home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ВИЗАНТИЯ, ИМПЕРСКОЕ НАСЛЕДИЕ

На протяжении всей эпохи обскурантизма в Европе, когда все, что оставалось от культуры, выживало в уединении монастырей, восточное плечо двухголовой Римской империи выжило в Византии. Хотя она часто подвергалась нападениям извне и становилась жертвой периодических восстаний, она была поистине тысячелетним государством, которое просуществовало еще более тысячи лет после падения Рима в 410 году. В то время как варварские племена вандалов, саксонцев, вестготов и гуннов грабили и мародерствовали в том, что оставалось от Западной империи, Восточная империя со своей великолепной столицей Константинополем развивала христианскую цивилизацию, отличавшуюся великой утонченностью. Его храмы и дворцы были самыми большими в мире, его библиотеки хранили наибольшее количество книг, его рынки ломились от высококачественных товаров, а его жители носили изысканные одежды и имели достаточно времени для занятий философией. Неудивительно поэтому, что люди Запада взирали с благоговением и удивлением, подкрашенным завистью, на эту сверкающую жемчужину.

Но внешний вид бывает обманчивым. Множество врагов Византии терзали ее границы, и самым безжалостным из них была Персия, которую Риму так никогда и не удалось завоевать. Хотя Александр Великий и нанес в 331 году до н. э. поражение Дарию и донес греческую цивилизацию до самой Индии, его империя вскоре развалилась, и к 224 году н. э. Персия возродилась в виде империи Сасанидов. Персы славились своей набожностью, а Сасаниды возродили зороастризм — религию своих предков, пришедшую в упадок после нашествия Александра Великого. На протяжении столетий зороастрийская Персия и христианская Византия бились с переменным успехом за пограничные области — Армению, Сирию и Верхнюю Месопотамию, и ни одна из сторон так и не добилась окончательной победы. В 610 году, воспользовавшись тем, что Византия была охвачена волнениями и переживала серьезные внутренние проблемы, персидский царь Хосров II развернул широкое наступление. Во время продлившейся двенадцать лет кампании он опустошил обширные районы империи, захватил Анатолию, Сирию, Египет и даже Иерусалим. Христианское население Священного города, насчитывавшее около 60 000 человек, было перебито, и то, что почиталось как самая святая реликвия во всем христианском мире — Подлинный крест, на котором был распят Иисус — была отослана вместе с 35 000 рабов в Персию.

Персидское нашествие принесло страшное опустошение. Повсеместно грабились и сжигались храмы, за исключением маленькой Церкви Рождества в Вифлееме. Персы пощадили ее благодаря фреске, на которой были изображены волхвы в персидских одеждах, свидетельствующие свое почтение новорожденному Спасителю. Но эта война не положила конец Византийской империи. Торжественно пообещав бороться с силами тьмы, вернуть крест и захваченные Святые места, император Гераклий отправился в поистине крестовый поход. После долгой и изнурительной кампании в декабре 627 года он в конце концов разгромил персов при Ниневии. Хосров II был вскоре убит, и уставшие от войны персы наконец запросили мира. Крест Господень, столь много значивший для христиан Востока и Запада, был возвращен Гераклию, который и доставил его с должным почтением обратно в Иерусалим.

Эти события глубоко врезались в память христиан по всему свету. Примерно 450 лет спустя империя вновь столкнулась со схожей опасностью. Роль креста не была забыта, ибо он служил всемогущей эмблемой христианского мира и в дни войны, и в дни мира, и о нем вспомнили опять. К несчастью, ликование по поводу победы Гераклия длилось недолго. Обе империи истощились в титанической борьбе и не обратили внимания на происходившее южнее, в Аравии.

Рассказывают, что император еще праздновал победу в Константинополе и получал поздравления со всех концов христианского мира, когда ему пришло письмо от некоего араба, объявившего себя пророком Бога и призывавшего императора присоединиться к его новой вере. Аналогичные послания были получены персидским царем и правителем Египта, и можно себе представить, с какими насмешками они были приняты. И тем не менее достаточно скоро все три правителя поняли, что дело вовсе не шуточное, ибо явился Магомет с явным намерением испортить им всем настроение. К 632 году мусульманские армии овладели Аравией, а к 645 году после ряда блестящих побед арабы под водительством преемников Магомета захватили Палестину, Сирию и Египет. На этом они не остановились, а продолжали расширять границы ислама во всех направлениях. Таким образом к 717 году, менее чем через столетие после возвращения Креста Господня в Иерусалим, уже существовала огромная мусульманская империя, протянувшаяся от Испании через Северную Африку, Палестину, Месопотамию и Персию до Северной Индии.

К тому времени христианский мир съежился до границ Европы (в тех ее землях, которые не принадлежали мусульманам и язычникам) и Анатолии — того, что сегодня мы называем Турцией. Это вовсе не означает, что в новой Арабской империи вдруг не осталось христиан и что все жившие на этих землях обязаны были стать мусульманами. Христианам, евреям и зороастрийцам, то есть «книжным людям», было позволено исповедовать и дальше свои религии, пока они платили особые сборы и не увеличивали число обращенных. На деле ислам не был столь уж чуждой религией, как воображали многие на Западе. Во многих отношениях ислам был реформаторским движением самого христианства, а Магомет — своего рода ранним протестантским фундаменталистом. Отвергая абсурдную, по его мнению, веру христиан в то, что Иисус был Сыном Бога, он чтил его как пророка.

Христианам пришлось примириться с новой политической ситуацией. Восток, плодородная почва, на которой взросло христианство, всегда был разумнее Запада. Именно из Антиохии, Александрии и Эдесы вышло большинство первоначальных наставников, так как эти земли славились долгой историей философии, восходящей ко временам до эпохи Моисея. На Востоке же существовали небольшие еретические секты вроде несторианцев и якобитов, которые были практически неизвестны в Европе, где римско-католическая церковь обладала монополией на теологию. При исламе такие окраинные церкви могли держаться своих обычаев, не подвергаясь преследованию со стороны правоверных властей, поэтому для них ислам — по крайней мере отчасти — стал чем-то вроде благословения. Но это же обстоятельство означало, что не оставалось шанса на примирение различных церквей, которое вызвало бы опасения арабов и привело бы к возможной утрате при объединении церквей тех завоеванных привилегий, которыми они обладали. Так что после пришествия ислама окраинные церкви сохранялись как мошки в янтаре. Еретики могли оставаться еретиками, пока исповедовали свои ереси только сами. Теперь они, по определению, стали тайными обществами и передавали знания и предания своих сект через собственных потомков, а не рекламировали открыто свои идеи перед чужаками.

Самая крупная форма эзотерического христианства, прикрываемая гностицизмом, всегда предавалась анафеме и папами, и императорами. Гностицизм был подавлен как открытое движение правоверной католической церковью на протяжении четвертого столетия, но сохранился как подпольное течение, особенно в таких многонациональных центрах, как Александрия и Эдеса. Именно в таких местах берут свои истоки ранние церкви — среди общин евреев, ессеев и греков, которых первыми просветили Апостолы. Следовательно, более чем вероятно, что многое из считавшегося римской церковью ересью было на самом деле частью ранних, тайных уроков самого Иисуса. Гностические обычаи, идеи и писания были сохранены неортодоксальными общинами Востока, несмотря на преследования со стороны «отцов церкви». Сохранение гностицизма имело глубокое значение для будущего развития Европы, когда европейцы, участвовавшие в крестовых походах, оказались в Северной Месопотамии.

Среди городов Малой Азии, сначала опустошенных Хосровами и затем захваченных арабами-мусульманами, была и Антиохия. Один из крупнейших городов мира, подобно Александрии в Египте, Антиохия была обязана своим появлением походам Александра Великого. Город был основан в 307 году до н. э. Селевком Никатором на таком месте, откуда было удобно контролировать торговые пути между Верхней Месопотамией, Египтом, Палестиной и Малой Азией, но обрел известность при Антиохе I. Последний сделал его столицей западной части империи Селевкидов и резиденцией самих царей. Как эллинистический город, Антиохия процветала и была известна своими произведениями искусства и вольными нравами. В отличие от современной ей и соперничавшей с ней египетской Александрией, Антиохия не несла на своих плечах груз огромной античной цивилизации и в некотором смысле была более открыта для экспериментирования. Она с восторгом приняла христианство, и после разрушения в 70 году н. э. Иерусалим стал поистине городом-матерью церкви[67].

Только после Никейского собора по повелению императора Константина в 325 году был установлен Символ веры, к которому должна была присоединиться вся церковь. До этой даты существовало множество разногласий, но и после принятия того, что стало называться Никейским символом веры, разногласия не были полностью урегулированы. В то же время, похоже, было утрачено многое из эзотерического понимания христианства и особенно его связей с ранними астральными религиями. Эта ситуация прекрасно описана Уильямом Кингслэндом, бывшим одновременно профессором астрономии и, подобно Миду, теософом:

«Изучение христианских истоков — дело весьма сложное и противоречивое… но совершенно очевидно, что либерализация этих писаний /Библии/ объяснялась тем фактом, что те, кто в конечном итоге получил доминирующее влияние на церковных соборах и стал создателем символов веры, которые господствовали на протяжении многих столетий, не были теми, кто был посвящен в гностицизм. Они были на деле жалкими невеждами и не только в гностицизме, который… покоится в сердце всех иносказаний, мифов и сказок в христианских и других древних или дохристианских писаниях, но и в том, что касается географических, астрономических и антропологических фактов, которые были хорошо известны другим людям на протяжении тысячелетий до христианской эры и которые, будучи познанными, как они были познаны посвященными отцами церкви, объявленными еретиками этими же самыми создателями символов, полностью изменили бы всю структуру традиционных символов веры».

Внутри ранней церкви Антиохия и Александрия представляли две противоположные точки зрения на природу Христа и его миссию. Антиохийская школа стремилась подчеркнуть человеческую — в противовес божественной — природу Христа. Они видели в человеке Иисусе скорее образ человечества, нежели его Спасителя. Согласно такой точке зрения, хоть и высоко одаренный, Иисус родился смертным человеком и только во время своей казни развил свои высшие способности и разум, призванный стать божественным, и завершением этого процесса стало его воскресение из мертвых. Его победа над смертью, хотя и имела огромное значение для человечества, не гарантировала спасение его последователям. Люди сами должны были последовать за ним и — с помощью Христа — обрести вечную жизнь. Но они добьются этого в основном собственными усилиями, без которых немыслимо личное спасение.

Александрийская школа, напротив, подчеркивала божественную природу Иисуса с самого его рождения как воплощение Логоса или Вечности. Она испытывала сильное влияние наследия язычества как самого Древнего Египта, так и неоплатонических школ, вроде терапевтов, сильно увлекавшихся греческими философскими традициями. Александрийцы были озабочены развитием христологии, совпадающей с традиционной философией, и с этой целью стремились толковать Библию в более иносказательной манере. Для них человек Иисус имел гораздо меньшее значение, нежели тот факт, что он был воплощением второго лица в Троице. Божественность Иисуса Христа как Вечности или Логоса[68] не ставилась под сомнение, но александрийцы подвергались — по крайней мере с точки зрения антиохийцев — опасности утратить значимость исторического человека Иисуса.

Напряженные отношения между этими двумя полярно противоположными школами мысли стали в значительной степени движущей силой политики церкви в IV веке, подчас ставя в тупик римскую церковь, которая — в отличие от своей греческой кузины — интересовалась академической теологией и больше заботилась о власти. Обе школы были — хотя часто сами не понимали этого — сторонами того же самого гностического взгляда на христианство. Их разногласия проистекают из их точек зрения: одной, рассматривающей жизнь с позиции человека как сотворенного, но еще несовершенного существа, и другой, сосредоточенной на идеале — совершенном человеке в образе Бога. Никейский символ веры склонялся благоволить александрийской точке зрения с весьма абстрактным определением Троицы в качестве тайны, недоступной человеческому пониманию. Такой подход удовлетворил латинскую церковь, но вызвал глубокое неудовольствие в Антиохии, приведшее к схизме в форме нескольких еретических движений вроде ариан и несториан, отколовшихся от основного ствола правоверного католицизма.

Эдеса увязла в этих конфликтах, и, как мы видели, в 489 году школа персов, отождествлявшая себя с несторианством, была закрыта, а ее наставники изгнаны в Нисибис. Это, однако, не означало, что оставшиеся в городе христиане объединились перед лицом ислама. Монофизиты все еще остались расколотыми на три подозрительно относящиеся друг к другу секты: православная греческая церковь, лояльная императору; яковиты, в большинстве своем сирийцы по национальности и твердые монофизиты, и, наконец, армяне. Каждая церковь имела своего архиепископа или патриарха и свой собственный кафедральный собор, а также свой «Мандилион». Естественно, они спорили, кому принадлежит оригинал, и весьма вероятно, что все три были копиями.

Захват арабами в 639 году Эдесы вместе со всей северной Месопотамией привел к тому, что «Мандилион» снова оказался вне пределов империи. Это было нестерпимо для византийцев, которые собирали античные реликвии со страстью, достойной современных археологов. В 943 году они осадили Эдесу и потребовали передачи «Мандилиона» в обмен на пленных мусульман и уплаты церкви 12 000 сребреников[69]. Хотя христиане Эдесы не желали расставаться со столь дорогой им иконой, мусульманские правители лучше поняли ценность сделки, в результате которой должны были быть освобождены несколько сот их соплеменников в обмен на тряпку сомнительного происхождения. В конце концов жители Эдесы отдали не без сопротивления «Мандилион», который с триумфом был доставлен в Константинополь и выставлен на обозрение в Софийском соборе прежде, чем быть переданным на хранение в императорский дворец. Хотя византийцы увезли то, что они считали оригиналом, нельзя исключить, что им всучили ту или иную старую копию. Одно можно сказать с уверенностью: жители Эдесы не расстались с ним по доброй воле, поскольку по связанному с «Мандилионом» суеверию Христос должен был защитить их от нашествия, пока икона оставалась в городе. Тот факт, что его защита не уберегла город от занятия арабами-мусульманами, не убавил их веры. Двести лет спустя горожане крайне нуждались в любой протекционистской силе, какую только им удалось бы найти.

Если предположить, что византийский «Мандилион» сохранился до сегодняшнего дня, тогда его местонахождение остается тайной. Он точно числился среди императорских сокровищ вплоть до разграбления Константинополя в 1204 году во время четвертого крестового похода. С тех пор он отсутствует, и нет ничего невероятного в том, что он существует и поныне и спрятан в каком-то замке или музее либо хранится в полной безопасности в каком-либо уголке Ватикана. Выдвинутая Яном Уилсоном идея о том, что Туринская плащаница и «Мандилион» — это одна и та же вещь, всегда вызывала сомнения, а теперь и вовсе дезавуирована после того, как было доказано, что первая — всего лишь средневековая подделка. Это не означает, что и «Мандилион» был подделкой. Все еще остается в силе ряд других предположений, сделанных Уилсоном в его книге «Туринская плащаница». Заслуживает внимания, как он и говорит, тот факт, что лишь после второго обнаружения «Мандилиона» в 525 году начали появляться портреты Христа, изображающие его в той же манере — как человека с длинными волосами и раздвоенной бородой. Вера в то, что «Мандилион» был оригинальным портретом или «верным подобием», покоится не на сверхъестественном и не зависит от достоверности «Туринской плащаницы». Вполне вероятно, что набросок, выполненный Ханнаном, был подлинным портретом Иисуса и все еще продолжает жить как прообраз бесчисленных икон и картин. Если это так, тогда остается шанс, что этот портрет Христа все еще существует.

Узнав так много об удивительном прошлом Урфы, мы с Ди захотели посетить этот город еще раз. Я припомнил то странное призрачное видение, которое было у меня, когда я заболел во время предыдущего путешествия, и утверждение привидевшегося мне монаха о том, что город хранит свои тайны. Теперь я начинал понимать, что могут представлять собой некоторые из них, и подозревать их связь с волхвами и с Сарманским братством. С этими мыслями в голове мы провели необходимую подготовку и отправились еще раз в Северную Месопотамию.


ПИСЬМО АБГАРА И ЧУДОТВОРНЫЙ ОБРАЗ | Тайны волхвов. В поисках предания веков | ГЛАВА 9 ПОВЕСТЬ О ДВУХ ГОРОДАХ