home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

Утреннее посещение дома Александры Егоровны не шло из головы Алексея Ивановича Шумилова весь день. Не то, чтобы он был чрезвычайно возмущён или поражён в самое сердце, вовсе нет. В характере Александры Егоровны он и раньше интуитивно чувствовал двуличие и желание манипулировать людьми. Но Шумилов не предполагал, что это может проявляться столь откровенно цинично грубо, и уж тем более не думал, что сам может стать объектом такого рода манипулирования. Его пытались обмануть, использовать втёмную, и от осознания этого факта на душе делалось как-то очень нехорошо.

Шумилов следующим образом сформулировал главные из сделанных им открытий. Во-первых, Александра Максименко не ведёт дела компании, малограмотна и несведуща в коммерческих вопросах. Она не дала никаких ответов по сути услышанных от Шумилова предложений по той простой причине, что не имеет собственного мнения по поводу предстоящей сделки. Это означает лишь то, что Александра является лишь ширмой, которая прикрывает истинного инициатора покупки земли. И этот неизвестный в силу каких-то причин не пожелал выходить на Шумилова напрямую, а использовал купчиху как «сладкую» приманку.

Во-вторых, Аристарх Резнельд является любовником Александры Максименко. Сие обстоятельство в меру сил скрывается. Скрывается до такой степени, что Александра Егоровна даже готова закрутить новую интрижку, чтобы отвлечь внимание от своего друга. В чём же кроется причина успеха этого юнца? Что такое вообще этот Резнельд? Мальчишка. Ни титула, ни родства, ни состояния, никаких особенных талантов, разве что физиономия смазливая. Хорохорится, раздувает щёки, грозит дуэлью, разумеется, за глаза, в отсутствие противника. Щенок! Поди, неблагородного происхождения, какая с ним вообще может быть дуэль?! И Александра Максименко предпочитает этого вздорного мальчишку опытным, солидным людям, купцам и военным, каждый из которых является куда более достойным кандидатом в любовники. Её выбор нельзя не признать весьма странным.

В-третьих, Александра Максименко и неизвестный инициатор покупки земли действительно находятся в состоянии цейтнота. Она прямо заявила Шумилову, что сделка не может ждать до осени; кроме того, о срочности сделки Максименко упомянула разговоре со своим тщедушным Атиллой. Что же всё это может означать?

Чем больше размышлял Шумилов, тем меньше ему нравились собственные выводы. Невелик грех, если вдова спустя год после смерти мужа начинает предпринимать попытки вновь устроить свою судьбу. Люди, конечно, склонны осуждать такого рода активность, особенно провинциалы, ну да такова природа человека: в чужом глазу с удовольствием песчинку заметим… Но в данном случае год, вроде бы, ещё не прошёл. Да и вдова молода, привлекательна и с большими деньгами, ей ли беспокоиться о своей будущности? Интересно, когда же у Александры Егоровны закрутился роман с Аристархом? Если Резнельд появился в доме ещё при живом муже — а чтото такое она говорила — то получается весьма подозрительный казус. Молодой крепкий муж неожиданно для всех и весьма кстати для любовников умирает и тем помогает им соединиться. Это уж совсем подозрительно.

Неужели именно такое сопоставление фактов и питает пересуды?

А ведь был ещё и доктор, который, вероятно, неспроста отказался подписывать заключение о смерти. Какой же вывод из всего этого напрашивается? Не всё чисто с этой смертью, не всё чисто.

Пообедав дома, Алексей Иванович направился к доктору Португалову. Пришло время познакомиться

с этим человеком. История о вымогательстве доктором денег, услышанная Шумиловым от дядюшки, выглядела как-то дико. И дело даже не в том, что человек решил нагреть руки в подвернувшейся ситуации, в конце концов, многие на Руси грешили мздоимством! Но если бы такое рассказали о таможенном чиновнике, адвокате, землемере, даже полицейском, то Алексей Иванович нисколько бы не удивился. Но доктор!.. Шумилов вспоминал своих знакомых докторов в Петербурге, своего хорошего приятеля Александра Раухвельда, сына домовладелицы, у которой он квартировал в Петербурге, тоже врача. Наконец, своего попутчика в поезде на обратном пути в Ростов. Желающие разбогатеть никогда не взялись бы лечить людей. Представить, что доктор поставил на карту своё доброе имя и профессиональную репутацию ради четырёхсот рублей, было совершенно немыслимо. Возможно, конечно, что доктор Португалов был человеком совсем иного склада, редкое исключение из правил, но чтобы утвердиться в этом мнении, его надо увидеть вживую.

Митрофаньевская улица оказалось пыльной, тихой, совершенно захолустной по внешнему виду. Дома тут стояли сплошь деревянные, с густыми палисадниками, глухими заборами, с лавочками у ворот, на которых рядком грелись на солнышке коты и дряхлые старушки в валенках. И даже тридцатиградусная жара не могла разрушить эту идиллию. Пройдя неспешным шагом под сенью раскидистых шелковиц, высаженных вдоль улицы, Шумилов без особых затруднений отыскал дом с голубой крышей и голубыми ставнями. Собственно, такой дом был здесь один-единственный, так что ошибиться было невозможно. Заглянув во двор поверх калитки, Шумилов увидел женщину, которая, расставив руки, пыталась поймать забредшую с заднего двора курицу. Женщина в свою очередь заметила Шумилова.

Выпрямившись и одёрнув подоткнутый подол ситцевого платья, она спросила неласково:

— Вам кого надо-ть?

— Мне бы доктора Португалова. Он здесь живет?

— Здеся! Вы обождите тут. Иван Влади-имыч! — пронзительно закричала она. — Туточки к вам пришли! Посетитель.

Из-за дома вышел мужчина лет под сорок, немногим старше Шумилова. Был он в белой просторной косоворотке навыпуск, со свежевыбритым, загорелым лицом. В руке он держал здоровенный колун. Мужчина сделал несколько шагов навстречу, и стало видно, что он заметно хромает.

— Проходите в дом покамест. Я сейчас, — сказал он просто, приглашающим жестом указав на распахнутую дверь на высоком крылечке.

— Так калитка закрыта, — заметил Шумилов.

— Нет, что вы, в этом доме калитка всегда открыта, — улыбнулся доктор. — Вы просто её толкните!

Шумилов вошёл в полумрак сеней, а оттуда попал в светлую приёмную с простыми белёными стенами, парой скрипучих диванчиков в простенках между окнами и геранью на подоконниках. Было здесь как-то по-домашнему просто и уютно. Осмотревшись, Шумилов подошел к одной из стен, сплошь увешанной дагерротипами и фотографиями, и принялся рассматривать диплом врача в рамочке под стеклом и групповые портреты, где доктора Португалова можно было видеть совсем молодым усачом в казачьей форме, то с шашкой, зажатой между колен, то с укороченным кавалерийским карабином на плече. Ещё были снимки, где доктор был запечатлен в горах, верхом на лошади и с каким-то предметом, напоминающим большой сачок. В углу, под дальней ножкой дивана, Шумилов заметил две чёрные гантели с круглыми набалдашниками. Видимо, доктор Португалов был сторонником оздоровления посредством гимнастических упражнений с тяжестями.

Дверь, ведущая в другую комнату, отворилась, и энергичной походкой вошёл доктор. Он успел умыться и облачиться в приличествующий случаю костюм — рубашку с галстуком, летний полотняный пиджак.

— Прошу прощения, что заставил вас ждать. У нас здесь почти натуральное хозяйство. Колол дрова.

Кстати, сие чрезвычайно полезно для сердца. Присаживайтесь к столу. Итак, чем могу служить? — Доктор был спокоен, доброжелателен и как-то сразу располагал к себе.

— Моя фамилия Шумилов, Алексей Иванович, — представился гость и хотел продолжить, но Португалов его остановил:

— Часом ли не внук Василия Артемьевича?

— Точно так.

— Наши деды в одном полуэскадроне служили во время подавления польского восстания 1830 года. Я тут немного краеведением занялся, знаете ли, много любопытных совпадений открывается. Ну да извините, я вас перебил.

— Отчего же, очень даже интересно. Дед много повоевал.

— А не скажите ли вы мне, из какой ветви Шумиловых Василий Артемьевич: новочеркасской или екатеринодарской?

— Новочеркасской.

— То есть он был породнён с Грузиновыми?

— Да, его мать, моя прабабка то есть, происходит из рода Грузиновых.

— Мне очень интересна история казни братьев Грузиновых в тысяча восьмисотом году.

— Вы и об этом знаете?

— Да, немного. Расспрашиваю у всех, кто может что-либо сообщить по этому поводу. Вы позволите пару вопросов?

— Да, конечно, — кивнул Шумилов.

— Наверняка ведь есть у вас какие-то семейные предания, правда? Вот скажите мне, как у вас в роду считают, обвинения против Евграфа и Петра Осиповичей Грузиновых были обоснованны?

— Безусловно, обоснованны. Евграф Грузинов был масоном, причём поручителем его при вступлении в ложу был сам цесаревич, будущий Павел Первый. Евграф сделал блестящую карьеру, будучи ещё сравнительно молодым, попал в свиту цесаревича, после вступления последнего на престол сделался фактически телохранителем монарха. Уже после того, как впал в немилость в августе 1799 года и выехал на Дон, Евграф подготовил проект автономизации донского казачества. Хотел превратить казачьи земли в пристанище эмигрантов всех рас и религий.

— Иными словами, всё-таки был у него такой проект? — уточнил Португалов.

— Да, был. Вполне в духе масонских деклараций. Тотальный космополитизм, свобода в выборе вероисповедания, либо отказ от оного. Так что масонские идеи в конечном итоге привели и Евграфа Осиповича, и брата его, Петра Осиповича, под кнут. Так оба и погибли 5 сентября 1800 года.

— Чрезвычайно интересно! Извините, что задержал вас своими разговорами. Догадываюсь, что вовсе не краеведение привело вас ко мне.

Шумилов испытал сильный соблазн обратиться к Португалову открытым текстом и прямо сейчас поговорить о Максименко, однако, в последнюю минуту, он решил всё же не отходить от заранее выработанного плана.

— Я хотел бы проконсультироваться по поводу моего заболевания, — сказал Алексей Иванович.

— Слушаю вас внимательно. На что жалуетесь?

— Я живу постоянно в Петербурге и вот уже два года мучаюсь бронхиальной астмой. Полагаю, что всё началось с тривиального бронхита. Кашлял, кашлял, затем начал задыхаться. Особенно плохо ночами, когда ложусь. Врачи посылают кто на юг, в сухой жаркий климат, кто в горы, кто — в сосновый бор. В общем, как я понял, медицина перед этой болезнью пасует. Вы-то что скажете?

— Что ж, полагаю, вы правильно сделали, что приехали сюда. Давайте-ка, я вас осмотрю. Поднимите рубашку.

Доктор принялся дотошно выслушивать грудь Шумилова, долго выспрашивал его о симптомах, входя в мельчайшие детали. Алексею не составило большого труда ответить на все вопросы Португалова. В конце концов, Иван Владимирович закончил осмотр и отложил в сторону трубку.

— Что тут сказать? Сейчас у вас ремиссия, и чувствуете вы себя, полагаю, неплохо. У вас даже нет характерного для астматиков свистящего дыхания. Климат у нас благодатный, весьма подходящий для лечения астмы, так что улучшение самочувствия вполне закономерно. — Голос доктора был спокойнодоброжелательный. — Если позволите, я бы хотел дать вам несколько советов относительно методов борьбы с болезнью.

Шумилов внимательно выслушал хорошо знакомые рекомендации об опасности переохлаждения, о необходимости борьбы с пылью, о стимуляции дыхания имбирём и луком. С каждой минутой Португалов вызывал в нём всё большее расположение, и в какое-то мгновение Шумилов решил прекратить свою игру. Движением руки он остановил доктора и произнёс:

— Я вас обманул, Иван Владимирович. Я не болен астмой…

— В самом деле? — опешил Португалов. — Вы очень натурально всё описали. Про то, что плечи у астматиков потеют по ночам, далеко не все знают…

— Я вам потом расскажу, откуда всё это знаю.

— Так что же вас привело ко мне?

— Захотел посмотреть, что вы за человек.

— Угу… угу… понимаю, — озадаченно пробормотал доктор. — Вернее, совсем не понимаю. Потрудитесь объясниться.

— Мне нужна ваша помощь в одном щекотливом вопросе, касающемся госпожи Максименко.

— Вот оно что… Это она вас послала? — Португалов внутренне напрягся, и лицо его моментально сделалось непроницаемым.

— Нет, что вы! Уверяю, что ей очень бы не понравилось, узнай она о моём появлении здесь.

Доктор молчал, видимо, не зная, как вести себя дальше.

— Я слышал, вы были лечащим врачом её покойного мужа, — продолжил Шумилов.

— Да, это так, — осторожно ответил Португалов. — А в чем, собственно, дело?

— Видите ли, я работаю юрисконсультом в «Обществе взаимного поземельного кредита», и мадам Максименко обратилась ко мне с просьбой организовать для неё сделку по покупке крупного участка земли. Не буду сейчас вдаваться в излишние подробности, скажу только, что у меня есть основание полагать, что со стороны Максименко возможна нечестная игра. Помогите мне разобраться в происходящем. Я слышал, вокруг смерти её мужа был какой-то скандал?

Доктор замялся, потом, тщательно подбирая слова, ответил:

— Да, вы правильно поняли эту дамочку. Скандал действительно имел место, да ещё какой! С применением осадной артиллерии и проходами кирасир по флангам. Для таких людей лгать и кляузничать не то, чтобы не грех, а прямо-таки отдохновение души. И, заметьте, будучи по самой своей природе неспособной ни к какому созидательному труду, госпожа Максименко всю мощь свого капитала и величие собственного положения употребляет на то, чтобы мешать делать дело другим. Она и окружает себя людьми праздными и никчёмными. А честный человек для неё — как бельмо на глазу. Такого человека она воспринимает как личное оскорбление. Знаете, я думаю, что таким людям, как она, вообще не стоило бы жить на свете. Грешно, конечно, говорить такое, тем более врачу, но всё моё естество восстаёт против этой жабы в женском обличий. Не советую вам иметь с ней никаких дел. Никаких.

— А вы не можете рассказать подробнее, что за история у вас с ней вышла?

— Извольте, тайны тут никакой нет. Её муж, Николай Фёдорович, заболел тем, что по латыни называется typhus abdominalis, а по-русски — брюшным тифом. Случилось это десять месяцев назад, в сентябре, когда он поехал по делам в Калач, а она здесь осталась, якобы присматривала за постройкой нового дома.

— Почему «якобы»? Была другая причина?

— Думаю, была. Но я высказываю сугубо свою точку зрения и не навязываю её вам, поэтому о своих предположениях умолчу и предоставлю вам составить обо всём случившемся собственное мнение. Так вот, ему в Калаче стало настолько плохо, что все уже думали, что он умрёт. Александра Егоровна поехала в Калач, забрала его и перевезла сюда, а меня пригласила его лечить.

— А до этого вы лечили кого-нибудь из их семейства?

— Да, конечно. Уже года три, собственно, с той поры, как они в Ростов переехали. Так вот, я хочу сказать, что организм Николая Фёдоровича был молодой, крепкий — ему ведь и было-то всего тридцать четыре года! И потому Максименко стал, в конце концов, поправляться. Проболел он в общей сложности около месяца. Восемнадцатого октября утром я был у него с очередным визитом и констатировал выздоровление. Всё было хорошо, понимаете, он чувствовал себя здоровым и был таковым. Со мной расплатились за лечение. И я уже не собирался снова к ним приезжать.

Португалов поднялся со стула и в волнении прошёл от стены к стене. Без сомнений, он уже не раз повторял свой рассказ, возможно, привык это делать в определённой последовательности, выработал некий стереотип. Шумилов, чтобы сбить его с накатанной колеи, и тем добиться более точного изложения событий, спросил нарочито невпопад:

— Что у вас с ногою? Почему не сгибается?

— А? Что? — опешил Португалов. — Ах, нога… ранение, полученное в Балканской войне. Я ведь был военным врачом. То есть, ранен-то я был в другую ногу… тремя шрапнельными пулями, но, упав с лошади, запутался в постромках. Четвёрка лошадей тащила фуру с ранеными. Вывозили их с поля боя. Санитарная колонна попала под обстрел. Лошади были нестроевые, неучёные, испугались, понесли. Я вскочил на коренную, думал, выведу. Но был ранен и свалился между парой. Нога запуталась, и лошади меня проволокли саженей сто, наверное. Колено всмятку — и мениски, и сухожилия. Такой вот военный анекдот: раненая шрапнелью нога зажила, как на собаке, а та, что не раненная, осталась увечной.

От подобных военных историй у Шумилова всегда щемило сердце. Сказать о самом себе, что, дескать, не довелось мне стать героем, может далеко не каждый. Такие слова дорогого стоят, и многое говорят о человеке, сказавшем их.

— Спасибо, что объяснили, извините мою бестактность. Пожалуйста, продолжайте, — попросил Шумилов.

— Ну, так вот… То бишь, о чём я? Вечером, в восемь часов, за мной внезапно присылают от Максименко: «Срочно! Открылась сильная рвота». Бегу и нахожу Николая в ужасном состоянии — рвота с кровью, сильные боли в области желудка. Его трясло как в лихорадке, и при этом наблюдалась сильная потеря сил. Пульс слабый, частый, плохого наполнения, конечности холодные, лицо синюшное, весь как-то почернел, осунулся, как говорят на Дону, спал с лица. Типичная клиническая картина отравления, разве что пена изо рта не шла… Но в тот момент я этого не понял. Спрашиваю: «Что вы ели?» Оказывается — вообще ничего, только чай попил около часа назад. Ничего не могу понять, ведь был же здоровый человек!

— Он был в сознании? — уточнил Шумилов. — Вы с ним разговаривали?

— Да, был в сознании. Николай Федорович очень сильно страдал, постоянно просил: «Дайте что-нибудь, доктор, какое-нибудь лекарство, сил нет выносить!» Я оставил касторку и миндальную эмульсию.

— Объясните своё назначение.

— Смягчение слизистой, провоцирование полного очищения пищеварительного тракта, ослабление болевого синдрома.

— А вы не пытались вызвать рвоту, скажем, воды с марганцовкой дать?

— Для меня была очевидна бессмысленность подобных манипуляций. Во-первых, я тогда совершенно не думал об отравлении. Во-вторых, даже если бы я подумал об этом, то промывание явно запоздало: прошло около часа с появления первых симптомов, и яд уже впитался через стенки желудка.

— А в тот вечер вы, Иван Владимирович, вообщето на что подумали? Как вы для себя объяснили происходящее?

— Несколько было предположений: возвратный тиф, желудочная колика…

— Желудочная колика? — переспросил Шумилов. — Какой природы?

— Николай Максименко практически месяц находился на довольно строгой диете: в основном жидкие каши, супы, правда, масла и кисломолочных продуктов получал достаточно, но, тем не менее, это не мясо. Что ещё? Икру кетовую ел — при тифе роказано, хотя и в ограниченных количествах. Если он действительно выпил кружку крепкого чая, да с сахаром, да с вареньем или мёдом… можно было допустить, что желудок не принял продукты, от которых отвык.

— Тем не менее, рвота с кровью после Кружки чая — это, знаете ли, совсем уж необычно. — Шумилов покачал головой. — Ну да ладно, извините, если перебиваю. Итак, вы прописали касторку и миндальную эмульсию…

— Конечно, вылечить это его не могло, но, по крайней мере, облегчило бы страдания. Александре Егоровне я сказал, чтобы меня немедля вызывали, если Николаю станет хуже. Потом, в четыре часа утра, приезжает за мною этот… это ничтожество Аристарх, говорит, совсем Николаю плохо. Я быстро собрался, выскакиваю на улицу и вижу, что он, оказывается, извозчика отпустил и добираться нам не на чем. Каково?! Мне это сразу не понравилось, прям, как червь в душе шевельнулся… И вот мы давай метаться по переулкам. Да ведь только у нас тут не Петербург, ночью город точно вымирает, не то, что извозчика — фонаря не увидишь. Да и фонари-то все наши на трёх улицах поставлены! Пошли мы, значит, пешком, а это далековато, как сами изводите видеть. Ростов наш расползся, как чернильное пятно по промокашке. Уже на подходе к дому встретили прислугу максименкову на собственном возке, она вдогонку Аристарху была послана. Тоже игра своего рода… Короче, из-за этой потери времени приехал я, когда уже все закончилось — Николай Фёдорович скончался. То есть агонии я не видел и поговорить с умирающим не успел. Я полагаю, что он до последних минут был в сознании и мог бы что-то важное сказать, нечто такое, что пролило бы свет на события последнего дня.

— Что было с лекарствами, которые вы оставили? — задал уточняющий вопрос Шумилов. Вопрос этот был очень важен, ответ на него был способен многое объяснить в действиях вдовы. Подобные вопросы всегда задаются, когда возникают подозрения на умышленное отравление.

— Посмотрел я, а лекарства мои стоят нетронутыми. Возмутился, спрашиваю Александру Егоровну:

«Как же так, почему вы не давали, ведь он так просил?!» А она спокойно так отвечает, мол, Коленька не хотел принимать. Врёт и глазом не моргнёт! Да такого просто быть не могло, чтобы он отказался!

Он так меня просил дать ему что-либо! Спрашивается — зачем врёт? Чувствую фальшь одна кругом, ложь… Извозчик, предусмотрительно отпущенный Аристархом, нетронутые лекарства, рвота эта кровавая ни с того ни с сего… Как-то всё это у меня стало складываться в голове. На другой день утром приглашают меня вновь в дом Максименко. Еду. И застаю там странную картину: вдова весела, вполне жизнерадостна, вполне довольна собою, никаких признаков печали. Я прям опешил… Аристарх тут же, подле, впрочем, как и всегда на протяжении последних месяцев. В тот момент, когда я вошёл, он рассказывал анекдот. Знаете, я не ханжа, но такое неуважение к смерти, когда за стеной лежит едва остывшее тело близкого человека, меня глубоко покоробило. Да, впрочем, и не только это… Одним словом, они пригласили меня, чтобы я подписал заключение, указав в качестве причины смерти брюшной тиф. Я отказался, сказал, что не усматриваю достаточных оснований для подобного диагноза, добавил, что причина смерти мне представляется не вполне ясной, и нужно сделать вскрытие.

— Представляю, что было дальше, — усмехнулся Шумилов. — Разгневанные фурии отдыхают!

— Да уж… Вы бы видели эту с позволения сказать «мадам»! С Александры Егоровны слетела вся ее ласковость, вся эта деланная, фальшивая утонченность. И чего я только не наслушался — и хам я, дескать, и неуч, и коновал, и отравитель спокойствия добропорядочных людей, да и плебей к тому же… Последнее замечание из уст купчихи, конечно, ни в какие ворота не лезет. Португаловы не столбовые дворяне, конечно, но дворянское звание носят уже в четвёртом колене. И предок наш удостоен его за службу Отчизне-матушке на полях сражений. Я не выпячиваю заслуг нашего рода, в конце концов, весь Дон в армии служит, но какой-то там блядской дочери честь семьи и рода марать не позволю. Так ей и сказал. Она заткнулась. Потом говорит: пожалеешь о словах своих. Вот так и сказала, на «ты». Ну да что им, беспородным! — Португалов замолчал. Было видно, что он не на шутку разволновался, хотя изо всех сил старался себя сдерживать. Наконец, продолжил:

— На следующий день меня вызывают в Следственную часть прокуратуры — оказывается, вдовушка подала на меня жалобу, обвиняя в вымогательстве денег! Вы можете такое представить?!

— Могу, — спокойно кивнул Шумилов. — Уверяю вас, это отнюдь не самое абсурдное обвинение. Она вполне могла заявить, что вы, скажем, грязно её домогались у смертного одра. Или, например, будто вы обворовали покойного, вынули у него из подушки десять тысяч рублей. Когда язык без костей, то такие обвинения рождаются очень легко.

— Она написала, что я намеренно измыслил миф о непонятной причине смерти, понимая, сколь важно для любого христианина похоронить по-людски близкого человека! Дескать, я рассчитывал, что она ради этого никаких денег не пожалеет. Потребовал с неё четыреста рублей. Она, дескать, отвергла мои недостойные предложения. Вот так. Я, конечно, объяснил всё произошедшее. Господа в мундирах давай меня уговаривать: и город-де у нас маленький, и огласка никому не нужна, и история вся на ровном месте возникла, дескать, не поняли мы с Александрой Егоровной друг друга. И в конце открытым текстом: подпишите разрешение на захоронение и покончим с этим. Но тут я уже уперся. Нет, думаю, господа, я ятаганов турецких не боялся, а уж вашего строгого голоса не испугаюсь тем более. Я и сам умею строгим голосом разговаривать! Так им в Следственной части и сказал: не будет вам разрешения, настаиваю на проведении аутопсии. Причём в моём присутствии. Я лечил Николая Фёдоровича и желаю видеть, что послужило причиной его смерти. Это законное право врача, никто не имеет права меня в этом ограничивать.

— Да, я знаю инструкцию министра внутренних дел по этому поводу, — кивнул Шумилов. — Что же было потом?

— Вы бы видели лицо этого прокурорского… Он стал виться, как гадюка на вилах! Позвал начальника. Они меня в две глотки стали уговаривать. Да только нашла коса на камень — баста! Я слову своему не изменю. И что же им делать? Как выйти из положения? Единственный способ понять, кто прав — делать вскрытие. То есть именно то, чего, как я понял, Александре Максименко больше всего хотелось бы избежать. Получилось, что она сама себя перехитрила, — доктор неожиданно засмеялся.

— И что же? Вскрытие состоялось?

— Да, на следующий день. Проводил его врач тюремной больницы Виталий Германович Красса, да ещё по приглашению мадам Максименко два врача. Я, разумеется, там был, а кроме меня — помощник пристава Англиченков. От полиции, значит. Прокурорских не было.

— Разумеется, раз дело не возбуждено, что им там делать? И что же вы увидели на вскрытии?

— Много чего, — вздохнул Португалов. — Официально вердикт был таков: Николай Фёдорович Максименко скончался от излияния кровянисто-серозной жидкости в грудную и сердечную полости.

— Откуда ж она взялась? Из крови инфильтровалась, что ли?

— Именно. Помимо выделения серозной жидкости было обнаружено прободение передней поверхности желудка. На стенках желудка обнаружены повреждения, которые патолог счёл следствием изъязвления тифозной природы. Это могло вызвать ослабление деятельности сердца, что и привело к параличу.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Присутствовавшие на вскрытии тела врачи согласились со мной в том, что прободение стенки желудка произошло совсем незадолго до смерти. Но они были склонны объяснять это тем, что больной страдал от тифа. Я же не усматривал здесь прямой связи. Тиф, вообще-то, мог вызвать множественные прободения стенок кишечника, его потому и называют брюшным. Но мне была непонятна причина, спровоцировавшая обострение язвенной болезни Максименко, даже если таковая и была. Повторюсь, мне об этой болезни ничего не было известно, а ведь я наблюдал этого человека три года. На вскрытии я заявил требование о назначении судебно-химического исследования внутренних органов покойного. Прочие врачи отнеслись к этой идее весьма скептически. Однако Англиченков, надо отдать должное его объективности, меня поддержал. Органы были изъяты и направлены в новочеркасскую областную аптеку, где работает лучший местный провизор Адам-Михаэль Роллер. Он-то и принял к исследованию присланные образцы. Берётесь угадать, каким был результат его анализа?

— Роллер нашёл минеральный яд, — не задумываясь, ответил Шумилов.

— Браво, Алексей Иванович, — Португалов поднял вверх руки, словно бы шутливо сдаваясь. — Что-то вы не очень похожи на юрисконсульта. Часом не доктор?

— Нет. Просто изучал когда-то судебную медицину.

— Хорошо, стало быть, изучили. Во всех органах нашли мышьяк! Слышите, во всех: в лёгких, сердце, печени, разумеется, в желудке. Вы, полагаю, прекрасно понимаете, что означает сие открытие.

— Разумеется. Мышьяк попал в желудок Николая Максименко, когда тот был жив, и кровоток разнёс яд по всему телу. И что же, началось расследование?

— О-о, ещё какое! Впрочем, вам, вероятно, эта казуистика неинтересна, — отмахнулся доктор.

— Напротив, Иван Владимирович, подозреваю, что тут-то и начинается самое интересное. Должен вам признаться, что я некоторое время проработал в столичной прокуратуре. Так, пару лет буквально.

Но и поныне время от времени провожу негласные расследования по просьбам знакомых. Поэтому я прекрасно понимаю, сколь важна эта, как вы выразились, казуистика. Правильно расставленные акценты меняют подчас всю картину. Расскажите мне, что было дальше.

— Меня вызывали на допрос, и я рассказал всё, что знаю об этом деле. Разумеется, упомянул и о своих подозрениях. Прямо сказал, что, по моему мнению, имело место спланированное убийство. И даже указал того, кому оно было на руку, и вероятную причину, которая сподвигла убийцу на преступление.

— И какую же?

— Я считаю, что живой Николай Максименко мешал своей жене и её любовнику. Да, да, вы удивлены? У мадам Максименко был роман с домоправителем, с этим самым Аристархом. И длился он весь 1888 год.

— Вы-то откуда знаете это? Как вообще это можно утверждать с точностью?

— Понимаете, Алексей Иванович, доктора знают многие интимные подробности, особенно если лечат всю семью не один год. Я был семейным врачом у Максименко в течение трёх лет. Аристарх появился при мне, примерно с начала 1888 года. Николай Фёдорович часто бывал в разъездах, жена его оставалась дома одна, а точнее — с Аристархом. И потом… — он запнулся. — Существуют болезни, которыми болеют непременно оба супруга. — Он опять замолчал, тщательно подбирая слова. — Так вот, именно от такой болезни я лечил сначала Аристарха, а потом Александру Егоровну.

— И что это за болезнь?

— Гонорея. Лечились они прошлым летом, когда Николай Фёдорович жил в Калаче.

— И как отреагировала на ваше заявление прокуратура?

— Они проводили расследование, опрашивали прислугу, родственников и вроде бы пришли к выводу, что любовная связь действительно имела место. А соответственно появлялся и серьёзный мотив Для устранения супруга. Сама Александра Егоровна, разумеется, всё отрицала. Правда, надо сказать, что когда она осознала провал плана по моей компрометации, то забрала своё заявление о якобы имевшем место вымогательстве. Так что сейчас в деле его нет. Интересно то, что следственная власть позволила ей это сделать. Якобы не увидела в этом заявлении клеветы в мой адрес, дескать, это нормально, когда таким образом оговаривают людей… Хм, лицемеры! Примечательно то, как Александра Максименко стала выкручиваться, пытаясь объяснить подачу своего клеветнического заявления. Она сказала, что, дескать, я не у неё лично вымогал взятку, а у мамаши её, которой, кстати, в день смерти Николая даже и в Ростове не было, она только к похоронам и вернулась. Да Бог с ними…

— И что же было дальше?

— Дальше — не знаю. Что-то там застопорилось в следствии. Я только знаю, что родилась весьма остроумная теория о попадании мышьяка в организм покойного: яд мог попасть в тело в момент вскрытия.

— Это ещё как? — изумился Шумилов. — Кто же у вас специализируется на таких остроумных гипотезах?

— Кто-кто… господа присяжные поверенные! Как вообще происходит вскрытие? Анатом делает большой разрез, края его раздвигает и производит извлечение и визуальное освидетельствование состояния внутренних органов. По завершении этого возвращает органы обратно и прямо над разрезом обрабатывает руки антисептиком — сулемой, водным раствором солей ртути в пропорции одна доля к тысяче. Затем разрез зашивается. Так вот появилось предположение, что аптекарь, выдававший сулему для вскрытия трупа Николая Максименко, перепутал банки и дал вместо неё раствор мышьяка. Им-то Виталий Германович Красса и вымыл свои руки над телом.

— И чем же обосновывалась такая необычная догадка?

— Тем, что сулему в тот день получали в аптеке очень рано утром — буквально в пять часов. И банки с растворами сулемы и мышьяка стояли на полках рядом. Аптекарь это признал. Более того, он даже признал, что мог забыть подкрасить сулему — ведь в аптеках её подкрашивают, выделяя бледнорозовым цветом как особо опасную жидкость. Аптекарь признал, что, возможно, перепутал банки. Представляете?

— Да уж, хорошо, видно, Александра Максименко поработала с аптекарем. Важно то, что ему эта забывчивость ничем не угрожает, его даже от должности не отставят. Живой человек из-за этой ошибки не пострадал, ну а то, что при вскрытии трупа вышла накладка — так это несущественно! Н-да, толковые юристы работают на вдовицу, толковые… — проговорил, размышляя вслух, Шумилов.

— Этот факт адвокаты Максименко раструбили на всех углах, и она начала настаивать на проведении повторного вскрытия и повторной химической экспертизы внутренних органов. Заметьте, сама настаивала!! И то, и другое было проведено.

— И каковы результаты? — Шумилов почти не сомневался в том, каким будет ответ.

— Разумеется, найден был мышьяк, но теперь его квалифицировали как попавший в тело уже после смерти. Но я одного не могу понять: если яд действительно попал в труп в процессе первого вскрытия — что, конечно же, теоретически возможно — то его не должно быть в тканях сердца и лёгких. Присутствие в этих органах мышьяка свидетельствует о его перемещении кровотоком, прижизненном попадании в организм. Есть и другое соображение: к тому моменту, когда Красса принялся мыть руки сулемой, фрагменты внутренних органов Николая Максименко, подлежавшие химическому исследованию, были уже извлечены из тела и помещены в судки. Когда я стал об этом говорить, все присутствовавшие сошлись в том, что не помнят точной последовательности действий анатома, и допустили, что образцы извлекались позднее. Но я-то точно помню, как именно было дело! Но я ведь не патологоанатом, я был всего лишь свидетелм при вскрытии, и моё неофициальное мнение никого не интересует. А общий вывод химической экспертизы таков: признаков умышленного отравления не обнаружено. Вот так-то…

— А по поводу прободения желудка?

— Там тоже завели рака за камень. Профессор Патенко квалифицировал её как тифозную, которая неожиданно вскрылась, что вызвало сначала кровотечение, потом активное выделение в плевральные и околосердечные полости серозной жидкости, которая образуется из фракций крови; и в дальнейшем всё это привело к параличу сердца. Другой же доктор, приглашённый в качестве эксперта, по фамилии Беллин, был с этим не согласен. Он определил повреждение стенки желудка как самостоятельное заболевание, то есть язву, которая вскрылась, по его выводу, из-за отравления.

— А вы-то сами что думаете?

— Я уверен, что Николай Максименко не страдал язвенной болезнью. Я достаточно наблюдал тифозных больных, для нас, жителей юга, в тифе нет ничего необычного; каждый год август-сентябрь мы наблюдаем сезонные вспышки. И я утверждаю, что тиф в первую очередь повреждает кишечник, грубо говоря, ведёт к перитониту и убивает человека именно из-за прорыва стенок кишок и последующего заражения. Может быть, тиф и способен привести к прободению желудка, но до этого он десять раз успеет убить человека из-за перфорации кишок. С другой стороны, врачам можно доверять — они хорошие специалисты и лгать не стали бы. Может, Патенко и наблюдал случаи прободения желудка при тифе. Опять же, Александра Егоровна сама настаивала на повторной экспертизе, и это обстоятельство как будто говорит в ее пользу… Вот кто абсолютно уверен в виновности мадам Максименко — так это младший брат Николая Фёдоровича, Антонин. Я ему говорил о противоречивости медицинских выводов, а он и слушать ничего не хочет, стоит непоколебимо: Александра отравила, и точка. Говорит, что знает это наверняка. И ещё говорит, что сделано это было вовсе не из-за любви к дурачку Резнельду, а из-за денег.

— Что-что-что? — опешил Шумилов, менее всего он был готов услышать нечто подобное. — Ведь это как раз она богата, а Николай был просто мужем при богатой жене?

— В том-то и дело, что нет. Вся загвоздка в том, что имущество жены было переписано на мужа. — Португалов наблюдал за Шумиловым и, видимо, не мог понять его реакцию. — Да, впрочем, что я вас мучаю? Хотите, я вас познакомлю с Антонином? Он сам всё и расскажет. Признаться, я в эти тонкости не вникал.

— Конечно же, хочу.

— Прямо сейчас вместе к нему и сходим. У меня есть время. Он, полагаю, тоже свободен. Антонин работает учителем, преподает в гимназии. И живёт в центре, неподалёку от Николаевской больницы. Рядом городской сад, можно погулять, хорошее место…


предыдущая глава | Лекарство от долгой жизни | cледующая глава