home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 63

Из всего этого я сделал вывод, что в моей следующей жизни будет царить хаос.

Лежа на кровати рядом с Мей в нашем уютном загородном доме, я, глядя на колеблющиеся тени листьев на потолке, предавался невеселым размышлениям.

Те калачакра, которым стерли память, в новых жизнях будут испытывать смятение и страх, граничащие с душевной болезнью. Обычно после процедуры Забвения в следующей жизни того, кто ей подвергся, появлялись другие члены клуба «Хронос», чтобы помочь напуганному ребенку пережить самые трудные для него времена. Но теперь, когда Винсенту были известны личные данные многих калачакра, память которых оставалась нетронутой, подобные действия становились весьма рискованными – угроза быть обнаруженными и также подвергнутыми страшному ритуалу возрастала во много раз. Но могли ли мы отказаться от выработанной веками практики? В этом случае будущие поколения членов клуба, пользовавшиеся покровительством и защитой калачакра, живших в XX веке, остались бы без какой-либо поддержки. Что будет с ними, если они лишатся нашей опеки?

В конце концов я пришел к выводу, что они найдут свой собственный путь в этом мире – другого выбора у них нет. Более насущным был вопрос о том, что делать мне, одному из тех счастливцев, которые вопреки всему помнили, кто они такие.

Мне необходимо было разыскать отделение клуба, которое Винсент не успел подвергнуть зачистке, – хотя бы одно.

К 1958 году стало очевидно, что единственным местом, где имело смысл его искать, был Пекин.


Это был не лучший год для посещения китайской столицы. Так называемая кампания ста цветов, подразумевавшая усиление гласности и критики, была быстро свернута после того, как коммунистические власти Китая поняли, что предоставление населению культурных и политических свобод грозит непредсказуемыми последствиями. Теперь же начиналась реализация политики Большого скачка, в ходе которой должно было погибнуть от голода от восемнадцати до тридцати миллионов человек. Для представителя западной цивилизации проникнуть в страну было практически невозможно. Однако у меня имелись обширные криминальные связи в России, благодаря которым мне удалось въехать в Китай под видом советского академика.

Говорить по-китайски с русским акцентом чрезвычайно трудно. Китайский вообще оказался самым трудным из всех выученных мною языков. Держать нужную интонацию и в то же время вести себя как неотесанный советский ученый было очень нелегким делом. Из-за этого я постоянно испытывал чувство внутреннего дискомфорта. В конце концов я сделал выбор в пользу русского акцента, наплевав на тонкости мандаринского диалекта. В результате на лицах моих собеседников-китайцев стали то и дело появляться снисходительные улыбки, а ко мне приклеилось прозвище Профессор-Бубнила.

Хотя я, строго говоря, представлял государство, которое формально являлось союзником Китая, мои передвижения по Пекину были жестко ограничены. Китайская столица была очень специфическим городом. Страна переживала период бурных перемен, которые в Пекине вылились в чудовищное социальное и имущественное неравенство и страшные перегибы. Старые кварталы сносились целиком, хотя средств для того, чтобы застроить освободившиеся земли новыми зданиями, не было. Власти начинали было возводить небоскребы, но затем работы замораживались на неопределенное время. Везде были развешаны плакаты, на все лады превозносившие достижения партии и народа, но все это выглядело, на мой взгляд, очень наивно и крайне неубедительно. Тем не менее многие мои китайские знакомые воспринимали все это всерьез и проявляли по поводу происходящего – по крайней мере на словах – немалый энтузиазм. Они раз за разом с упорством религиозных проповедников повторяли лозунги, сочиненные правительственными пропагандистами. Я знал, что через несколько лет они с таким же воодушевлением будут прославлять культурную революцию. Их поведение было яркой иллюстрацией справедливости того утверждения, что для сохранения тирании достаточно заставить безмолвствовать и бездействовать умных людей. Интересно, сколько миллионов умных и порядочных китайцев равнодушно наблюдали за тем, как их менее образованные, но более активные сограждане, одурманенные идеологическими миражами, ведут страну к голоду и разрушению?

Я занимался в основном тем, что рассказывал молодым китайским технократам все то, что знал о тогдашней российской промышленности, рисуя придуманные из головы графики и таблицы. В конце каждой лекции мне задавали вопросы, среди которых были, например, такие: «Скажите, профессор, не является ли материальное поощрение руководителей предприятий за увеличение выпуска продукции проявлением идеологической незрелости? Разве между руководителем и подчиненными не должно сохраняться полное равенство во всем?»

На это я отвечал так: «Руководитель – слуга рабочих, потому что они производят материальные блага, а он – нет. Тем не менее в каждой организации должен быть свой лидер – в противном случае невозможно собрать точную информацию о проделанной работе, о достигнутых организацией успехах или допущенных ею ошибках. Кроме того, руководители предприятий являются проводниками политики руководства страны на местах. Что касается премирования главы предприятия, мы считаем, что если не использовать этот рычаг, то это снижает мотивацию как у самого директора, так и у рабочих, и потому они могут снизить интенсивность и самоотверженность своей борьбы за достижение поставленных целей».

«Но послушайте, товарищ! – пытались возражать мои слушатели. – Разве такая постановка вопроса не противоречит коммунистическим принципам?»

В ответ я улыбался и плел какую-то чушь.


Я специально договорился о том, что проведу в Пекине не больше трех месяцев. Мне казалось, что я не смогу притворяться в течение более долгого времени. Поэтому я потребовал, чтобы для меня заранее подготовили надежные пути отхода на случай разоблачения. Кроме того, я установил контакты с триадами в Гонконге. По моей просьбе, которая вызвала немалый переполох среди их представителей, они отправили на север пять человек, которые должны были в любой момент прийти мне на помощь, если бы таковая потребовалась. Ни они сами, ни их руководители не ожидали, что я, находясь в Пекине, воспользуюсь их услугами лично: и те и другие полагали, что я, как обычно, буду действовать через посредников. Во время первой встречи с моими помощниками я был неприятно поражен тем, насколько плохо они вписывались в окружающую обстановку. Их выдавал гонконгский лоск. Все члены группы пришли на встречу в добротной начищенной обуви и чистых брюках, а от одного даже пахло дорогим лосьоном после бритья. У всей пятерки была гладкая, не обожженная солнцем кожа. Я отругал их на смеси русского и китайского, но несколько успокоился, когда убедился, что все они говорили на безукоризненном мандаринском диалекте – правда, с заметным акцентом, характерным для провинции Хунань. Пока я занимался поисками следов клуба «Хронос», они делали то же самое по своей линии, наводя справки в криминальном сообществе Пекина. Действовать им приходилось с предельной осторожностью, поскольку с пойманными преступниками власти не церемонились.

Я с самого начала не был уверен в успехе своей миссии. Дело в том, что у Пекинского отделения клуба «Хронос» была весьма специфическая, двойственная репутация. В течение долгого времени это был весьма стабильный и быстро растущий филиал. Многие другие отделения не шли с ним ни в какое сравнение по влиянию и роскоши внешних атрибутов. Так было до конца XIX века. Однако с начала XX столетия члены клуба стали подвергаться гонениям, и в 50-е годы Пекинское отделение фактически превратилось в подпольную организацию, похожую на ту, что существовала примерно в это же время в Ленинграде. К 60-м годам XX века Пекинский филиал полностью перешел на нелегальное положение, но даже при этом несколько раз, несмотря на все предосторожности, его члены подвергались репрессиям, весьма характерным для периода культурной революции.

В XX веке у Пекинского отделения были и другие проблемы, зачастую носившие идеологический характер. Его члены гордились своей страной и ее достижениями. Многие из них по крайней мере в нескольких своих жизнях сражались на полях гражданской войны. Однако в конце концов наиболее прагматичные из них поняли, что никак не могут повлиять на ход событий. Часть из них разочаровалась в своей родине и уехала за границу. Оставшееся большинство тоже испытывало серьезное разочарование в отличие от большинства простых смертных, понимая, что страна идет в тупиковом направлении, но при этом не имея возможности что-либо противопоставить мощному напору коммунистической идеологии. Именно по этой причине Пекинское отделение клуба в XX веке пользовалось несколько странной славой. Мне говорили, что в XXI столетии оно снова приобрело влияние и вес в обществе, но лично убедиться в этом у меня не было возможности, поскольку моя жизнь неизменно заканчивалась до наступления 2000 года.

При этом найти Пекинский филиал клуба «Хронос» было нелегко даже в лучшие для него времена. Что же касается конца 50-х годов XX века, то для его поисков это, пожалуй, был самый неподходящий период. Однако выбора у меня, похоже, не было.


Поиски заняли у меня два месяца. К этому времени местные студенты и преподаватели уже начали косо на меня посматривать. Более того, в университете прошел слушок, что я во многих вопросах проявляю политическую близорукость. По моим подсчетам, в моем распоряжении оставалось всего несколько недель – далее мне грозила в лучшем случае депортация.

Когда наконец мои усилия дали первый результат, я уже почти потерял надежду на успех. Под дверью моего временного жилища я нашел сложенный листок бумаги, на котором было написано: «Нашел друга. Давай выпьем по чашке чая в 6 часов вечера под фонарем».

Выражение «под фонарем» было кодовым обозначением небольшой чайной – одной из немногих сохранившихся в Пекине. Туда ходили в основном представители партийной элиты и университетские преподаватели вроде меня. Обслуживали посетителей весьма внимательные и любезные молодые официантки, которые за небольшое вознаграждение могли удовлетворить клиента во всех отношениях. Владелица заведения всегда ходила в простом белом платье. Голову ее венчала высокая прическа, державшая форму благодаря многочисленным металлическим шпилькам и гребенкам, украшенным драгоценными камнями. Мне ни разу не приходилось видеть даже тени улыбки на ее скуластом, практически круглом лице. Чтобы показать, что руководство чайной целиком и полностью поддерживает политику Большого скачка, низкие железные стулья, на которых посетители сидели раньше, были сданы в металлолом, и теперь гости устраивались на красных подушках, разложенных прямо на полу. Это вызвало одобрение со стороны партийных боссов, посещавших чайную, а один из них даже подарил заведению лакированные деревянные кресла – скорее всего по той простой причине, что от сидения на полу у него болели колени.

Я встретился с одним из моих информаторов, молодым человеком из триад, на углу узкого переулка, где находилась чайная. Шел сильный дождь, от которого черепица на крышах окрестных домов шаталась и постукивала. Увидев меня, молодой человек медленно зашагал прочь по переулку. Я последовал за ним на расстоянии примерно пятидесяти ярдов, внимательно оглядывая окрестности и пытаясь понять, не следит ли за нами кто-нибудь. Наконец минут через десять информатор замедлил шаг. Я догнал его, и мы двинулись дальше, укрывшись под его зонтом.

– Я нашел одного солдата, который отведет вас в клуб «Хронос», – прошептал молодой человек. – Он говорит, что вы должны прийти один.

– Ему можно доверять?

– Я навел о нем справки. Он не из Народно-освободительной армии, хотя носит ее форму. Он просил передать, что сейчас проживает свою седьмую жизнь – мол, вы знаете, что это значит.

Я кивнул.

– Где я должен с ним встретиться?

– Сегодня ночью, в два часа, в парке Бэйхай.

– Если я не свяжусь с вами через двенадцать часов, уходите из города, – сказал я.

– Удачи, – свистящим шепотом произнес мой собеседник и, пожав мне руку, растворился в темноте.


Весной в парке Бэйхай собираются толпы людей, приходящих туда, чтобы полюбоваться великолепными клумбами. Летом поверхность расположенного здесь озера сплошь покрыта цветущими кувшинками и лотосами.

В 1958 году, придя в парк в два часа ночи, можно было легко навлечь на свою голову неприятности. Приблизившись к западному входу, я стал ждать, чувствуя, как моя одежда быстро намокает под потоками дождя. Мне вдруг стало жаль, что я не видел парк Бэйхай во всей его красе в лучшие времена, и я решил, что если доживу до начала 90-х, обязательно приеду сюда в качестве туриста – с каким-нибудь нейтральным паспортом, датским или норвежским. В конце концов, даже самые твердолобые коммунисты вряд ли могли иметь что-то против Норвегии.

Неподалеку появилась машина, и я почувствовал, что приехали за мной. В это время суток автомобилей на улицах вообще практически не было, а потому я нисколько не удивился, когда водитель затормозил около меня.

Дверь машины открылась.

– Пожалуйста, садитесь, – услышал я.

Фраза была произнесена по-русски практически без акцента. Я нырнул на заднее сиденье.

В салоне автомобиля стоял мерзкий запах дешевых сигарет. Помимо водителя в нем находились еще два человека. Один, расположившийся на переднем пассажирском сиденье, был в низко надвинутой на лоб фуражке цвета хаки. Я повернулся к тому, который сидел сзади. Именно он открыл мне дверь. Человек был невысокого роста, седой, одетый в серые френч и брюки. В одной руке он держал пистолет, в другой – полотняный мешок, от которого также исходил удушливый запах сигаретного дыма.

– Пожалуйста, извините, – сказал он и надел мешок мне на голову.


Поездка причинила мне немало неудобств. Дорожное покрытие оставляло желать лучшего – как, впрочем, и подвеска машины. Когда мы проезжали по районам, где на улицах все еще было людно, меня вежливо просили пригнуться. Выполнять эту просьбу оказалось нелегко, так как расстояние между задними и передними сиденьями было небольшим. Наконец мы оказались за пределами города. Я сразу это почувствовал по изменившемуся звуку двигателя – теперь под колесами был проселок. Мне разрешили выпрямиться и сесть поудобнее, но мешок с головы не сняли.

Приемник в машине был включен. По радио передавали традиционную китайскую музыку вперемешку с фрагментами из выступлений Мао. Мои попутчики молчали. Мне трудно судить, сколько времени заняла поездка, но когда мы прибыли на место, уже запели птицы, из чего я сделал вывод, что совсем скоро наступит рассвет. Шорох листвы под порывами легкого ветерка говорил о том же. После того как меня, все еще с мешком на голове, вывели из машины, мы, судя по моим ощущениям, поднялись по деревянным ступеням крыльца. Затем я услышал характерный звук открывающейся двери. Вежливый пожилой мужчина, тот самый, который перед поездкой надел мне на голову мешок, попросил меня снять обувь. После того как я это сделал, меня быстро, но весьма профессионально обыскали и за руку провели в помещение, в котором слегка попахивало копченой рыбой. После того как я с помощью провожатого неловко сел на низкий деревянный стул, мои ноздри уловили аромат зеленого чая.

Затем с меня наконец сняли мешок. Оглядевшись, я обнаружил, что сижу в квадратной комнате с полом, застеленным тростниковыми циновками. Интерьер комнаты был типично китайским. Из мебели в ней имелись только низкий деревянный стол и два стула, на один из которых усадили меня. Из большого окна открывался вид на маленький, заросший тиной пруд, над которым в предрассветной мгле уже вились насекомые. В комнату вошла женщина с подносом. На нем стояли чайник и две чашки. Наполнив их, женщина поставила одну передо мной, другую – на противоположном конце стола, а чайник – посередине. Я с улыбкой поблагодарил ее и быстро осушил свою чашку.

Затем я принялся ждать. По моим подсчетам, прошло около пятнадцати минут. Затем дверь комнаты отворилась, и вошла другая женщина, точнее, девушка. Она была очень молода – на вид ей вряд ли можно было дать больше пятнадцати лет. На ней были синие шаровары, подбитая ватой куртка и плетеные камышовые сандалии. В волосах незнакомки я увидел цветок лилии. Она осторожно села на стул напротив меня, взяла в руки чашку, с улыбкой поднесла ее к лицу, вдохнула аромат уже начавшего остывать чая и принялась отхлебывать его маленькими глотками, внимательно меня разглядывая. Я в свою очередь молча изучал ее.

Наконец девушка сказала:

– Меня зовут Юнг. Я приехала сюда, чтобы решить, убить вас или оставить в живых.

Удивленно подняв брови, я стал ждать продолжения. Девушка осторожно поставила чашку на стол, сложила руки на коленях и заговорила снова:

– Клуб «Хронос» подвергся нападению. Многие из его членов были похищены, а их память стерта. Двое были убиты еще до их рождения, и мы до сих пор скорбим из-за этой утраты. Мы всегда старались не слишком привлекать к себе внимание, но сейчас находимся под угрозой. Откуда мы знаем, что вы не несете с собой эту угрозу?

– А откуда я могу знать, что вы не представляете угрозы для меня? – ответил я вопросом на вопрос. – Я тоже подвергся нападению. Меня чуть не уничтожили. Тот, кто стоял за этим, хорошо знаком с деятельностью клуба и его традициями. Речь идет об угрозе, которая растянута во времени – на сотни, а может, и тысячи лет. Так что мои опасения являются не менее обоснованными, чем ваши.

– Тем не менее это вы искали встречи с нами, а не наоборот.

– Я пытался найти отделение клуба, которому, по моим расчетам, не нанесен тяжелый ущерб. Моя цель состояла в том, чтобы узнать, есть ли у вас какая-то информация о том или о тех, кто стоит за всеми неприятностями, которые на нас обрушились.

Некоторое время моя собеседница хранила молчание. В моей душе начало закипать раздражение. Я был терпелив – чтобы выйти на представителей китайской ветви клуба, мне потребовалось добрых тридцать девять лет. К тому же, представ перед ними, я подвергал себя серьезному риску.

– Насколько я понимаю, – заговорил я, стараясь скрыть разочарование, – вы мне не доверяете. Однако правда состоит в том, что если бы я был вашим врагом, то не поставил бы себя в нынешнюю ситуацию, когда полностью нахожусь в вашей власти. Я потратил немало сил на то, чтобы скрыть, кто я такой. Но сделал это только потому, что не хочу, чтобы тому, кто пытается нас уничтожить, стали известны время и место моего рождения. Я могу кое-что рассказать о том, кто является нашим общим врагом. Надеюсь, вы понимаете, что будет лучше, если и вы поделитесь со мной той информацией, которой располагаете.

Девушка снова надолго погрузилась в молчание. Я почувствовал, что мое раздражение вот-вот вырвется наружу.

Наконец моя собеседница встала и, коротко кивнув мне, сказала:

– Я не могу ответить вам сразу. Мне необходимо как следует все обдумать.

– По легенде я – русский ученый. Если вы собираетесь думать долго, надеюсь, вы в случае необходимости обеспечите мою безопасность.

– Разумеется, – ответила она. – Мы вовсе не хотим без нужды причинять вам неприятности.

Затем девушка вышла из комнаты. Через несколько секунд появился уже знакомый мне пожилой мужчина с пистолетом.

– Надеюсь, вам понравился чай? – поинтересовался он с улыбкой, снова напяливая мне на голову мешок и поднимая меня со стула. – Тут весь секрет в том, чтобы кипятить воду на медленном огне.


Меня отвезли на то же место, откуда забрали, – к западному входу в парк Бэйхай. Занятия в университете начинались всего через полчаса, поэтому мне пришлось бежать бегом. Однако я все же опоздал на две минуты. Студенты при моем появлении лишь негромко рассмеялись – к счастью, у них, судя по всему, и в мыслях не было упрекать меня за задержку. С трудом переводя дух, я прочитал им лекцию о коллективизации сельского хозяйства и пользе применения химических удобрений. Закончив занятия на три минуты раньше положенного срока, я попрощался с аудиторией и опрометью бросился в туалет, чувствуя, что мой мочевой пузырь вот-вот лопнет.


Ждать мне пришлось четыре дня.

Все это время я пребывал в состоянии бессильного бешенства, хотя прекрасно понимал, что члены Китайского филиала клуба «Хронос» самым тщательным образом проверяют меня самого и мою легенду. Я был уверен, что они не найдут никаких сведений, которые не должны были попасть в чужие руки. Для того чтобы установить связь между Профессором-Бубнилой и реальным Гарри Огастом, нужно было потратить целую жизнь. На пятый день, когда я выходил из здания университета, собираясь отправиться домой, меня окликнули.

Обернувшись, я увидел девушку-подростка, ту самую, с которой встречался в доме на берегу заросшего пруда. Она была одета в куртку и мешковатые штаны цвета хаки. На плече болтался небольшой ранец.

– Я могу поговорить с вами, профессор? – спросила она.

На этот раз девушка показалась мне похожей на ребенка. Я кивнул и сделал рукой жест в сторону улицы, сказав:

– Позвольте мне взять мой велосипед.

Мы медленно зашагали по улице. Я чувствовал, что цвет моей кожи и необычная для местного населения форма носа, как всегда, словно магнитом притягивают к себе взгляды прохожих. То, что рядом со мной шла девушка-китаянка, лишь еще больше усиливало их любопытство.

– Я должна вас поздравить, – сказала моя спутница. – Вы очень хорошо подготовились. Все документы и все ваши контакты свидетельствуют о том, что вы именно тот, за кого себя выдаете. Это большое достижение, если учесть, что на самом деле это не так.

Я пожал плечами, внимательно разглядывая прохожих в поисках кого-нибудь, кто проявлял бы интерес к нашей беседе.

– У меня было достаточно времени, чтобы сделать все, как надо.

– По всей видимости, именно ваше умение вводить других в заблуждение помогло вам избежать судьбы многих, кому повезло меньше вас. Наверное, это ваша изворотливость позволила вам не стать жертвой процедуры Забвения.

– В предыдущей жизни я был уже мертв, когда разразился Уотергейтский скандал. Полагаю, это сыграло гораздо более важную роль.

– Наверное, вы правы. Первые признаки приближающейся катастрофы появились только в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Именно тогда члены клуба начали исчезать. Поначалу мы думали, что их просто убивают и хоронят тела в безымянных могилах. Такое случалось и раньше, когда власти начинали проявлять к нам слишком большой интерес, – и, вероятно, будет случаться и в дальнейшем. Но оказалось, что дела обстоят гораздо хуже. Те, кого похищали и убивали, перед смертью подвергались процедуре стирания памяти, а это, как вы знаете, та форма смерти, которая для клуба совершенно неприемлема. Здесь, в Пекине, процедуре Забвения были подвергнуты одиннадцать наших людей, еще трое были убиты до рождения.

– Судя по тому, что рассказывали мне члены других отделений клуба, – осторожно заметил я, – у них события развивались по той же схеме.

– Есть еще кое-какие закономерности, – кивнув, продолжила моя собеседница. – До тысяча восемьсот девяносто шестого года не было зафиксировано ни одного убийства члена клуба в утробе матери. Значит, тот, кто совершает убийства, слишком молод, чтобы творить эти страшные дела до того времени. Учитывая, что интеллект взрослого человека и способность действовать соответствующим образом появляются у таких, как мы, в возрасте четырех-пяти лет…

– …убийца родился приблизительно в тысяча восемьсот девяностом году, – тихо пробормотал я.

Моя спутница снова кивнула. Мы свернули за угол и оказались в толпе идущих нам навстречу студентов, направлявшихся на занятия. Несколько групп шли шеренгами, неся в руках большие лозунги, которые призывали студенческие массы к единению во имя успеха политики Большого скачка.

– Жертвами убийств до рождения становятся члены клуба, к тому времени достигшие зрелого возраста, – снова заговорила девушка. – Складывается впечатление, что из наших рядов пытаются выбить наиболее активных членов клуба, способных вмешаться в события, происходящие в начале двадцатого века. Разумеется, их устранение наносит тяжелый ущерб будущим поколениям, живущим в более поздние годы того же столетия. Это гораздо хуже, чем если бы устранению подверглись, к примеру, вы или я.

– Вы напрасно себя недооцениваете, – попытался пошутить я, но моя спутница даже не улыбнулась.

– В тысяча девятьсот тридцать первом году убийства наших людей до их рождения резко учащаются. Если прежде такие случаи происходили в среднем шесть раз в год, причем в большинстве своем в Европе и Америке, то в тридцать первом году их было зафиксировано уже десять, в том числе три в Африке и два в Азии.

– Убийца становится более зрелым и опытным, – предположил я. – И более активным. К тому же весьма вероятно, что к нему присоединяется еще один калачакра, родившийся позже. – Сказав это, я вздохнул. Разумеется, я знал, кто это.

– Похоже, дело обстоит именно так, – согласилась девушка. – Если случаи, о которых мы говорим, участились в тридцать первом году, значит, второй родился где-нибудь в двадцать пятом.

Мысленно я согласился с моей собеседницей – Винсент вполне мог родиться именно в том году, который она назвала.

– А что со стиранием памяти? – поинтересовался я вслух. – Здесь тоже наблюдается какая-то закономерность?

– Случаи стирания памяти начались в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году в Ленинградском отделении клуба. Сначала мы думали, что это какое-то локальное явление. Однако в шестьдесят шестом году такие же случаи стали происходить в Москве и Киеве. В результате восемьдесят процентов членов клуба были похищены, их память стерта, а тела уничтожены.

– Восемьдесят процентов?! – воскликнул я, не сумев скрыть удивления. – Неужели так много?

– Очевидно, преступник долгое время изучал деятельность клуба и занимался выявлением его участников. К шестьдесят седьмому году под удар попало большинство отделений в Европе, а также пять отделений в Америке, семь в Азии и три в Африке. Те члены клуба, которым удалось избежать нападения, перешли на подпольное положение. Филиалы клуба свернули свою деятельность и закрылись до две тысячи семидесятого года, поскольку к этому времени наш враг должен был умереть. На камнях были оставлены надписи, предупреждающие об опасности будущие поколения. Однако мы до сих пор не получили ни одного ответа.

Пока я слушал собеседницу, мой мозг лихорадочно работал. Я знал, что ситуация более чем серьезна, но не ожидал, что разрушительная деятельность Винсента может приобрести такие масштабы.

– К тысяча девятьсот семьдесят третьему году благодаря предпринимаемым нами мерам предосторожности нападения стали не такими частыми. Однако те, кто этими мерами пренебрегал, по-прежнему подвергались очень серьезной угрозе. В тысяча девятьсот семьдесят пятом году Пекинское отделение выпустило итоговый бюллетень, призывающий всех уцелевших членов клуба в интересах безопасности покончить с собой, чтобы избежать преследований в своей последней по времени жизни, а затем родиться вновь.

Девушка ненадолго замолчала – у нее задрожали губы. Затем, справившись с собой, она продолжила:

– Понимаете, мы считали, что тот, кто на нас нападает, – это организация, созданная простыми смертными, возможно, какие-то правительственные структуры, которые узнали о нашем существовании. Нам и в голову не приходило, что преступником может быть один из нас. В результате понесенные нами потери оказались просто страшными. Тот, кто уничтожал нас, действовал хладнокровно, целеустремленно, продуманно… и с какой-то зверской, необъяснимой, пугающей жестокостью. Наверное, мы слишком привыкли к комфорту и беспроблемной жизни, стали ленивыми и мягкотелыми. Но больше нас врасплох не застанут.

Некоторое время мы шли по улице в молчании. Я был настолько поражен услышанным, что просто не мог говорить. Сколько же я всего упустил из-за своей слишком ранней смерти? И в какой степени глобальная атака Винсента на клуб «Хронос» стала следствием моих действий, а именно моего отказа продолжать сотрудничать с ним и моей угрозы его разоблачить? Разумеется, атака долго и тщательно планировалась, но не я ли отчасти виноват в том, что у Винсента возникло намерение покончить с клубом?

– Послушайте, – заговорил я наконец, – если, как вы говорите, убийства членов клуба до их рождения в этой жизни начались в тысяча восемьсот девяносто шестом году, у вас было больше пятидесяти лет для их расследования. Неужели вам не удалось найти никаких ниточек?

– Нам было очень трудно этим заниматься. Наши возможности очень ограниченны. Мы не знали, где жертвы преступлений появлялись на свет в предыдущих жизнях. Единственный вывод, к которому мы пришли, состоит в том, что они просто не рождались. Впрочем, нам все же удалось составить список подозреваемых и даже несколько сузить его.

– У вас есть конкретные имена? – поинтересовался я.

– Есть. Но прежде, чем я вам их назову, я должна спросить вас, профессор, что можете предложить мне вы.

В эту минуту я был близок к тому, чтобы выложить моей спутнице все, в том числе рассказать ей о Винсенте Ранкисе, о наших с ним совместных исследованиях и о квантовом зеркале. Но я сдержал себя. Это было слишком опасно. Такая информация могла исходить только от меня, а значит, я оставил бы след, по которому меня можно было бы найти.

– Как насчет целой криминальной сети, опутавшей весь мир и способной найти кого угодно, где угодно и заплатить за информацию любые деньги? Этого будет достаточно?

Немного подумав, моя собеседница кивнула. И назвала мне имя.


Глава 62 | Пятнадцать жизней Гарри Огаста | Глава 64