home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



15

На втором этаже гостиницы «Европа» было тихо, лишь из-за дверей одного из номеров доносились звуки рояля: стало быть, номера-люксы были с музыкальными инструментами. Шумилов прошёл знакомым ему коридором и постучал в дверь номера Александры Егоровны Максименко. Было лишь одиннадцать часов утра, то есть время, не подходящее для визитов, но Алексей Иванович намеренно явился пораньше.

Ему открыл уже знакомый персонаж в шёлковой косоворотке. Шумилова он, разумеется, узнал и потому пропустил безоговорочно. Попросив подождать немного в гостиной, обладатель замечательной рубахи удалился. Алексей Иванович прождал минуты четыре или пять, видимо, визит его застал обитателей роскошного номера совсем уж врасплох. Наконец, появилась всклокоченная Александра Егоровна, явно не в духе, что показалось Шумилову даже символичным, ведь он собирался ещё больше испортить ей настроение.

— Алексей Иванович? Что-то вы раненько сегодня, — она тщетно пыталась придать своим словам сладкоречивость, но голос предательски не послушался, в нём отчетливо прозвенели нотки недовольства и раздражения. — Кофею хотите?

— Благодарю, нет, — с поклоном ответил Шумилов. — А вы разве одна? Полагаю, Аристарху Резнельду имело бы смысл послушать наш разговор.

— При чём здесь Аристарх Резнельд?! — Александра Егоровна уже и не пыталась маскировать своё дурное настроение и крайне нелюбезно огрызнулась. — Его тут вообще нет1 Вы что ж думаете, я без него вообще ничего не могу делать?

— В самом деле, извините, — Шумилов снова поклонился. — Есть дела, с которыми вы прекрасно справляетесь без этого тщедушного юноши.

Александра Егоровна Максименко ничего не ответила, видимо, колкий тон Шумилова её озадачил. Она приоткрыла одну из трёх дверей, выходивших в гостиную, и гаркнула куда-то за портьеру:

— Глашка, я тебе космы-то надеру! Где кофе?!

И уже более миролюбивым тоном, обращаясь к Шумилову, пояснила:

— Совсем прислуга от рук отбилась. Дар-р-моеды!

Александра Егоровна уселась на диван подле небольшого ломберного столика и облокотилась на него.

— Так о чём мы говорили, Алексей Иванович? — спросила Александра Егоровна, подняв на Шумилова свои большие круглые глаза.

Появилась прислуга с кофейным сервизом, видимо, та самая Глашка, что, подавая кофе, рисковала своей причёской. Алексей Иванович подождал, пока закончится вся эта кофейная возня, и служанка оставит его наедине с Александрой Егоровной.

— Я говорил о том, что есть дела, с которыми вы прекрасно справляетесь и без тщедушного Аристарха, — продолжил будничным голосом Шумилов. — Я поначалу этому не верил, но Гунашиха и Блокула убедили меня в том, что это на самом деле так.

— Кто? — рука Александры Егоровны дрогнула, и она пролила кофе на блюдце. — Про кого вы говорите?

— У меня есть кое-что, что освежит вам память, — Шумилов извлёк из портмоне четыре сотенных банковских билета, найденные им в доме Блокулы. — Эти деньги вы вручили колдуну за его смертоносное зелье, предупредив, что переписали номера билетов.

Возьмите, сверьте, дабы быть уверенной в том, что я не блефую. А я не могу оставить эти кредитки у себя, ведь они — плата за смерть.

Госпожа Максименко взяла деньги в руки, механически их пересчитала. Было видно, что мыслями она где-то очень далеко. В эту минуту вид она имела ошарашенный, в голове у неё, видимо, была полнейшая каша. Внимательно наблюдавший за ней Шумилов заметил, как её лицо и бело-мраморная шея начали медленно покрываться багровыми пятнами.

— Так это вы были у Гунашихи? — выдохнула она, наконец. — С бакенбардами…

— И, кстати, не только там.

— Но ведь Блокула умер, — пробормотала Александра, словно в оцепенении. — Он ещё в июле умер, мне Гунашиха сообщила.

— Представьте себе, он умер после встречи со мною. Но перед смертью мы с ним обстоятельно поговорили.

— Вы его убили?

— Сейчас речь не обо мне, Александра Егоровна. Но могу сказать, что в отличие от вас, я защищался в открытом бою, а не травил трупным токсином доверившегося мне человека.

Госпожа Максименко какое-то время молчала, то ли справляясь с растерянностью, то ли, наоборот, наливаясь гневом, затем неожиданно крикнула:

— Ну, что, ничтожество! Ты, может, наконец, сделаешь хоть что-то как мужчина?! Или так и будешь по щелям жаться?!

Слова её были адресованы вовсе не Шумилову.

Одна из трёх дверей, ведущих в гостиную, приоткрылась, и на пороге появился Аристарх Резнельд. Недобрая улыбка змеилась по его тонким губам. Он был облачён в роскошный атласный халат, пистолет в правой руке был нацелен на Шумилова.

— Семейка в сборе, — усмехнулся Алексей Иванович. — Уж не знаю, как правильнее вас назвать: цирк уродов или парад убийц?

— Аккуратнее в выражениях, господин Шумилов, — грозно провозгласил Резнельд, пошевелив дулом пистолета.

— В самом деле? А что вы мне сделаете? Трупного токсина у вас под рукой нет… Ах, ну да, у вас пистолет… Кстати, осторожнее с пистолетом, он может выстрелить. Это самая большая глупость, какую только можно придумать: стрелять в середине дня в номере-люксе гостиницы «Европа». Вам не миновать каторги, поверьте мне как юристу. Может быть, воспользуетесь кочергой: вот камин, а рядом прекрасный золочёный каминный набор, кочерга, щипцы и, кстати, очень хороший топорик. Может, попробуете топорик, господин Резнельд?

— Ксаня, я его убью, — прорычал немец.

Максименко промолчала, а Шумилов засмеялся. От души, по-настоящему, сейчас ему стало действительно весело. Немец, видимо, совсем не понимал сложившуюся ситуацию.

— Господин Резнельд, ваша зазноба только и ждёт, чтобы вы меня убили! Понимаете вы это? В создавшейся ситуации это для неё наилучший выход из положения. Всё будет свалено на вас — и убийство Николая Максименко, и убийство Алексея Шумилова. Ей нужна сцена африканской ревности, неужели же не ясно. Ну, станьте же наконец Оттело, или Атиллой…

Ведь именно так называла вас Ксаня!..

— Ах ты, сволочь притворная, ах ты, гад! — процедила Александра Егоровна. — Что б ты сдох, чтоб тебя черви ели!..

— Не сегодня, госпожа Максименко, не сегодня. Я, собственно, явился к вам по делу, а вовсе не для того, чтобы пустые разговоры разговаривать и выслушивать базарную пошлейшую ругань. Хочу довести до вашего сведения, что счёт-депо, открытый вами в «Учётно-ссудном банке», сегодня утром арестован по прямому распоряжению директора Департамента полиции Вячеслава Константиновича Плеве.

— Что-о-о?! — синхронно выдохнули Резнельд и Максименко. Аристарх как будто бы даже всхлипнул, или это только показалось Шумилову?

— Да-да, представьте себе. Я всегда бью негодяев по самому больному месту. У вас самое больное место — кошелёк. Так что теперь у вас этих денег нет. Не далее как вчера я встречался с господином Плеве, и его превосходительство принял решение распорядиться о приостановке всех операций со счётом. Сегодня утром чиновник для особых поручений господин Блок имел встречу с председателем правления банка и довёл ему под роспись данное решение.

Резнельд неожиданно повернулся к Александре Егоровне и прорычал:

— Это всё ты, ты, дурища! Я тебе говорил не иметь дела с Шумиловым! Я тебя заклинал не верить ему! А ты всё вертела перед ним задом, все думала, что умнее всех! Как же — сладкая да сдобная, одни титьки чего стоят, а главное — миллионщица! Думала, что любого купишь с потрохами!

— Заткнись! — в голос заорала Александра Максименко, даже не пытаясь сдержать себя. — Я не хочу ничего слышать! Всё началось с тебя, тщедушный, рахитичный уродец! Если бы ты не влез со своим мышьяком и не взялся за дело сам, когда я тебя просила предоставить всё мне…

— Никакого мышьяка не было, дура! Я уже устал повторять, мышьяка не было вовсе! Я никого не травил, хватит возводить на меня напраслину! Лучше разберись со своей не в меру деловой мамашей!

— При чём тут маменька? Её вообще не было в Ростове, когда умер Николай. А вот ты был! Этот мышьяк тебе покоя не давал! Это у тебя руки чесались!

— Я повторяю, дурища, я не травил мышьяком твоего дурачка-мужа! Не прикасался я к мышьяку! — Резнельд с досады даже ногами по полу затопал.

— Как же тогда его нашли две экспертизы?! Ты даже в эту минуту мне лжешь! Ты ничего не можешь сделать толком, как положено мужчине! Ты не можешь довести до конца начатое…

Шумилов захлопал в ладоши. Мгновенно возникший скандал развеселил его даже больше, чем нелепый выход Резнельда с пистолетом в руке.

— Александра Егоровна, я полагаю, что Аристарх действительно не травил вашего покойного мужа мышьяком, — вмешался в перепалку любовников Шумилов. — Вы совершенно напрасно на него наговариваете. Этот трусливый человечишко никогда не возьмёт на себя ответственность ни в одном серьёзном деле. У Аристарха не тот темперамент. Он из тех людей, кто всю работу предоставляет женщине. Мышьяк содержался в том самом яде, который вы, Александра Егоровна, получили от Блокулы. Да-да, не смотрите на меня так. Яд, который вы использовали против своего мужа, был двухкомпонентным, помимо трупного токсина, там была и весьма значительная доля мышьяка. Так что во всём вы можете винить только саму себя.

Шумилов прошёл к выходу, но остановился в дверях и добавил:

— Возвращайтесь в Ростов, Александра Егоровна. Вас ждёт суд и неизбежная конфискация имущества, так что обдумайте линию защиты. Аристарх бросит вас в самое ближайшее время, как только убедится, что вы действительно потеряли все деньги и имущество. Без них вы ему не нужны. А ваши ростовские друзья будут вам вслед показывать пальцем и плеваться. Но вы, Александра Егоровна, строго людей не судите: во всём случившемся вы виноваты сами. Счастья я вам не желаю — уж увольте! — и признаюсь, что расстаюсь с вами безо всякого сожаления. Прощайте!

И беспрепятственно вышел.

Эпилог

Лето 1890 года выдалось в Санкт-Петербурге жарким и влажным. По ночам шли дожди, а к полудню гранит набережных и брусчатка мостовых уже дышали жаром, столь несвойственным северному городу. Можно было подумать, что столица России перенеслась с прохладных берегов Невы куда-то в среднеазиатскую пустыню. Все, кто мог уехать из Питера, поспешили это сделать. Кто уехать не смог — скрежетал зубами и делал вид, что рад обрушившемуся на город пеклу.

В середине июня Антонин Максименко прислал Шумилову письмо, в котором сообщил, что намеревается в ближайшие дни посетить Санкт-Петербург. И действительно, двадцатого числа он предстал собственной персоной на пороге квартиры госпожи Раухвельд, у которой Алексей Иванович Шумилов снимал две комнаты и столовался уже много лет. Антонин за прошедший год сильно изменился, превратившись из скромного учителя провинциальной гимназии чуть ли не в настоящего лондонского денди. Он был одет в светлый костюм и держал в руках инкрустированную серебром костяную трость.

Шумилов, увидя старого знакомого, только руками развёл:

— Антонин Фёдорович, да вы ли это?

Они обнялись по-настоящему сердечно, и Антонин с улыбкой ответил:

— Пришёл звать вас в ресторан. Где у вас самый хороший, едемте…

Шумилов ехать отказался, поскольку имел на этот день другие планы, но пригласил Антонина в свой кабинет для разговора. Там, выпив за встречу символическую рюмку коньяку и закусив лимоном, они чинно расселись в креслах друг напротив друга.

— Антонин Фёдорович, глаз радуется, глядя на вас. Как ваши дела, как вообще течёт жизнь в Ростове? — полюбопытствовал Шумилов.

— В моей жизни произошли кое-какие перемены. Причём, в лучшую сторону, — ответил Максименко. — Родители вам ничего не писали?

— Что вы! Из меня такой переписчик с родителями… Хорошо, если раз в три месяца три строки напишу. Мне хватает эпистолярных потуг на работе. Родители меня тоже не особенно жалуют, во всяком случае, романов в письмах не шлют.

— Благодаря вам я сделался обладателем дома в Ростове. Того самого, который отстроил брат, и в котором жила Александра со своей мамашей.

— Поздравляю. Но случилось это вовсе не благодаря мне, — возразил Алексей Иванович. — Это было имущество вашего брата, и вы по праву должны были им владеть.

— Мне удалось добиться активизации расследования после того, как я заявил о том, что вместе с ещё одним лицом — Вами, то есть, — стал свидетелем признания Блокулы в том, что он готовил яд для Александры. Весьма сильно нашу прокурорскую власть простимулировало то обстоятельство, что мною был подан иск о препятствовании мне вступлению в право наследования. Когда же по линии Департамента полиции пришло известие об аресте огромного счёта Александры в «Учётно-ссудном банке», то прокурор окружного суда впал прямо-таки в обвинительный экстаз.

— До чего же порой люди способны меняться! — заметил Шумилов. — И главное, своё мнение они меняют без тени смущения.

— Именно так! Тот самый прокурор, что прямотаки на дыбы вставал, защищая Александру, мгновенно сориентировался и повёл совершенно иную линию. Уже в сентябре восемьдесят девятого суд рассмотрел мой иск, связанный с наследованием, и постановил отдать мне ростовский дом. Далее суд решил полностью отдать мне весь миллионный счёт Александры в «Учётно-ссудном банке»…

— Мне казалось, что суд должен был разделить его на доли. Всё же в этом миллионе с четвертью была и «вдовья четверть» Александры, — заметил Шумилов.

— Так, да не так. На суде дядя Александры, Степан Митрофанович, представил документы, из которых следовало, что на самом деле за пакет акций она получила не только этот самый миллион с четвертью, но и своеобразную ренту — пятьсот тысяч рублей с рассрочкой выплаты в пять лет…

— То есть по сто тысяч в год… хм… строго говоря, это не рента, а выплата с рассрочкой, но сие дела не меняет, — заметил Шумилов. — Должностной оклад министра в России всего восемнадцать тысяч в год!

— Вот именно. Суд постановил полностью отдать мне счёт в банке и ещё отрезал мне приличный ломоть от этих самых пятисот тысяч.

— Да вы богатый человек, Антонин Фёдорович, — заметил Шумилов. — Дом у вас уже есть, теперь жениться и детишек воспитывать. Что же случилось с Александрой далее?

— В Ростов приехал чиновник особых поручений при директоре Департамента полиции по фамилии Блок. Ознакомился с делом. Видимо, руководство Министерства внутренних дел чрезвычайно им заинтересовалось. Александру с Аристархом Резнельдом в момент арестовали. Да, да запрятали в ростовский тюремный замок! Это был фурор… Об этом говорили все.

— Да уж, могу представить, — Шумилов вспомнил посещение театра, во время которого Александре

Егоровне купцы подносили шампанское. — Этакую звезду первой величины загасить!

— В феврале этого года состоялся первый суд. Дубровины выкатили очень мощную защиту. Угадайте, кого они выставили?

— Ну не томите, просто скажите, как есть.

— Московского присяжного поверенного Плевако.

— Н-да, фамилия известная. Думаю, ростовская прокуратура немногое сумела ему противопоставить.

— Да уж, Плевако оказался хорош, — согласился Антонин. — Он защищал моего врага, но честное слово, я им любовался. Он запутал всех. Причём, он даже не оспаривал факта отравления. Он просто напирал на то, что обвинение не разделило персональную ответственность обвиняемых.

— Кстати, если помните, Антонин, я вам говорил о таком казусе. Это серьёзная юридическая проблема, её нельзя недооценивать.

— Вот именно. Только это надо было не мне говорить, а этим умникам из прокуратуры окружного суда. Плевако рассудил так: сознания обвиняемых в совершении преступления нет, само обвинение не смогло доказать, кто именно из них убийца, а кто пособник. Ведь ясно, что не оба они вливали яд одновременно. А раз нет убийцы, то нет и пособника.

Присяжные посидели, подумали и — оправдали обоих обвиняемых за недоказанностью вины!

— Не надо возмущаться, Антонин, я бы на их месте тоже оправдал, — заметил с вздохом Алексей Иванович. — Ведь ясно же, что убийца только один из двух обвиняемых. Но как юридически корректно доказать, кто же именно?

— Я предлагал пригласить в суд меня или вас, дабы мы смогли сообщить о том, что узнали от Блокулы, — продолжил свой рассказ Антонин Максименко. — Но обвинение решило этого не делать. Причин тому было много: во-первых, появление упоминаний о трупном яде заставило бы задуматься о происхождении мышьяка, а сие было расценено как ненужное запутывание дела, во-вторых, смерть Хёвинена не позволяла проверить наши заявления по существу, в-третьих…

— В-третьих, вы были заинтересованным лицом, а в-четвёртых, мы не имели права заниматься самостоятельными розысками, — Шумилов махнул рукой. — Это всё правильно, Хёвинена с его мокрицами не стоило сюда приплетать. Как советовал Оккам: не надо плодить сущностей сверх необходимого. Что же было дальше?

— Прокурор отказался освободить Александру и Аристарха. Даже после оправдания они остались в тюрьме. Обвинение заявило кассацию. Сенат её рассмотрел, постановил забрать дело из таганрогского судебного округа и отдать его в харьковский для нового рассмотрения. Дубровины наняли другого присяжного поверенного — Николая Холева.

— Весьма, кстати, известный зубр, — заметил Шумилов. — Хотя считается слабее Плевако, но, тем не менее, тоже очень сильный адвокат.

— Холев выбрал совершенно иную тактику защиты. Он принялся опровергать результаты судебно-химических исследований. Во-первых, он поставил на вид обвинению то обстоятельство, что оба исследования проводил Роллер, то есть одно и то же лицо. Получалось, что Роллер должен был проверить самого себя, а это неправильно. Проверочное исследование должно было быть поручено другому специалисту. Во-вторых, Холев придрался к оформлению актов химических исследований. Они должны были с наивозможнейшей точностью фиксировать всё, что делал исследователь, и что он наблюдал в результате своих манипуляций. В частности, акты должны были зафиксировать следы ртути, ведь сулема — это водный раствор ртути. А сулемы в теле должно было быть достаточно много, не менее четверти штофа. Однако в актах Роллера нет ни слова об обнаружении следов ртути. Скорее всего, провизор просто не включил в документ упоминание об этом, однако данное обстоятельство позволило Холеву поставить вопрос следующим образом: либо Роллер был недобросовестным исследователем, подгонявшим результат под определённый ответ, либо ртути не было вовсе. И тут опять всплыла очень удобная версия о том, будто аптекарь перепутал мышьяк и сулему и выдал в пять утра одно вместо другого. Защита была к этому фокусу готова и даже располагала показаниями аптекаря, признававшего возможность такой ошибки. А вот обвинение — нет. Надо было видеть, как растерялся обвинитель… Тьфу, противно!

Антонин поднялся с кресла, прошёл по комнате, успокаиваясь. Шумилов, воспользовавшись паузой, налил ещё по рюмке коньяку.

— Давайте-ка, Антонин Фёдорович, выпьем за вашего брата, — предложил Шумилов. — Мне не довелось быть с ним знакомым, но я знаком с вами и верю, что он был таким же достойным человеком.

— Это был замечательный человек… Умница, светлая голова. Ни за что погиб, эх-ма… Они выпили, не чокаясь.

— Александру отпустили. Не с нашими талантами, стало быть, найти законную управу на эту гадину, — проговорил Антонин. — Но я ей не прощу… Вы бы простили?

— Не знаю, это очень сложный вопрос. Наверное, нет..

— Вот и я не прощу. Отомщу обязательно, — Антонин внимательно посмотрел в глаза Шумилову.

Тот всё понял и предостерегающе поднял вверх руку:

— Антонин Фёдорович, месть — очень личное дело.

— А я вас ни о чём и не прошу, — Антонин опустил руку в карман пиджака и извлёк запечатанный конверт. — Алексей Иванович, я хочу сказать вам большое спасибо за всё, что вы для меня сделали. Я знаю, что вы делали это не за деньги, и мы никогда не обсуждали вопрос оплаты. Но тем дороже для меня такое бескорыстие. Знайте, что мой дом — это ваш дом, приезжайте в Ростов в любое время, знайте, что вас там ждут и всегда рады. А вот этот конверт откройте после моего ухода.

В конверте оказалась визитка Антонина Максименко и маленький ключик от банковской ячейки в хранилище Санкт-Петербургского международного банка. Когда Алексей Иванович явился в банк и открыл ячейку, то нашёл в ней сто консолидированных купонных облигаций Государственного банка Российской империи, номинированных в английских фунтах стерлингов. Стоимость каждой облигации составляла сотню фунтов, а всего пакета, соответственно, десять тысяч. Целое состояние…


предыдущая глава | Лекарство от долгой жизни |