home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 76

Человек не может скучать по тому, чего он не помнит. Возможно, Винсент был прав. Вполне может быть, что то, что он сделал, было выражением его доброго отношения ко мне.

Новый прибор для стирания памяти имел несколько недостатков. Я полагаю, у Винсента не было возможности как следует испытать его. Когда он включил устройство, оно убило меня наповал.

Меня зовут Гарри Огаст. Я родился в первый день нового, 1919 года на вокзале железнодорожной станции Берика-на-Твиде. И я сразу вспомнил… все.


Черити связалась со мной, когда мне было шесть лет. Она сделала это с большой осторожностью, окольными путями, действуя через семейство Халнов. Ей необходимо было получить от меня отчет о том времени, которое я провел, тесно общаясь с Винсентом. На то, чтобы уговорить Халнов позволить ей оформить надо мной опекунство, ушло полгода. Затем меня отвезли в Лидс, где новые, другие мистер и миссис Огаст должны были взять меня на воспитание в качестве приемного ребенка – в обмен на солидную сумму наличными и возможность сделать по-настоящему доброе дело. Все документы были оформлены безупречно, реальные факты им полностью соответствовали. Теперь Винсент знал, где меня найти, и при желании легко мог это сделать.

– Знаешь, Гарри, в этом вовсе нет необходимости, – говорила мне Черити. – Есть другие способы.

Разумеется, я и сам это прекрасно понимал. Да, можно было найти Винсента, отрубить ему руки и ноги, выколоть глаза, отрезать нос, нарезать ремней из его спины, залить ему в горло кипящую смолу, переломать все кости до единой… но в результате он бы просто умер, не сказав нам ничего. Вообще ничего. Винсент Ранкис – это не Виктор Хенесс. Он прекрасно знал, что делает, и готов был пожертвовать ради этого всем, вытерпеть любые пытки.

– А если мы сотрем его память? – Этот вопрос задала Акинлей. Она была еще ребенком. Выражение ее лица поразило меня – на нем лежала печать озабоченности и тяжелых раздумий.

– Я – мнемоник. Я помню… все. Вообще все. Винсент дважды пытался стереть мою память, и оба раза у него ничего не вышло. Он тоже мнемоник. Так что на него процедура Забвения не подействует. Или еще хуже – он, как и я, притворится, что забыл все свои предыдущие жизни, и попытается с нами расправиться. – Впервые я открыто заявил о том, что даже среди калачакра занимаю особое положение.

В моей пятнадцатой жизни клуб «Хронос» был уже не тем, каким он был на протяжении более чем восьми столетий, прожитых мною. Члены сообщества, которые уцелели после чисток, организованных Вирджинией, постепенно возвращались в лоно клуба. Большинство тех, кто подвергся процедуре Забвения, теперь проходили свой жизненный путь в третий раз. Одно за другим мы отправляли в прошлое сообщения о том, что в XX веке клуб снова существует, и предупреждали всех о необходимости быть бдительными и проявлять осторожность. До нас доходили выбитые на камнях ответные послания из XIX века – те, кто отправлял их, интересовались, что произошло. Послания из XXI века были неясными и, как мне казалось, тревожными. В них, в частности, говорилось, что мир очень сильно изменился, что изменилось само время и многие калачакра из тех, кто должен был родиться, так и не появились на свет. Сообщений из XXII века не было вовсе.

Я не решался отправлять весточки будущим членам клуба – риск, что Винсент перехватит их и поймет, насколько мы близки к тому, чтобы найти и покарать его, был слишком велик.

Мои контакты с членами клуба были жестко ограничены. Поначалу я общался только с Акинлей – единственной, кому доверял и с кем мог делиться своими планами. Со временем моей конфиденткой стала и Черити. Ее роль была исключительно важной: она обеспечивала документальное прикрытие, которое позволяло мне при необходимости доказать Винсенту, что я действительно тот, за кого себя выдаю. Теперь, когда моя память – по крайней мере, по мнению Винсента, – была стерта вторично, мне приходилось вести жизнь самого обыкновенного мальчика и юноши. Я каждый день ходил в школу и старался ничем не отличаться от остальных. Моей целью было к семнадцати годам окончить школу и, не выделяясь на общем фоне, получить аттестат с не слишком высоким средним баллом B+, а затем поступить в университет и заняться изучением чего-то нового – возможно, юриспруденции.

В школе мне удалось без труда затесаться в стан середнячков, причем очень естественно, не прилагая к этому никаких усилий. Вопросы, предназначенные для четырнадцатилетнего подростка, мне, с моим багажом знаний, казались удивительно примитивными. Когда мне было предложено написать реферат о Непобедимой армаде, я представил на суд преподавателя текст объемом в шесть тысяч слов, в котором излагались причины создания испанского военного флота, его действия и их последствия. Я очень старался не слишком увлекаться, и потому прежде, чем сдать работу, сократил ее на треть. Однако мне так и не удалось до конца понять, в чем состояла моя задача. Может быть, преподаватель хотел, чтобы я более или менее подробно описал фактические события, связанные с созданием и существованием Непобедимой армады? Мне казалось, что они общеизвестны, но я все же изложил их. Однако при этом не смог удержаться и упомянул о том, почему испанский король Филипп Второй объединился с герцогом Пармским и по какой причине командование английского флота направило брандеры на корабли армады, пришвартованные в порту Кале. В итоге мне поставили за мой реферат оценку A–, добавив к ней рекомендацию более строго придерживаться заданной темы. После этого я перестал обращать внимание на то, что говорил учитель, и во время уроков развлекал себя тем, что придумал знаки скорописи на санскрите и с их помощью записывал кое-какие свои мысли. В конце концов я был пойман за этим занятием и за порчу бумаги бессмысленными каракулями выставлен из класса, предварительно получив три удара линейкой по руке, а затем посажен за самую дальнюю парту.

После этого случая двое оболтусов, которые явно претендовали на роль альфа-самцов класса, при молчаливой поддержке остальной массы учеников попытались самоутвердиться за мой счет на игровой площадке. Они дразнили меня, придумывая обидные прозвища, а потом стали толкаться. Когда мне это надоело, я, глядя им прямо в глаза, вежливо предупредил, что если кто-нибудь из них прикоснется ко мне еще раз, я просто-напросто оторву ему уши. Остальные ученики подняли крик, и в результате я получил еще три удара линейкой по руке. Чтобы позлить учителя, на следующей неделе я стал учиться одинаково свободно писать обеими руками и очень быстро достиг своей цели. Тем самым я поставил учителя перед нелегким выбором – теперь ему приходилось решать, по какой руке меня следует хлестать линейкой, чтобы я не потерял способности делать домашние задания. Впрочем, вскоре он понял, что это не имеет большого значения, поскольку я одинаково хорошо мог писать обеими – как правой, так и левой. Через некоторое время я все же начал учиться более прилежно – ведь мне предстояло поступать в университет. Но тут…

– Ты Гарри? – Вопрос был задан детским голосом, чистым и звонким. Мне было шестнадцать лет. Мальчику, который обратился ко мне, – около девяти. Он был одет в серый пиджачок, короткие штанишки, белую рубашку и сине-голубой полосатый галстук, который свисал чуть ли не до его розовых коленок. На голове у мальчика красовалась серая кепка, а за спиной висел ранец. В руке он держал пакетик с карамелью. Лицо Винсента Ранкиса было еще совсем детским. В ближайшие лет десять оно должно было довольно сильно измениться, и не в лучшую сторону. Волосы, выбивавшиеся из-под кепки, были не слишком густыми – в будущем им предстояло поредеть еще сильнее. Однако в глазах Винсента, как всегда, светился ум.

Я уставился на него, напомнив себе, что мне шестнадцать и что я сирота из Лидса, которого воспитывали приемные родители.

– Ну да, это я, – ответил я не слишком приветливо. – А тебе что за дело?

– Мой папа велел мне тебя разыскать, – сказал мальчик. – Ты потерял вот это. – Он осторожно протянул мне голубой блокнот, дешевый и изрядно потрепанный.

Страницы блокнота были исписаны детской рукой. Кто-то пытался спрягать французские глаголы – je m’apelle, je suis, je voudrais… Пролистав страницы, я посмотрел на неожиданного визитера и сказал:

– Это не мое…

Но мальчик уже исчез.


Глава 75 | Пятнадцать жизней Гарри Огаста | Глава 77