home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 51

– Я согласен, – сказал я, обращаясь к Винсенту. – Мой ответ – «да».

Мы сидели в кабинете командира секретной базы Петрок-112, который снова вышел куда-то, чтобы дать нам поговорить без помех. Скрестив ноги и сложив руки на груди, я не отрываясь смотрел Винсенту в лицо.

– Могу я спросить – почему? – поинтересовался он после долгого молчания. – По какой причине вы так резко изменили свое отношение? Ведь еще совсем недавно все, о чем я говорил, вы называли чушью?

Я поднял взгляд к потолку, обдумывая ответ, и заметил на нем вереницу клопов, которые медленно пересекали огромное, с их точки зрения, пространство.

– Что ж, постараюсь объяснить, – заговорил я. – Все дело в том, что ваша теория – это своеобразный вызов. Мною руководят любопытство и любовь к приключениям. По всей вероятности, цель, которую вы перед собой ставите, не будет достигнута. Ну и что из этого? То, что вы делаете, – это своего рода восстание против клуба «Хронос», который приказывает своим членам сидеть сложа руки и ничего не делать, а только есть, пить, совокупляться и разъезжать по миру, словно у них нет и не может быть никаких других занятий, никаких целей – и никогда не будет. Я устал жить привычной жизнью, потому что, когда я это делаю, я понимаю, что от меня в этом мире ничего не зависит. За прожитые мною столетия моя душа онемела и перестала чувствовать, а сам я не сделал ничего полезного, ничего такого, что имело бы хоть какой-то смысл. Признаюсь, я разделяю ваши амбиции. Я тоже хочу увидеть мир глазами Бога. Ведь мы в итоге стремимся к этому, не правда ли? Эта машина, это квантовое зеркало, что бы это ни означало в практическом смысле, по сути просто инструмент для познания мира, такой же, как и другие инструменты, применяемые наукой, но только способный ответить на глубинные, основополагающие, самые главные вопросы: почему и как возник весь окружающий нас мир и что он такое? Кто мы такие – калачакра, уробораны – и откуда и почему мы появились? Почему мы отличаемся от других людей? Я бы дорого дал за то, чтобы узнать ответы на эти вопросы, но никто и никогда не дал мне даже малейшего намека на то, где их искать. Вы же предлагаете на этот счет некий план. И потом, помогая вам, я смогу изменить свою собственную жизнь, чего мне хочется уже очень давно. Все остальное не важно.

Выслушав меня, Винсент улыбнулся.

– Что ж, ладно, – сказал он. – Ваш ответ меня удовлетворил.


Даже сейчас, говоря об этом, я не могу и не хочу лгать. Я проработал над созданием квантового зеркала десять лет.

Для калачакра это ничтожно короткий срок. Но на этот раз для меня все было иначе. Десять лет – это три тысячи шестьсот пятьдесят дней, и каждая минута, каждый миг на протяжении всего этого времени были для меня… открытием.

В течение многих десятков, сотен лет я не работал, а только делал вид, что работаю. В более ранних жизнях я был врачом, университетским профессором, шпионом – но все эти профессии нисколько не увлекали меня и уж тем более не способствовали познанию окружающего меня мира. Начав сотрудничать с Винсентом, я впервые узнал, какие ощущения испытываешь, когда работа на самом деле становится твоей жизнью.

Я был по-настоящему счастлив. Более того, я впервые понял, что такое счастье. Условия были далеко не идеальными – все же мы вынуждены были учитывать особенности государства, в котором нам приходилось жить, и системы, в которой нам приходилось работать. Но это не создавало мне никаких проблем. Моя кровать была мягкой, одеяло – теплым, пища – сытной, хотя ее и готовил не кулинарный гений. Дважды в день мы по настоянию Винсента поднимались наверх и проводили некоторое время на солнце. Выходили мы на улицу и тогда, когда солнца не было и с севера дул ледяной арктический ветер. «Нельзя отрываться от природы, Гарри!» – кричал в таких случаях Винсент.

Мы выходили на прогулки даже зимой. Я, ежась от ледяных укусов мороза, с заиндевевшими бровями и ресницами, бродил, подгоняемый Винсентом, по территории базы, а он шагал рядом, твердя одну и ту же фразу: «Зато представьте, как нам будет хорошо, когда мы вернемся в помещение». Я бы с удовольствием сказал в ответ что-нибудь язвительное, но на улице было так холодно, что я боялся открыть рот и потому молчал.

Коллектив принял меня хорошо – потому что меня хорошо принял Винсент. Сотрудники мало разговаривали между собой, но через некоторое время я понял, что Винсент собрал вокруг себя выдающиеся умы.

– Пять жизней, Гарри! – не раз восклицал он. – Еще каких-нибудь пять жизней, и мы добьемся своего!

Правда, произносил он эти слова только в те моменты, когда никого другого, кроме меня, поблизости не было. Мы, однако же, были еще очень далеки от каких-либо качественных прорывов в нашей работе. Поначалу мы работали над отдельными составными частями нашего будущего детища, каждая из которых была революционной для своего времени. Собранные вместе, они, по выражению Винсента, должны были «дать двадцатому веку такого пинка, чтобы он вылетел в двадцать первый».

– Я планирую создать внутренний Интернет к тысяча девятьсот шестьдесят третьему году, – говорил он, – а к шестьдесят девятому – микропроцессоры. Если нам немного повезет, микрочиповый этап в эволюции компьютерной техники мы пройдем к семьдесят первому году. А к семьдесят восьмому, если будем следовать графику, вплотную подберемся к созданию нанопроцессоров. Я умру где-то в районе две тысячи второго года. Но с учетом хорошего старта, сделанного в этой жизни, в следующий раз, надеюсь, мы создадим микропроцессоры уже к концу Второй мировой войны. В моей следующей жизни я собираюсь обосноваться в Канаде – со мной в последнее время почти не работали талантливые канадцы, надо будет восполнить этот пробел.

– Все это очень хорошо, – сказал как-то я, когда мы с Винсентом сидели у него в квартире и играли в трик-трак, – но когда вы говорите, что возьмете все открытия, сделанные в этой жизни, и воспользуетесь ими в следующей, это подразумевает, что вы сможете во всех подробностях вспомнить все спецификации, диаграммы, уравнения – словом, все детали, даже самые мелкие.

– Разумеется, – кивнул Винсент.

Я бросил кости. Сказанное Винсентом поразило меня до глубины души.

– В-вы что, м-мнемоник? – спросил я, заикаясь от изумления.

– Я – что? – переспросил мой собеседник.

– Мнемоники – это те члены клуба, которые помнят абсолютно все.

– Что ж, в таком случае да. Именно так и обстоит дело. У меня есть такая способность. Вы удивлены?

– Но ведь мы… большая редкость, нас очень мало.

– Ну да, я так и думал. Кстати, должен вам сказать, Гарри, что ваши воспоминания о том времени, когда вы были ученым, исключительно точны, просто безукоризненны. Вы для нашей команды – настоящая находка.

– Спасибо.

– Но, насколько я понимаю, вы все же кое-что забываете?

– Да, забываю. Например, я не могу вспомнить, чей сейчас ход – ваш или мой.

Почему я солгал? Может быть, по привычке, приобретенной за долгие годы?

А может, к этому меня подтолкнул рассказ Вирджинии о другом мнемонике, Викторе Хенессе, отце катаклизма, который помнил все и использовал эту свою способность для того, чтобы разрушить существующий мир? Что ж, очень возможно.

Миру приходит конец. В моей памяти всплыл разговор с Кристой в Берлине. Но это было уже не важно. Рано или поздно всегда приходит смерть. Избежать ее нельзя. Если наградой за то, что мы делаем, станет ответ на самый важный в мире вопрос – кто мы и зачем пришли в этот мир, – за это стоит заплатить смертью. Даже если она придет навсегда. Именно эти слова я сказал себе тогда во мраке русской зимы.


Мы с Винсентом достигли совершенства в умении сохранять в тайне тот факт, что наши головы были буквально набиты технической информацией, опережающей свое время. Нам обоим были известны все, даже мельчайшие детали теоретических и имеющих прикладное значение открытий, которые будут сделаны через двадцать-тридцать лет (я частенько выписывал мелом на доске кое-что из своих воспоминаний на эту тему, чтобы освежить в памяти цифры). Наше искусство состояло в незаметном внедрении уже известных нам идей в головы талантливых ученых, которых Винсенту удалось собрать в своей команде. Нам раз за разом удавалось сделать это таким образом, что научные прорывы, которые за этим следовали, становились результатом их собственных усилий. Для нас с Винсентом это стало своеобразной игрой, чем-то вроде соревнования. Нередко мы прибегали к этому фокусу для того, чтобы усовершенствовать оборудование, которое использовалось на объекте. К примеру, нам был нужен электронный микроскоп. С концепцией, положенной в основу этого устройства, мы с Винсентом были знакомы, но, разумеется, ни он, ни я не знали, как ее следует применить для того, чтобы получить революционный по меркам того времени прибор для исследований. Мы подбрасывали основную идею нашим помощникам, а они находили ей должное применение. Точно так же мы поступили, когда нам потребовался сверхмощный ускоритель элементарных частиц. Иногда для того, чтобы мысли членов нашей команды двинулись в нужном направлении и привели к искомому результату, достаточно было лишь намека, сделанного в ходе какой-нибудь дискуссии. Жадные до успеха молодые ученые были слишком увлечены, чтобы задуматься о том, почему наша лаборатория печет серьезные, а подчас и выдающиеся научные открытия, словно пирожки.

– К концу этой жизни, – говорил Винсент, – я хочу иметь в своем распоряжении технологии две тысячи тридцатого года. Видите, я мыслю по-коммунистически – любой коммунист должен иметь долгосрочный план работы.

– А вас не беспокоит вопрос о том, какое применение найдут эти технологии после вашей смерти? – поинтересовался я.

– Нет такого понятия – «после моей смерти», – мрачно буркнул Винсент.

Должен признаться, что меня это беспокоило очень сильно. Вспоминая наши предыдущие дискуссии о природе калачакра, я снова и снова задавался одними и теми же вопросами: кто мы, откуда мы взялись и зачем пришли в этот мир? А что, если в самом деле существует бесконечное количество параллельных миров, которые мы меняем своими делами и поступками? Если так, то наши действия действительно должны были иметь более чем серьезные последствия, о которых мы, однако, никогда и ничего не могли узнать. Значит, нельзя было исключать, что где-то существует вселенная, в которой Гарри Огаст в свой пятьдесят пятый день рождения повернул не направо, а налево. А где-то – вселенная, в которой после смерти Винсента Ранкиса постсоветская Россия получила в свое распоряжение технологии, опережающие свое время на десятки лет.


Мир гибнет.

Криста в Берлине.

Миру приходит конец.

Должно быть, дело в одном из нас.


– Мир гибнет, – сказал я.

Шел 1966 год. Мы с Винсентом вот-вот должны были приступить к испытаниям первого реактора холодного ядерного синтеза.

По моему мнению, технология холодного ядерного синтеза могла спасти планету. Она была способна дать человечеству возобновляемый источник энергии, отходами которого были бы водород и вода. Между тем на улицах Лондона лица прохожих были серыми от смога. Над городами висела пелена дыма от сгоревшего угля, запущенные, неухоженные пляжи в окрестностях английской столицы были изгажены пятнами нефти, вытекшей из трюма затонувшего танкера. Через двадцать лет десятки лондонцев должны были умереть от вдыхания воздуха, отравленного разрушенным четвертым реактором Чернобыльской АЭС. Погибнуть должны были и тысячи несчастных, которых назвали «ликвидаторами», – тех, кто тушил пожар на атомной станции, разгребал и вывозил радиоактивную почву, возводил бетонный саркофаг вокруг испускающего смертоносное излучение уранового сердца реактора. Все это было еще впереди, но я знал, что даже тогда, когда это случилось, то есть во второй половине 80-х годов, ядерный реактор холодного синтеза будет всего лишь мечтой. Мы с Винсентом были готовы изменить эту ситуацию.

– Мир рушится, – сказал я, но Винсент вряд ли мог услышать меня в нарастающем жужжании генераторов.

Испытания закончились неудачей. Это означало, что решить одну из главных проблем, стоявших перед наукой в XX веке, в этой жизни нам не удастся. Оказалось, что даже наши с Винсентом возможности не беспредельны. Знание не может заменить мысль гения – оно может лишь ускорить ее полет.

– Мир гибнет, – повторил я.

Мы с Винсентом стояли на галерее, наблюдая, как прототип устройства, над созданием которого мы работали, утаскивают из демонстрационного зала в цех наладки.

– О чем вы? – рассеянно спросил Винсент, изо всех сил старавшийся скрыть свое разочарование.

– Я говорю – мир гибнет. Пройдет не так уж много времени, и моря закипят, а небеса обрушатся на землю. Конец света приближается, причем гораздо быстрее, чем должен. И в этом виноваты мы.

– Вы говорите, как наши друзья из клуба «Хронос». Они ужасные зануды.

– А что, если все это в самом деле из-за нас?

Винсент искоса посмотрел на меня, и я понял, что ошибался – он с самого начала слышал меня, несмотря на шум, создаваемый работающим оборудованием.

– И что из этого? – спросил он.

Через четыре дня я попросил отпуск.

– Разумеется, – сказал Винсент. – Я вас прекрасно понимаю.

Меня подвезли на военном грузовике до Петрока-111. Оттуда на другой машине я добрался до Плоских Прудов. И только тут до меня дошло, что я не покидал лабораторию Винсента в течение целых десяти лет. Окружающий пейзаж за это время стал еще более унылым и неприветливым, чем раньше. От немногочисленных деревьев остались только пни. Мне показалось, что даже разбросанные вокруг жалкие строения выглядели еще более мрачно, чем раньше. Из Плоских Прудов отправлялся всего один поезд в сутки. Городок был не из тех, где нормальный человек мог захотеть задержаться. Водитель отвез меня в дом своей матери. Та накормила меня бобами и рыбными консервами и рассказала все последние местные сплетни. Спать меня уложили под репродукцией картины, на которой был изображен пронзенный стрелами святой Себастьян.

В поезде, идущем в Ленинград, стояла тишина. Шумных юнцов вроде тех, с которыми мне довелось ехать во время моего путешествия на север десять лет тому назад, в вагоне не было и в помине.

На вокзале в Ленинграде, когда я наконец выбрался на перрон, меня никто не встречал. По косому навесу, установленному над платформой, барабанил сильный дождь. Выйдя из здания вокзала, я отправился на поиски ночлега, отметив, что за мной неотступно следуют двое мужчин с поднятыми воротниками пальто. Доведя меня до гостиницы, они остались на улице и дежурили там под дождем всю ночь, прячась в тени здания. За те несколько дней, которые я провел в городе, я научился различать типов, которые, время от времени меняясь, ходили за мной по пятам. Всего их было шестеро. Я придумал им клички – Борис один, Борис два, Тощий, Толстый, Запыхавшийся и Дэйв. Последнего я мысленно окрестил таким образом по той причине, что он внешне был поразительно похож на одного ирландца, Дэйва Эйтона, инженера-экспериментатора из нашей лаборатории. Однажды Эйтон случайно прожег мое пальто серной кислотой и, опасаясь моего гнева, в тот же день раздобыл в магазине точно такое же новое, вышил на нем мое имя и даже попытался сымитировать пятна от кофе и химических реактивов на рукавах и на спине, которые делали мое пальто легкоузнаваемым. Помнится, меня так поразило, сколько усилий было затрачено ради того, чтобы я не обнаружил подмену, что я почти не рассердился. Советский Дэйв заслужил мои симпатии тем, что выполнял свою работу совершенно открыто, нисколько не заботясь о том, чтобы остаться незамеченным. Остальные, особенно оба Бориса, которые были похожи друг на друга как две капли воды, одинаково одевались и даже одинаково двигались, пытались вести за мной наблюдение незаметно. Дэйв же, напротив, не только не пытался маскироваться, но и, поняв, что я его увидел и узнал, широко улыбался мне с другой стороны улицы, тем самым словно бы давая мне понять, что осознает всю бесполезность своего занятия. Наверное, в другой ситуации мне было бы приятно посидеть и дружески поболтать с ним где-нибудь в ресторане – например, послушать его рассказ о том, как и почему он стал работником органов госбезопасности.

В течение нескольких дней я изображал из себя туриста. Как-то раз в одном из немногочисленных местных кафе, где посетителей кормили приготовленной на разные лады цветной капустой, я с удивлением увидел группу британских старшеклассников – разумеется, в компании сопровождающих, не спускавших с них глаз.

– Мы здесь по культурному обмену, – пояснил один из них, с сомнением ковыряя вилкой бледно-зеленую массу у себя в тарелке. – Мы уже проиграли в футбол и в хоккей. Кроме того, мы проиграли в плавании и в легкой атлетике. Завтра мы должны отправиться на морскую прогулку, где, вероятно, нас победят еще и в гребле.

– Вы что же, спортсмены? – спросил я, с любопытством глядя на парня, с которым заговорил, и его приятелей. Все они, на мой взгляд, выглядели чересчур упитанными для молодых людей, серьезно занимающихся спортом.

– Нет, что вы! – воскликнул он. – Мы изучаем иностранные языки. Я отправился в эту поездку только потому, что рассчитывал увидеть Зимний дворец. Да вот беда, вчера вечером Говард выиграл у одного из наших противников в шахматы, и это вызвало целый переполох. В общем, мы попросили Говарда больше не выпендриваться, а то нам вообще ничего не покажут.

Я пожелал всей компании удачи и, попрощавшись, вышел на улицу.

В тот вечер у дверей моего номера меня ждала проститутка. Она сказала, что ее зовут Софья и что ей уже заплатили. Затем с ходу сообщила, что является тайной поклонницей творчества Булгакова и Джейн Остин. После этого она – снова без всякого перехода – попросила меня, как человека образованного, поговорить с ней по-немецки – ей, видите ли, хотелось отшлифовать свое произношение.

Интересно, подумал я, кому пришла в голову идея ее ко мне подослать – советскому Дэйву или Винсенту. Тем не менее, поскольку она казалась вполне здоровой, я решил провести с ней время, дав ей щедрые чаевые.

– Чем ты занимаешься? – спросила она, глядя на свет фар, отражающийся на потолке.

– Я ученый.

– В какой области?

– Я ученый-теоретик.

– Теоретик? – Она рассмеялась, но тут же смущенно умолкла, видя, что я даже не улыбнулся. – И что за теории ты придумываешь?

– Теории, которые объяснили бы все на свете, – сказал я. – Когда я был молодым, я думал, что на мои вопросы ответит Бог. Не найдя ответов у Бога, я стал искать их у людей, но все они отвечали мне: «Расслабься, живи как живется».

– Живи как живется? – переспросила моя собеседница.

– То есть не пытайся изменить то, что изменить нельзя. Жизнь есть жизнь, все живут и умирают. Будь чист в помыслах, не лги, не злословь, не делай другим зла – вот и все. Будь порядочным человеком – этого достаточно.

– Каждый считает себя порядочным человеком, – тихо сказала Софья, прижимаясь ко мне.

– Люди не знают ответов на самые важные вопросы, – снова заговорил я, чувствуя тепло ее тела. – И не хотят знать. Люди хотят, чтобы их оставили в покое и дали им возможность просто жить. Но я хочу знать, ради чего я живу. Люди часто говорят: «Я живу ради любимой женщины» или «Я живу ради детей». Но меня и таких, как я, подобные ответы не устраивают. Человек должен жить, понимая, что его жизнь, его дела имеют последствия. Но я пока не вижу этих последствий. А я хочу их видеть. Я хочу узнать, для чего мы живем, – любой ценой.

Софья какое-то время молчала, а потом с улыбкой сказала:

– Расслабься. Ты говоришь о порядочных людях так, словно быть порядочным человеком – это ничего не стоит. А я считаю, что это – главное. Я не знаю, какие теории ты придумываешь, мистер Ученый. Может, ты создаешь машину, которая сделает всех мужчин добрыми, а всех женщин красивыми. Но только даже если ты придумываешь такую машину, ты, когда идешь по улице, все равно должен, увидев слепую старушку, перевести ее через дорогу. Ты понимаешь, о чем я? Даже если ты придумываешь лекарство от всех на свете болезней, или собираешься навсегда избавить человечество от голода, или хочешь покончить с ядерной угрозой, все равно – надо, чтобы у тебя был порядок не только здесь, но и вот здесь. – Софья сначала легонько постучала костяшками пальцев по моему лбу, а затем приложила ладонь к моей груди. – Потому что без душевной доброты ты будешь мертвым внутри, даже если спасешь все человечество. Человек в первую очередь должен быть добрым и порядочным, а уж потом – умным. Потому что в противном случае получится, что ты, к примеру, не людям помогаешь, а просто придумываешь свою машину.

– Это какая-то совсем не коммунистическая точка зрения, – тихонько прошептал я.

– Нет, как раз самая коммунистическая. Коммунизму нужны именно порядочные люди, душевные, добрые – не по обязанности добрые, а по своей природе, от рождения. Но как раз таких-то нам сейчас и не хватает. Мы убили свои души ради прогресса, вот в чем проблема.


Она ушла вскоре после полуночи. Я не стал ее удерживать и не спросил, куда она идет. Выждав еще какое-то время, я тихо оделся и, перехитрив Бориса Один и Запыхавшегося, которые дежурили у главного входа, через черный ход, никем не замеченный, выскользнул на улицу. Стояла глухая ночь, город был погружен в темноту. Я невольно вспомнил Ричарда Лисла и убитых им девушек. Потом мои мысли приняли другое направление. Ленинград был городом, который в свое время построил русский царь, много путешествовавший по миру и захотевший воспроизвести в своей стране многое из того, что видел за границей. А путешествовал ли по миру Брежнев? Задавшись этим вопросом, я неожиданно для себя вдруг понял, что не могу на него ответить.

Я свернул за угол, потом еще раз и еще. Улицы Ленинграда проложены как по линейке и, как правило, сходятся под прямым углом. Летом в центре города пахнет ряской, которой заросли каналы. В начале лета здесь бывают белые ночи, которые сводят людей с ума. Зимой с первыми снегопадами город становится непередаваемо прекрасным, но затем, когда морозы крепчают, его холодная красота перестает радовать глаз. Я шел, без особого труда вспоминая дорогу, и вскоре, сделав несколько лишних поворотов, чтобы оторваться от возможного наблюдения, оказался перед низкой деревянной дверью местного отделения клуба «Хронос».

Впрочем, если быть точным, я оказался там, где когда-то была дверь, ведущая в помещение клуба. Тот факт, что ее не оказалось в том месте, где я ожидал ее увидеть, поразил меня до такой степени, что я на какой-то момент даже подумал, что моя безукоризненная память меня подвела. Однако, осмотревшись, я понял, что никакой ошибки нет. Тем не менее на месте здания, в котором прежде располагалась городская штаб-квартира клуба, стояло низкое строение на грубом бетонном фундаменте. На стене я увидел каменную табличку с металлической окантовкой, на которой было выбито:

ПАМЯТИ ЖЕРТВ ВЕЛИКОЙ

ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1941–1945 гг.

И это было все.


Члены клуба «Хронос» часто оставляли друг другу послания. Выглядели они по-разному. Это могли быть вставки в справочник «Кто есть кто», адресованные будущим поколениям надписи, выбитые на камнях, стрелки и зашифрованные подсказки, размещенные на водосточных трубах и прочих местах и предметах, зачастую находящихся на виду у всех.

В течение следующих трех дней я жил как самый обыкновенный беззаботный турист – гулял, любовался городскими достопримечательностями, посещал рестораны и закусочные, а по вечерам читал у себя в номере. Однако по ночам я снова, незаметно прокравшись под самым носом у соглядатаев, отправлялся бродить по улицам, пытаясь понять, куда подевалось Ленинградское отделение клуба. Мне удалось напасть на след лишь раз, когда на одном из местных кладбищ я обнаружил могильную плиту, на которой было написано:

ОЛЬГА ПРУБОВИНА, 1893–1953.

КОГДА-НИБУДЬ ОНА СНОВА ВОСКРЕСНЕТ

Под плитой я нашел еще одно послание – на санскрите. Оно гласило:

ЕСЛИ ВЫ ОБНАРУЖИЛИ ЭТО В МЕСТЕ МОЕГО ЗАХОРОНЕНИЯ, ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО МОЯ СМЕРТЬ БЫЛА ВНЕЗАПНОЙ И НАСИЛЬСТВЕННОЙ. БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ, ЕСЛИ НЕ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ С ВАМИ ПРОИЗОШЛО ТО ЖЕ САМОЕ


Глава 50 | Пятнадцать жизней Гарри Огаста | Глава 52