильевну, Кузьму, Якова Васильевича… и Настю. Она стояла впереди всех, рядом с хореводом, и в руках её был серебряный поднос с единственным бокалом. Загомонили сразу шесть гитар. Голос Насти взлетел над хором:

Что может быть прелестнее, когда, любовь даря,

Друзей встречает песнею цыганская семья?

Нам в дружбе нет различия, живя семьёй своей,

Мы свято чтим обычаи и любим всех друзей!

Хор на-а-а-аш…

– …поёт припев старинный! - грянул весь хор.

Прижавшись спиной к двери, Илья растерянно смотрел в улыбающиеся лица цыган. Только сейчас он понял, что всё это - песня, гитары, бокал вина на серебряном подносе, белое платье Насти и её улыбка - для него.

Хор наш поёт припев старинный,

Вина полились рекой, –

К нам приехал наш любимый

Илья Григорьич да-а-а-а-арагой!

Настя пошла к нему. В её глазах бились озорные искорки, чёрные косы спускались на грудь, падали к коленям, путаясь в концах красного кушака, влажно блестели в улыбке зубы. Илья смотрел на неё - и не мог поверить, что всего неделю назад он сидел на дне промёрзших саней, весь дрожа и уткнувшись лицом в её колени, а она гладила его по голове. Настька… Ей он сказал:

"Возьму тебя замуж"… Да полно, было ли это?

– Выпей, гость дорогой, за моё здоровье! - важно поклонилась Настя.

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна! - заорали цыгане.

Пожелание Илья исполнил без особого усилия: во рту совсем пересохло.

Настя приняла пустой бокал, тронула губы Ильи своим платочком и, едва коснувшись, поцеловала - как обожгла.

– Ура-а-а-а! - завопил Кузьма, прыгая из ряда гитаристов и летя к Илье обниматься. Следом за ним помчались другие, и Илья оказался в плотной толпе. Его хлопали по спине, плечам, вертели: "Дай посмотреть на тебя, морэ!" - целовали, смеялись. Илья не успевал отвечать на вопросы, отмахивался, сердился: "Отвяжитесь, черти!" - но цыгане унялись только тогда, когда к Илье подошёл Яков Васильевич.

– Явился, герой… Ну-ка пойдём.

Только сейчас Илья заметил, что в комнате есть чужие. У круглого стола верхом на стульях сидели молоденький поручик Строганов и капитан Толчанинов - старый друг цыганского дома. А ещё за столом расположился незнакомый Илье молодой человек - судя по сутулой фигуре и подслеповато моргающим из-под пенсне глазам, штатский. Он не принимал участия в общей беседе и, низко склонившись над столешницей, что-то быстро писал на измятом листке бумаги. Возле окна стоял князь Сбежнев. Яков Васильевич подвёл Илью прямо к нему. Остальные офицеры, кроме сидящего за столом человека, тоже подошли ближе.

– Вот он, Сергей Александрович. Сколько шума наделал, чёртов сын.

– И не стыдно так говорить, Яков Васильич? - упрекнул Сбежнев. - Он ведь твою Настю от пистолета спас! Да, некрасивая история… Высший свет кипит до сих пор, у генерала Вишневецкого - удар, Натали Вишневецкая лежит с мигренью, помолвка - в клочья! Но Ванька Воронин сам виноват.

Я, конечно, знал, что от него можно ждать подобного, но что он схватится за пистолет… Могло бы и совсем прискорбно кончиться.

– Ещё как прискорбно… - проворчал хоревод. - Упекли бы весь хор в каталажку - и готово дело. Как раз сорок бочек арестантов…

– Полно, Яков Васильич! Не наговаривай на московскую управу, там попадаются и благородные люди! - рассмеялся Сбежнев.

– Попадаются… только я не видал. Вот вам спасибо, Сергей Александрович. Если б не ваша заступа, этот дурак уже бы в каторгу отправился.

Илья, дурак, что стоишь? Благодари князя, пустая башка!

"А вот чёрта лысого!" - зло подумал Илья, уставившись в угол. Не помог даже довольно сильный толчок в спину от Якова Васильевича. Князь доброжелательно и немного удивлённо посмотрел в сумрачное лицо парня.

Повернулся к хореводу:

– Не боишься держать его в хоре, Яков Васильич? Наше купечество суеверно, могут принять его за Люцифера.

Илья вспыхнул, сделал шаг к князю… но тот уже смеялся - весело, без всякого ехидства, и в его синих глазах не было издёвки. Илья растерянно остановился.

– Как тебя зовут? - спросил Сбежнев. - Илья? Почему ты так на меня смотришь? Неужели обиделся?

Илья счёл за нужное промолчать и отвернуться. О том, что через некоторое время ему скажет Яков Васильевич, он старался не думать.

– Не обижайся и не сердись. Ведь не ты меня, а я тебя должен благодарить. За мою Настю. Настенька, подойди! - повернувшись к цыганам, ласково позвал Сбежнев. Настя подошла, встала рядом. Князь взял её за руку - она не выдернула её. Без улыбки сказала:

– А что я, Сергей Александрович? Я его уж и благодарила, и песню пела, и целовала. Нешто мало?

Илья смотрел на неё, и в горле снова встал горький комок. Смеётся она, что ли, над ним? Ведь видела, слышала, знает… Всё знает, чёртова цыганка, и понимает всё. Конечно, он не князь, не сиятельный. Рылом не вышел. Над ним и посмеяться можно.

– Извините, барин, - хрипло сказал Илья. Отвернулся, отошёл к столу, за которым восседали старые цыганки, присел рядом с ними.

– Можно, Глафира Андреевна?

– Садись, парень, сделай милость, - прогудела та. - Расскажи-ка нам:

как это ты не побоялся на графа кидаться? Ох, жаль, я всей фигурой в двери застряла, не видала… Пришлось пересказывать всю историю заново. Говоря, Илья время от времени посматривал на диван, где расположился князь Сбежнев. Он был один:

Настя куда-то вышла. Напротив князя устроились Строганов и Толчанинов.

Офицеры курили, вели негромкий разговор. Штатский за столом по-прежнему что-то писал. Рядом с ним сидела Стешка и, следя взглядом за движениями карандаша, вполголоса напевала романс "Не смущай ты мою душу". Илью удивило то, что она пела в три раза медленнее обычного, то и дело останавливалась по знаку невзрачного человечка в пенсне, ждала и по новому жесту покорно начинала снова. Заинтересовавшись, Илья встал и подошёл ближе.

– Ничего не понимаю, - озадаченно произнёс человечек, откладывая карандаш и близоруко вглядываясь в написанное. - Это же другая вариация, вовсе не так, как в прошлый раз. Степанида Трофимовна, как же это? Вы напели мне по-другому…

– Совсем всё то же самое. И в тот раз я то же пела. Морочите вы мне голову, Пётр Романыч.

– Ну нет, позвольте, - заспорил тот и полез в карман сюртука. - У меня, к счастью, при себе… Вот… - на стол лёг ещё более измятый лист бумаги с оборванным краем. Илья, приглядевшись, рассмотрел на нём смешные, выстроившиеся в ряд закорючки. Человечек затыкал в них пальцем: - Вот же, вот! В прошлый раз вы пели: "Не смущай ты мою душу, не зови меня с собо-о-о-ой…" Голосок у человечка оказался неожиданно звонкий и сильный. Стешка, дослушав до конца, с уважением кивнула:

– Да, всё так, верно.

– Но как же… - поперхнулся Пётр Романович. - А то, как вы пели это сегодня?

– Ой, ну, драгоценный же вы мой… Сегодня я вам спела, как моя тётка Катя. Она этот романс завсегда так пела.

– А…

– А можно ещё как Глафира Андреевна, как Зина, как баба Паша… – самозабвенно перечисляла Стешка. - По-всякому можно, Пётр Романович, не мучайтесь. И всё время правильно будет, уж я-то наверное знаю.

Человечек в изнеможении схватился за растрёпанную голову, и хрупкое пенсне упало на пол. Стешка сочувственно подняла его, положила на край стола.

– Кто это? - тихо спросил Илья у Кузьмы.

– Майданов, Пётр Романович, - шёпотом ответил тот. - Дворянин, Сбежнева друг, музыкант большой. У нас часто бывает. Всё записывает, как наши поют. Иногда ничего, а иногда прямо из штанов от злости выскакивает.

Вы, кричит, каждый день новые партии находите, никакой бумаги на вас не хватит! На Стешку кидается: зачем, мол, опять филитуру вставила, в прошлый раз не было! А Стешка и знать не знает никакой филитуры, пугается до смерти, по первости даже ревела… Мы раз сговорились да для смеху вшестером ему спели "Не тверди", так с Петром Романычем чуть удар не сделался, плакал почти. Каждый-то свою партию тянет, а вместе всё равно слаженно выходит. Куда же ему записывать сразу шестерых-то! И опять же, филитуры отовсюду лезут…

– Что за штука?

– А я почём знаю? Что-то ненужное, наверно, раз так серчает. Гляди, Стешку уже замучил совсем, она ему в восьмой раз поёт. И каждый раз по-новому!

– Что ж она, дура, человека изводит… - проворчал Илья, отворачиваясь. Он так и не понял, почему смешного человечка раздражают Стешкины рулады, и решил не ломать над господскими причудами голову.

Офицеры, судя по всему, чувствовали себя в цыганском доме совершенно свободно: громко говорили, смеялись, окликали цыганок. Но гораздо больше Илью удивило то, что и цыгане не чувствовали себя стеснёнными. Никто не готовился петь, не бежал за гитарой, не улыбался и не льстил гостям. Цыганки лущили семечки, зевали не прикрывая ртов, почёсывались, а Митро и братья Конаковы даже затеяли в дальнем углу, на подоконнике, карточную игру. Яков Васильевич сидел у стола спиной к гостям и негромко разговаривал с сестрой.

Все вели себя так, словно в доме не было чужих людей. Недоумевая, Илья подошёл к Митро, прикупающему к даме семёрку:

– Слушай, чего это наши-то… Ведь вроде гаджэ в доме…

– Не обращай внимания, - отозвался тот. - Эти так любят, нарочно просят, чтобы мы петь не становились. Нравится им, что они здесь свои… Играть будешь? Нет? Ну так, сделай милость, не порть карту, у тебя глаз нехороший.

Илья, не споря, отошёл, сел на пол возле дивана, снова поискал глазами Настю. Не найдя, взял в руки чью-то гитару и, делая вид, что поправляет настройку, прислушался к негромкому разговору на диване.

– Так что же, Серж, ты решился окончательно? - вполголоса спрашивал капитан Толчанинов. Он был старше других присутствующих офицеров, в чёрных гладких волосах блестела седина, около карих, насмешливо сощуренных глаз собрались мелкие морщинки. Илья знал, что Толчанинов уже давным-давно свой человек у цыган, что он приходит сюда запросто и иногда даже неделями живёт в Большом доме, ночуя в нижней комнате на продавленном диване и никого этим не стесняя. Цыгане рассказывали, что несколько лет назад Толчанинов был до смерти влюблён в солистку хора, дочь Глафиры Андреевны, красавицу Таню Конакову. Но Танюша отдала руку и сердце блистательному кавалергарду Налимову и укатила с ним в Париж. Толчанинов страшно мучился, бросил карьеру, пил запоем, чуть не застрелился, но потом, по выражению Глафиры Андреевны, "передурил" и страдания бросил. Затем грянула турецкая кампания, Толчанинов носился со своей ротой по Балканам, бил башибузуков, брал Плевну, мёрз в Карпатах и форсировал Дунай. В Москву вернулся георгиевским кавалером, героем и законченным циником. Московские кумушки с воодушевлением кинулись сватать Толчанинову девиц, но тот ловко увёртывался от женитьбы, говоря, что подобные развлечения ему уже не по возрасту и не по карману. На тёмном, сожжённом загаром лице Толчанинова навсегда, казалось, застыло насмешливое выражение. При разговоре он то и дело поднимал ко рту длинную мадьярскую трубку, с наслаждением затягивался, выпускал дым, и речь капитана из-за этого казалась медленной.

– Решился давно, - так же тихо ответил Сбежнев: Илье пришлось напрячь весь слух, чтобы услышать этот ответ. - Будь моя воля, увёз бы Настю под венец ещё на Покров. Но Яков Васильевич только совсем недавно дал согласие. По-моему, он не верил, что я найду деньги, и не хотел напрасно обнадёживать Настю…

– И всё же, mon ami, это опрометчиво, - пожал плечами Толчанинов. В его глазах блестела ироничная искорка, было непонятно - серьёзен он или потешается. - Не хмурься, я говорю на правах старого друга и из искреннего расположения к тебе. Настя - хорошая девушка, великолепная певица, красавица – никто не собирается с этим спорить. Пожалуйста, забирай её в Веретенниково, живи, сибаритствуй… Но венчаться?.. Для чего подобные жесты? Зачем шокировать свет? Москва и так гудит после выходок Воронина. У него тоже шальная голова, но даже он не додумался сделать Зине предложение. А ей, разумеется, в голову не пришло этого предложения требовать. Я не хочу казаться старым занудой и долбить тебе прописные истины, но ты - дворянин, Сбежневы - известнейшая фамилия, старинный дворянский род…

– Большая честь, да нечего есть, - рассмеялся Сбежнев. - Финансовые дела мои, Владимир Антонович, возмутительно плохи. Московские барышни из благородных семейств предупреждены своими маменьками и опрометчивых амуров мне не обещают…

– Серж, не мели чепухи! - сердито отозвался Толчанинов. - Дела, в отличие от женитьбы, - вещь поправимая. Поедешь весной в имение, выгонишь управляющего, займёшься хозяйством сам, выпишешь книги и журналы по сельскому хозяйству из-за границы… Через год-другой-третий дела наладятся, и ты снова - выгодный жених. А Настя на это время с удовольствием составит твоё общество. Она - славная девочка, и я даже понимаю тебя, мой милый, но… каждому своё.

– Владимир Антонович, к чему этот разговор? - с плохо сдерживаемой досадой отозвался Сбежнев. - Дело уж решённое, и к тому же…

– Да, а сорок тысяч-то? - негромко рассмеялся молоденький Строганов. - Серж, поделись секретом! Господа, в самом деле, где можно взять сорок тысяч на выкуп хорошенькой цыганочки при таком отвратительном положении финансов?

– Никита, перестань, право, - улыбнулся Сбежнев. - Уж ты-то хорошо знаешь, откуда они взялись. Мы с тобой носились по всей Москве, занимая деньги.

– Сорок тысяч, боже правый! - усмехнулся капитан. - Яков Васильич, ей-богу, не продешевил. Как будто всю жизнь, старый леший, сватает своих красавиц за столбовых дворян.

– Будто и раньше не было таких случаев! - неожиданно вспыхнул Сбежнев. – Вспомните графиню Ланскую, вспомни Нащокину…

– М-м-м-гм… - неопределенно промычал Толчанинов. - Что-то не припомню, чтобы этих "графинь" водили с сужеными вокруг аналоя… Впрочем, вру.

Был случай с Толстым-Американцем…

– "В Камчатку сослан был, вернулся алеутом"? - обрадованно процитировал маленький Строганов.

– Ну да, именно с этим. Хотя сей граф, кажется, был наполовину умалишённым. Играл, пил, дрался, будоражил Москву, а под занавес женился на своей подруге, цыганке Прасковье. И то лишь после того, как она уплатила все его карточные долги. Если тебя, мой милый, прельщает подобный карьер…

– Владимир Антонович! - Сбежнев повысил голос. - Вы… вы - мой друг, но я не буду терпеть… Настя - невеста мне, и… и вы не меня, а её оскорбляете!

– Полно, полно, Серж… Успокойся, не напугай цыган, нас могут слышать… - капитан Толчанинов, неловко крякнув, тронул Сбежнева за рукав. – У меня в мыслях не было обидеть ни тебя, ни Настю. Всё это, конечно, очень благородно с твоей стороны…

– Благородство тут ни при чём, - отрывисто сказал Сбежнев. Наступило молчание. Илья напряжённо ждал: вот, сейчас снова заговорят о Настьке… Но офицеры молчали. Илье страшно хотелось обернуться и посмотреть на их лица, и он уже начал думать, как бы понезаметнее это сделать, когда услышал смущённый голос Толчанинова:

– Серж, ну что же ты, право… Извини, брат, прости старого осла. Как знать, может, это я из зависти…

– Боже мой, господа! - вдруг раздался от рояля пронзительный голос музыканта Майданова, и Илья чуть не уронил гитару на пол. - Я с этими неожиданными групетто Степаниды Трофимовны совсем забыл, зачем явился сюда! Вы уже знаете, что цыгане не устают хвастаться новым тенором хора?

– Да-а? - с явным облегчением заинтересовался Толчанинов, вместе со стулом поворачиваясь к столу. - И кто же это? Почему мне ничего не известно? Яков Васильевич, как же тебе не стыдно?! Скрыл от старого друга новое приобретение!

– Это приобретение пока мало известно Москве! - переглянувшись с Майдановым, рассмеялся Сбежнев. - Хотя, что я говорю… известно, очень даже известно, даже на один день попало в газеты! Оно чуть было не задушило нашего Ваню Воронина! К счастью, вовремя оторвали…

Илья почувствовал, что пол качнулся под ним. На лбу выступила испарина, он вскочил, дико осмотрелся вокруг, соображая, в какое окно лучше выскочить… но рядом стоял и ржал во всё горло Митро, чуть поодаль заливался дробным смехом Кузьма, сдержанно улыбался Яков Васильевич, хохотали, держась за бока, цыганки. Ничего не понимая, Илья посмотрел на Митро:

– Арапо, рая[45] что - знают?!

Знают, конечно… - Митро вытер ладонью выступившие слёзы. - Да ты не бойся. Это свои, никому не сболтнут. А князь Сергей Александрыч и вовсе могила. Ты сам слышал, он про нас всё знает. Хороший человек, хоть и гаджо, дай ему бог здоровья… Да ты чего стоишь? Иди туда, бери гитару. Ведь они тебя слушать пришли!

– Чего петь-то? - перепугался Илья.

– Да хоть что-нибудь. "Не тверди" пой.

– Илья, поди к нам, пожалуйста! - позвал Сбежнев. - Вот, господа, Илья Смоляков, прошу любить и жаловать. Дитя табора, знатный барышник, в хоре не так давно, но уже успел наделать много шуму. Правда, он за что-то сердит на меня сегодня. Может, и совсем не станет петь.

Илья покраснел. На всякий случай поклонился. Покосился на Якова Васильевича и, решив не доводить того до греха, спросил:

– Чего изволите, барин?

Синие глаза Сбежнева смеялись.

– Зови меня Сергеем Александровичем. Видишь, мы о тебе уже наслышаны. Настя только и говорит, что о твоём чудесном голосе.

Вздрогнув, Илья взглянул на Настю. Та смотрела на него прямо, спокойно, не выпуская из ладоней руку Сбежнева. Улыбнувшись, сказала:

– Спой господам, Илья. То, что в прошлый раз пел. "Не тверди". Я подвторю.

Сзади подошли Митро и Кузьма с гитарами. Илья вздохнул. В который раз подумал: и чего в таборе не сиделось?.. Взял дыхание, запел, глядя в дальний угол.

Не пойму - для чего

Мне смотреть на тебя…

И зачем, и за что

Полюбил я тебя?

В твоих дивных очах

Утоплю сердце я

И до гроба любить

Буду только тебя…

На третьем куплете Настя начала вторить ему. Она вступила чуть слышно, мягко, почти незаметно, но Илья уже не мог смотреть ни на кого, кроме неё. Звонкий чистый голос девушки уверенно шёл вслед, взлетал в заоблачную высоту, а чёрные глаза были совсем близко - как в ту метельную, страшную ночь, как в тех промёрзших насквозь санях. И сейчас он мог смотреть в них сколько угодно - ведь они пели вместе, и неважно для кого.

Вдвоём они довели песню до конца.

– С'est parfait[46]! - восхитился Толчанинов. - Бесподобно! Серж, ты прав, у парня редкий тенор. Возьми-ка, друг мой. Вот и вот… и ещё. Такой талант стоит того, чтобы его озолотили.

– Благодарю, ваше сковородие… Спасибо. - Илья передал деньги Варьке.

– Вот вам, пожалуйста, - феномен в чистом виде! - сердито проворчал из-за стола музыкант.

– Вам не понравилось, Пётр Романович? - почти с ужасом спросила Настя.

– Бог с вами, Настасья Яковлевна, я не это имел в виду! - отрывисто сказал тот. - Но кто здесь мне объяснит, как из глупой и довольно пошлой песенки этот разбойник ухитрился смастерить древнегреческую трагедию?

С дивана грянул хохот. Маленькому Строганову пришлось даже ухватиться за край стола, чтобы не соскользнуть на пол. Ничего не понимающий Илья растерянно взглянул на Настю. Та пожала плечами, нахмурила брови.

– Не обращай внимания… Он всегда так.

– Глупая песня! Дурацкие слова! - кипятился Майданов. - Совсем как у шарманщиков: "И до гроба любить", "не могу позабыть"… Но вы послушайте, как этот фараонов сын их подаёт! Как будто весь мир вокруг него рушится и сердце вырывается из груди! Вы слышали, где он взял дыхание?

Перед "я смотрю", посередине музыкальной фразы! И пауза после фиоритуры против всех законов гармонии! А каков эффект? Неземное страдание, и, чёрт возьми, хочется рыдать! Настоящий tenor di forza[47]!

– Пьер, mon cher, уймись, - наконец перестал смеяться Сбежнев. - Ты до смерти перепугал наших артистов. Ещё не все они привыкли к твоим восторгам. Ведь это же восторг, не правда ли?

– Да! Да, да, да! - топнул ногой Майданов. Его голубые глазки разгорелись, пенсне съехало набок, галстук сбился к плечу. Подошедшая Стешка обеспокоенно погладила его по спине. Музыкант схватил её за руку, решительно чмокнул в худое запястье и продолжал: - А ты, Серж, - варвар!

Варвар и дикарь!

– Вот тебе раз! - развёл руками Сбежнев.

– Именно дикарь! Настасье Яковлевне место на оперной сцене, а ты хочешь замуровать её в четырёх стенах своего Веретенникова! Что она будет там делать? Варить варенье, бегать с ключами по подвалам, рожать тебе потомство и толстеть?! Пфуй, как не совестно!

Снова раздался хохот. Привлечённые таким весельем другие цыгане побросали свои дела и подошли к дивану.

– Воля ваша, Пётр Романович, только вы глупости говорите, - вдруг резко сказала Настя. - Куда мне в оперу? Что я там делать стану? Разве там без меня петь некому? Здесь меня вся Москва знает, а там я кем буду?

– Вы могли бы быть примой! - замахал короткими ручками музыкант. – Вы могли бы блистать в Италии, если бы послушали меня и занялись наконец нотной грамотой. Ведь это вовсе не так сложно, тем более при вашей музыкальности, при абсолютном слухе…

– Ску-учно это, Пётр Романыч… - жалобно протянула Настя. И вдруг, хитро улыбнувшись, напела: - "Слыхали ль вы за рощей глас ночной…"

– Боже! - схватился за грудь Майданов. - Боже! "Евгений Онегин", дуэт Ольги и Татьяны! Неужели получилось?!

– А как же! Мы вчера весь вечер учили. Стеша, поди ко мне! Пётр Романыч, окажите милость…

Музыкант подпрыгнул на стуле, вскочил, растолкал цыган и каким-то козьим аллюром поскакал к роялю. Кузьма предупредительно поднял крышку инструмента и, не желая пропустить самое интересное, уселся на полу рядом с педалями.

– Па-а-апрашу вас, юноша! - безжалостно вытолкнул его из-под рояля Майданов. - Педали мне понадобятся! Настасья Яковлевна, Степанида Трофимовна!

Обе девушки подошли к роялю. Стешка картинно облокотилась на полированную крышку, Настя обняла её за талию. Цыгане сгрудились вокруг, для господ офицеров придвинули стулья. Илья не пошёл вместе со всеми. Он сел у порога, обхватив руками колени, и через головы сидящих офицеров смотрел на Настю. Та, не замечая этого, что-то шептала Стешке, которая солидно кивала в ответ. Майданов взял звучный аккорд на рояле, рассыпал по клавишам мягкое адажио. Цыганки дождались паузы, одновременно кивнули друг другу и запели.

Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали?

Когда поля в час утренний молчали,

Свирели звук унылый и простой

Слыхали ль вы?..

В комнате воцарилось безмолвие. Из кухни пришли и застыли на пороге комнаты Марья Васильевна и Глафира Андреевна. Дядя Вася опустил руку с козырным королем, досадливо отмахнулся от ждущего хода Петьки Конакова. Впрочем, вскоре и Петька бросил карты и зачарованно уставился на поющих девушек. Мельком Илья видел широко раскрытые, блестящие глаза Кузьмы, восхищённую улыбку Митро, недоверчивое выражение на лице Якова Васильевича. Офицеры сидели спиной к порогу, и их лиц Илья не видел. Стешка вела нижнюю партию, вела неплохо, но Илья, подавшись вперёд, весь сжавшись, словно в лютый мороз, слушал только Настю, только её высокие и чистые ноты. Дэвлалэ, дэвлалэ… Как же так вышло, какой чёрт подшутил над ним, что теперь ему, Илье Смоляко, не жить без этой проклятой девки? Что делать, как вырваться? Ведь не будет доли, не будет судьбы, и думать незачем… Пропади она пропадом!

Чистые голоса умолкли, рояль исторг последний мягкий звук. Тишина.

Бледный Майданов снял пенсне, зачем-то потёр его о полу сюртука, дрожащей рукой положил на рояль. Чуть слышно прошептал:

– Богиня… - и взревел во всю мочь, так, что задребезжали замёрзшие стёкла и взвизгнула от страха Стешка: - На колени! На колени, варвары!!!

Перед святыней красоты и таланта!!!

Первым упал на колени капитан Толчанинов.

– Настя, я сражён. Прости меня…

– За что, господь с вами?!

– Застрели - не сознаюсь… Я - старый одичавший дурак… Просто - прости…

– Владимир Антонович, да встаньте же! - всполошилась Настя. - Пол холодный, вы застудитесь! Сергей Александрович, и вы туда же! Господа, ну, я прошу вас!

Но офицеры уже поделили её руки: князь Сбежнев горячо целовал один за другим тоненькие пальчики правой руки, Толчанинов уткнулся в ладонь левой. Настя растерянно переводила взгляд с одного на другого:

– Господа, ну будет… Ну хватит… Да что ж такое, никогда больше вам петь не буду! Никита Петрович, ну скажите хоть вы им!

Но маленький Строганов вдруг пружиной взвился с дивана, подлетел к Насте, схватил её на руки и галопом заскакал по комнате под грохот падающих стульев и вопли цыганок, выкрикивая:

– Волшебница! Венера! Прелесть! Мимолётное виденье! Гений чистой красоты! С своей пылающей душой! С своими бурными страстями! О жёны севера, меж вами она является порой! И мимо всех условий света… Сбежнев, отстань… стремится до утраты сил! Как беззаконная комета… Серж, я тебя застрелю, уйди! В кругу! Расчисленном! Светил!!!

– Талант! Примадонна! - вопил Майданов, колотя кулаком по гудящей крышке рояля. - Никакого замужества! Никаких деревень с вишнёвым вареньем! Только сцена! Опера! Париж!

– Никита Петрович! Господи! Оставьте меня! Митро, отец! Тётя Маша!

– Никита Петрович, сделайте милость, поставьте девку… С ней ещё судороги с перепугу сделаются… Душой прошу, поставьте, где стояла…

– Ни за что! Никогда!

– Настенька, позволь ручку! Вторую! Ура!

Падали стулья, гремели сапоги, гудел рояль, хохотали цыгане. Строганов носился по комнате с Настей на руках, за ним бежали Сбежнев, Толчанинов, Майданов и Митро. Конаковы и Кузьма, осипнув от смеха, лежали головами на столе, Марья Васильевна вытирала слёзы краем платка, Яков Васильевич, один из всех сохранивший серьёзность, задумчиво тер подбородок. Молодые цыганки завистливо переглядывались. Обиженная Стешка, на которую никто не обратил внимания, ушла от рояля и села на пороге рядом с Ильёй.

– Чего орут, чего скачут… Татары какие-то, а не господа. А что такого?

Вчера всего час посидели и спели. А я, между прочим, тоже тянула.


Куда тебе до Настьки, - равнодушно сказал Илья.

– Ну, конечно! Где уж нам! Она - княгиня, а мы - немытые… - надула Стешка губы. Но Илья даже не повернулся к ней, и цыганка резко толкнула его в плечо: - Знаешь, что скажу тебе? Зря таращишься. Не твой товар.

Илья мрачно взглянул на неё. Стешка скорчила гримасу.

– Ой, спалил, сейчас рассыплюсь… Что я такого сказала? Что я - слепая, да?

Ничего не вижу, да? Ты же о Настьку все глаза стёр! Только без толку, дорогой мой, сам гляди, с кем она. Цыгане ей уже не пара, её господа на руках таскают.

– А тебе что?

– Ничего! На чужую дурь смотреть противно!

– Не смотри.

– Пошла прочь, дура! - раздался злой голос Митро, и Стешку как ветром сдуло.

Илья смотрел в стену. Митро покряхтел, помялся. Сел рядом. С минуту молчал, барабаня пальцами по колену. Затем, запинаясь, сказал:

– Пойми, морэ… Стешка, конечно, безголовая, но ведь и правда… Ты знаешь, я для тебя - всё что хочешь. Любую сестру бери, какую пожелаешь, хоть двоих сразу, - отдам! Любую из хора сватай - побежит на рысях! А Настьку…

Она… Ты ведь цыган, понимать должен. Прошу тебя, как брата прошу, - не смотри на неё так. Цыгане видят, нехорошо. Ей замуж совсем скоро. Не дай бог, разговоры какие пойдут, зачем?.. Не обижайся.

– Я понимаю, - не поднимая глаз, сказал Илья. Уши его горели.

– Вот и слава богу, - торопливо сказал Митро, вставая. - Значит, договорились.

Из угла за ними со страхом следила Варька. Илья не замечал её взгляда. Он подождал, пока Митро уйдёт, посидел ещё немного, глядя в пол и слушая радостный шум, поднятый цыганами и гостями. Затем поднялся и, неловко споткнувшись на пороге, вышел.

…На тёмной Живодёрке не было ни одного прохожего. К ночи снова сильно похолодало, ледяной ветер заметался между домами, загудел в чёрных ветвях ветлы. По небу неслись лохматые обрывки туч. Иногда между ними проглядывало пятно луны. К воротам цыганского дома прижался занесённый снегом экипаж князя Сбежнева. Кучер Потапыч, дожидаясь господ, то и дело отлучался от лошадей в питейное заведение в конце улицы. В очередной раз сбегав "за подогревом", Потапыч ожесточённо заплясал камаринского вокруг саней, хлопая рукавицами и на все лады проклиная и господ, и цыган. Вокруг не было ни души, ветер задувал ему за овчинный воротник, сверху насмешливо смотрела луна.

Неожиданно в доме хлопнула дверь, вторая, третья. Загремели сапоги в сенях, во двор вылетел молодой цыган и, к величайшему изумлению Потапыча, повалился на колени прямо в снег. Кучер торопливо спрятался за санями, замер. Прошла минута. Цыган не двигался, Потапыч тоже боялся шевельнуться. Из дома доносились смех, гитарная музыка, поющие голоса.

Луна вновь скрылась за тучей, и стало темно. Кучер потопал валенками.

Осторожно позвал:

– Эй, сердешный…

Тот не услышал. Налетевший ветер взлохматил его волосы. Отняв ладони от лица, цыган подхватил горсть снега и принялся торопливо, жадно глотать его, что-то хрипло бормоча при этом. От такого зрелища Потапыч протрезвел окончательно. Сообразив, что парень пьян, а не замерзать же во хмелю божьей твари, пусть она даже и цыганского рода, он решительно полез из-за саней. Но совершить богоугодное дело Потапыч не успел. Снова хлопнула дверь, и по крыльцу сбежала девчонка-цыганка. В свете луны мелькнула растрепавшаяся причёска, сбившаяся на спину шаль, некрасивое глазастое личико. Повалившись в снег рядом с цыганом, девчонка обхватила его за плечи, что-то взахлёб затараторила по-своему. Цыган, зарычав, толкнул её так, что она кубарем отлетела в призаборный сугроб. Потапыч уже и не знал, что делать: бежать спасать девчонку, звать будочника или вовсе уносить ноги.

Но цыган вдруг начал подниматься. Медленно, словно на дворе не стоял лютый холод, он стряхнул с себя снег, подошёл к сугробу, молча помог подняться девчонке. Вдвоём они пошли к дому. Тяжёлая дверь захлопнулась за ними, и на дворе вновь стало темно. На всякий случай Потапыч подождал ещё немного. Затем вздохнул, перекрестился, задумчиво задрал голову, ища на небе луну. Прошло несколько минут, прежде чем кучер понял: ноги сами собой вновь понесли его к кабаку.



***** | Дорогой длинною | Глава 7