home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 2

ВСТРЕЧА С ВОЛХВОМ

В мае 1973, после моего возвращения из Израиля, я оказался на поезде, идущем из Лондона в известный британский курортный город Челтнем. Ехал я на встречу с Джоном Годолфином Беннеттом — замечательным человеком, чью биографию я прочел в предшествовавшем году. Разменяв уже восьмой десяток, Беннетт в то время руководил экспериментальной школой для избранных в «Шерборн-Хаусе» — большом поместье, до которого можно было добраться из Челтнема на автобусе. Реклама утверждала, что в этом учебном заведении студентов обучали духовным танцам, медитации и другим способам совершенствования личности. Я жаждал узнать, что это за способы такие. Мое любопытство возбуждал и сам Беннетт, поскольку из того, что я читал о нем, выходило, что речь идет об английском джентльмене-философе, а вовсе не об одном из модных в то время индийских «гуру». В самом деле, он должен был принадлежать к совершенно иной эпохе.

Я прибыл поздно утром в солнечную субботу и был любезно встречен его женой Элизабет, выглядевшей типичной заведующей хозяйством школы. Огромное старое здание наводило на мысль о сельских вечеринках, которые наверняка бывали в нем когда-то. Все здесь вызывало ощущение нереальности, как если бы, пройдя через ворота, ты перемещался во времени назад в 20-е годы. Хотя интерьер выглядел запущенным, участок поражал великолепием ухоженных газонов и прекрасных клумб вокруг построек. Одна из них, как я отметил про себя, имела форму девятиугольника — этого символа, который пространно рассматривает Успенский в своей последней книге «В поисках чудесного». Это не удивило меня, так как я знал, что одно время Беннетт был учеником Успенского. Вскоре к нам присоединился и сам Беннетт — высокий мужчина с довольно неуклюжей фигурой, с огромными кистями рук и взлохмаченной седой шевелюрой. В своих высоких сапогах и зазелененной старой одежде он походил скорее на садовника, нежели на философа. Объяснив мне, что ему необходимо заняться неотложными делами, Беннетт вытолкал меня наружу и прихватил с собой лейку. Поблизости оказался сад камней, укрытый деревьями от нескромных взглядов. Перед ним находился небольшой прудик, к которому он меня и подвел со словами: «Эдриен, будьте так добры, полейте садик. Я долго не задержусь, самое большее на полчаса, потом у нас будет двадцать минут для обсуждения со мной всего, чего ни пожелаете». С этим он сунул мне в руки лейку и вернулся в дом, оставив меня наедине с окружающей тишиной. Испытывая легкое раздражение и немалое нетерпение, я зачерпнул лейкой воду из прудика и оглядел сомкнутые ряды анютиных глазок и петуний. Это было не совсем то, чего я ожидал. Я ведь проехал более сотни миль, дабы побеседовать с великим человеком о дервишах, и ожидал если и не самого радушного приема, то хотя бы приглашения на чашку чая с дороги. Вместо этого я оказался в одиночестве в странном садике, поливающим какие-то там растения. Не ради этого я приехал сюда, поэтому, зачерпнув несколько раз воду и полив цветы с краю клумбы, я присел и принялся размышлять над вопросами, которые следовало задать в обещанные двадцать минут. Прошла, казалось, целая вечность, когда он вернулся и стал осматривать результаты моей работы. Заглянув за передние ряды цветов на клумбах, Беннетт, естественно, заметил сухую землю в их глубине. Я покраснел от смущения, вдруг сообразив, что то, что я принял за пустяковое задание, было на самом деле своеобразным экзаменом, который я с блеском провалил.

Мы покинули садик и вернулись в дом, где нас ждали чай и обещанная беседа. Происходило это в кабинете Беннетта, оказавшемся, как мне помнится, крошечной комнатенкой на первом этаже. Пригласив меня внутрь, он предложил мне стул у простого деревянного стола: «Сейчас вы сидите на стуле, на котором сидел и Успенский, когда писал «В поисках чудесного». Мы, вероятно, никогда больше не увидимся, так что я в вашем распоряжении на целых двадцать минут для обсуждения всего, чего ни пожелаете. У вас есть вопросы, на которые вы хотели бы получить ответы?» Я прочитал «В поисках чудесного» несколькими годами ранее, когда путешествовал по Швеции, и сильно заинтересовался содержанием этой книги, в частности, изложенным в ней предположением о том, что на Востоке все еще живут «наставники мудрости», подобные библейским волхвам. И вот сейчас я не только сидел на стуле ее автора, но и видел перед собой одного из немногих оставшихся в живых учеников Успенского, способного просветить меня относительно столь необычной книги. Откуда изначально взялись содержащиеся в ней идеи? Знал ли Успенский больше, чем описал? Сохранилось ли еще на Ближнем Востоке — как он намекал — тайное братство посвященных? Все эти и многие другие вопросы я давным-давно жаждал задать Беннетту. И вот я сижу перед ним, и испытываю полный провалов памяти, прежде заполненной множеством мыслей. Я нервно ерзаю на стуле, не в состоянии вспомнить хоть что-нибудь, как если бы вдруг потерял интерес ко всему на свете. Атмосфера, похоже, накаляется, и я вместо того, чтобы задавать умные, философские вопросы, внезапно разражаюсь смехом. И смеюсь я не над ним или над чем-то внешним, а лишь над собой. Я оказываюсь в состоянии того человека из сказки, которому предлагают исполнить три его желания, а он не находит ничего лучше, как попросить сосиску. Жизненно важные минуты утекают безвозвратно, и я наконец беру себя в руки, и мы начинаем разговор о судьбе. В то время я еще не понимаю, что он подразумевает под этим Словом. Лишь много позже, по прочтении некоторых его книг, которые не были опубликованы при его жизни, смог я ухватить истинное значение того, что мы с ним обсуждали тогда.

На языке Беннетта слова «судьба» и «предназначение» имеют совершенно разное значение. Судьба, по его мнению, включает все, что находится вне нашего контроля и задает рамки, в которых протекает наша жизнь. Таким образом, цвет наших глаз, раса, нация и семья, в которых мы увидели свет, наш астрологический гороскоп, наши способности и таланты — все это является частью и содержанием нашей судьбы. Все эти мысли сжато изложены в его книге «Непостижимый человек», изданной посмертно на основе его записок:

«Существует не только решимость родиться, но и выбор: где родиться, у каких родителей и с какой наследственностью… Новая жизнь несет в себе определенную схему: ей присущи образ и форма, служащие неизбежными ограничениями. Самой очевидной является генетическая структура, в соответствии с которой ребенок наследует свои дарования — половину из них от отца и половину от матери. В тот момент, когда семя отца проникает в яйцеклетку матери, закладывается модель физической жизни. Затем есть и рисунок судьбы, который не берет начало от отца и матери, а — как говорят — определяется сочетанием планетарных воздействий в момент зачатия. И «физическая наследственность», и «космическая наследственность», или судьба, закладываются в момент зачатия и становятся законами, управляющими новой жизнью».

Судьба, которую иногда путают с предназначением, проявляется на протяжении всей жизни, предоставляя нам благоприятные возможности, знакомя нас с такими людьми, как наши будущие жены или мужья и выстраивая в целом ход событий. Предназначение же — это нечто совершенно иное: это обязанность нашей души и цель нашего прихода в жизнь.

«Кроме генетически передаваемой физической структуры и «духовной модели», или судьбы, имеется и более высокий уровень порядка, который можно назвать «предназначением».

…Предназначение ребенка уникально, дано ему независимо от того, кто его родители. Оно приходит не от них и не от кого-либо еще «вне» ребенка. Мы можем утверждать, что оно от Бога. Оно связано с тем, что ему предстоит свершить самим фактом своего рождения, и через это он получает право выбора соответствующих условий жизни. Однако его право не является неограниченным. Иной раз схема предназначения и условия жизни не подходят друг к другу. Тогда зачатие разладится: либо оно вообще не происходит, либо возникают физические трудности, либо случается выкидыш — одним словом, что-то мешает предназначению воплотиться в жизнь. Либо ребенок родится, и оказывается, что судьба или условия жизни не позволяют предназначению реализоваться. В мире редко встречаются дети с очень богатой судьбой, и следует подготовить особые обстоятельства ради обеспечения условий для их зачатия и рождения».

Успех и неудача в жизни зависят от степени реализации нами нашего предназначения, которое может войти или не войти в гармонию с нашей судьбой. Предназначение было чем-то активным в то время, когда судьба была до известной степени пассивной. Оно связывалось с понятием личной «воли» в качестве источника цели и проявлялось в человеке как честолюбие. Одна из главных функций школы Беннетта для избранных состояла поэтому в том, чтобы пробудить в его студентах волю их души, ибо, лишь реализуя свое предназначение, может человек испытать устойчивое удовлетворение жизнью.

Сам Беннетт, несомненно, был отмечен особым предназначением. Молодым человеком он сражался в траншеях первой мировой войны, но в 1918 году был ранен и отправлен в Англию на поправку. Находясь на излечении, он выучил турецкий язык[2] и подал рапорт о переводе на работу младшим офицером разведки в Константинополь. С тех пор его жизнь сделала новый поворот, поскольку тесное соприкосновение со смертью изменило его восприятия. Первая мировая война привела ко многим переменам не только в Европе, но и на Ближнем Востоке. На протяжении почти всего XIX века Оттоманская империя представляла собой «больного человека Европы». Ряд войн и революций освободили от ее господства Грецию, Сербию и несколько других Балканских государств, и теперь, после того, как султан совершил чудовищную ошибку, встав на сторону Германии и Австрии, империя утратила также ближневосточные страны Аравийского полуострова, Месопотамию, Сирию и Палестину. Эти бывшие провинции стали британскими и французскими протекторатами, напоминавшими старые государства крестоносцев восьмисотлетней давности. Хуже того, вслед за великой войной самой Турции грозило расчленение, когда в 1920 году греческая армия, при поддержке французского и британского флотов, высадилась в Смирне. Греки уже заняли Восточную Фракию вплоть до Чаталийских линий[3] и оказывали нажим на союзников с тем, чтобы они позволили им захватить Константинополь. Под давлением Франции и Италии султан подписал в августе указанного года Севрский договор, по которому остальные части Анатолии подлежали разделу на «сферы влияния» Франции, Британии и Италии. Это привело бы к ликвидации Турции как независимого государства и, естественно, спровоцировало бы насильственные действия со стороны ее народа. В результате набрало силу националистическое движение, возглавленное Мустафой Кемалем (Ататюрком). Началась национально-освободительная война, которая вынудила Францию и Британию вывести свои войска и которая закончилась поражением Греции. 17 ноября 1922 года последний турецкий султан Мохаммед VI бежал на британском корабле «Малайя» на остров Мальту, а 29 октября 1923 года Турция стала республикой.

Дабы подчеркнуть разрыв с прошлым, первый президент Турции Ататюрк перенес столицу из Константинополя (ныне Стамбул) в Анкару. Он также секуляризовал страну, отделив мечеть от государства, что и сохраняется до нынешнего дня. Арабский алфавит был заменен латинским, были проведены и другие реформы, включая запрещение фески и подавление таких религиозных движений, как «кружащиеся дервиши»[4]. Чуть ли не за одну ночь средневековая Турция превратилась в современное государство, показав спину собственным традициям.

Именно в такой «свалке» оказался Беннетт после того, как едва избежал смерти в 1918 году. Он быстро сделал карьеру разведчика и в конце 1920 года, когда британские войска оставили Турцию, стал резидентом британской разведки, отвечавшим за огромную территорию, простиравшуюся от берегов Далмации до границ Персии, Египта и России. Он в самом деле был «нашим человеком в Константинополе» и, несмотря на молодость (всего 22 года), получил чин подполковника.

В роли резидента Британской империи — а он был влюблен в свою работу — Беннетт подружился с одним из оттоманских принцев по имени Сабахедцин. Его отцом был известный Турецкий реформатор и визирь Дамад Махмуд-паша, отправленный в ссылку деспотичным Абдул-Гамидом II. Его дядей был царствующий султан Мохаммед VI. Принц Сабахедцин был высокообразованным человеком, предпочитавшим говорить на французском, а не на турецком, и унаследовавшим от отца либеральные политические идеи. Он также весьма глубоко интересовался мистикой, изучал теософию[5] мадам Блаватской и был близким другом Рудольфа Штейна — основателя боковой ветви антропософии. В каком-то смысле Сабахедцин представлял поколение, которому суждено было вскоре полностью исчезнуть. Он был живым связующим звеном с прошлым, восходящим к веку Византии, с миром, который практически перестал существовать уже в 1920 ГОДУ- Высокий, немного неуклюжий молодой шпион был заинтригован Этим маленьким, хрупким человеком с изысканными манерами, отвечавшим ему искренним расположением. Обычно раз в неделю они обедали вместе — когда одни, когда в компании с возлюбленной и будущей супругой Беннетта миссис Винфред Бьюмон. Обеды проходили всегда во дворце Куру-Чезме, поскольку Сабахедцин никогда не выходил из него по ночам из опасения покушения, и были поистине судьбоносными. Во дворце до поздней ночи велись дискуссии по философии и мистике, чему в немалой степени способствовало барочное великолепие Куру-Чезме. Под влиянием Сабахеддина и Беннетт заинтересовался гипнотизмом и другими необъяснимыми явлениями. Эта заинтересованность изменит всю его жизнь и в конце концов, пятьдесят лет спустя, приведет его к основанию Международной академии непрерывного обучения в «Шерборн-Хаузе», которую мне предстояло посетить в 1972 году.


ГОТИЧЕСКИЕ ВОЛХВЫ | Тайны волхвов. В поисках предания веков | В ПОИСКАХ ЧУДЕС